Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов
Углов Николай
Друзья (2)
  • Рейтинг: 0
  • Просмотры: 706
  • Последний визит: 8 дней назад
  • Регистрация: 1 год назад

Стена пользователя

Загрузка...
19 дней назад
#
Годы в шиповках
Очерк из книги «Жить без болезней» — Яндекс Николай Углов, ЛитРес, Амазон, Озон и моб. прилож. тел.

Всю жизнь занимаюсь спортом. Это уже не привычка, это – стиль жизни. Много чего было в спорте, но вспоминается только то, что не даёт мне покоя и сейчас. Начну с армии. В 1959-62 г. служил в Ейском авиационном училище лётчиков. На втором году службы наконец-то приняли в спортроту.
Вспоминаю один день. Закончил кроссовую тренировку, ноги уже не слушались, были «ватными», и «прухи» не было. Это немного расстроило меня:
— «Пробежал – то всего десять километров «фартлека», а что-то «движок не тянет». Скоростного бега было четыре километра, а остальное – так себе: «бег беременной женщины» — и почему-то тяжело. В субботу-воскресенье важные старты – неужели опять проиграю Луговому?»
Володька Луговой – давний мой соперник: рекордсмен и чемпион округа в беге на длинные дистанции. Недавно я пробежал «десятку» (10000м.) за 31 мин.43 сек.,- это чуть выше первого разряда, но до рекорда Лугового (ровно 31 мин.) далеко. Приняв душ и пообедав в столовой, направился в спортроту. В большой казарме уже отдыхали, придя с тренировки, многие спортсмены: футболисты, волейболисты, ватерполисты, легкоатлеты и штангисты – это был центр подготовки лучших спортсменов округа. Большой плакат на стене напоминал атлетам:
— Спортсмен! После тренировки – отдых лёжа в постели, но не сон!
Я (да и все остальные) никак не мог понять, почему нельзя вздремнуть после тяжёлой тренировки: дежурный офицер постоянно находился в казарме и следил за этим.
Увидел, что мой товарищ Алексей уже отдыхает внизу, подвесив ноги на резинках к сетке двухэтажной койки: так делали все легкоатлеты, чтобы ноги лучше восстановились после тренировки. Он спросил:
— Ну, и сколько кусочков сахара тебе дали в обед к чаю?
— Шесть! А что – тебе больше?
— Да нет – также. А вот футболистам дают по двенадцать кусков! А разве можно сравнивать наши тренировки и их пасовочки в мячик. Они же все лентяи. Почему такая несправедливость?
— Футбол все любят, а нашу лёгкую атлетику народ не понимает.

В воскресенье всё так и случилось: и на «пятёрке» (5000м.) и на «полторашке» (1500м.) проиграл Луговому. Тот, радостный и возбуждённый, уезжал на общевойсковые соревнования группы советских войск в ГДР. Протягивая мне руку, он надменно усмехнулся:
— В армии ты никогда не выиграешь у меня! А после армии… Конечно, всё может быть, но ты слабоват. Нет у тебя ключика ко мне!
— Как знать, как знать! Буду искать этот, как ты говоришь, ключик! Может, и найду! Дембель скоро: на гражданке встретимся! Живём-то в одном крае — Ставропольском…
— А знаешь, почему ты никогда не выиграешь у меня? У тебя нет скоростных данных. Моя скорость на стометровке намного превышает твою скорость. При равенстве в тренированности я всегда буду выигрывать у тебя на последнем круге. На финише ты всегда будешь мышью, а я кошкой! Тебе надо тренироваться в марафоне – там скорость особо не имеет значения.
Я это понимал и сам – и это меня расстраивало. Но как повысить абсолютную скорость? Это очень тяжёлый процесс и зависит он от индивидуальных способностей человека. Сам видел: некоторые ребята без подготовки выполняли сразу третий разряд на стометровке, а другим требуется на это год – два.
Всегда недолюбливал Володьку – считал его дерзким, занозистым, чванливым и вероломным. Добавляло апломбу Луговому его постоянное лидерство в беге на длинные дистанции. И это неоднократно подтверждалось на наших совместных стартах. Но с некоторых пор я начал «теснить» чемпиона округа. Володька теперь побаивался меня: он видел, как я самоотверженно тружусь на тренировках, а это когда-нибудь скажется на результатах.
Как-то, заминаясь на газоне вместе с другом Алексеем, рассеяно слушал его:
— Читал, что австралиец Герб Эллиот делает на «полторашке» и миле? Установил феноменальные мировые рекорды! Пишут, что его тренер Лидьярд мучает марафонской тренировкой – 160 километров в неделю по песчаным дюнам! И это для средневика! Живёт с ним в шалаше на берегу моря: молоко, овсянка, бананы, два мешка орехов, бочонок мёда, родниковая вода – вот и всё питание!
— А стайер Мюррей Халберг: другой ученик Лидьярда – что вытворяет? Бегает ежедневно по колено в воде вдоль берега моря на дистанцию тридцать километров. А ведь у него одна рука парализована – висит, как плеть. Вот фанаты!
— Ладно, Николай! Они далеко, а у тебя завтра опять сражение с Луговым – не подкачай.

«Пятёрка» — двенадцать с половиной кругов и «десятка» — двадцать пять кругов на стадионе с некоторых пор стали для меня неотъемлемой частью жизни: практически все субботы – воскресения были соревновательными.
На этот раз решил применить на «пятёрке» тактику Олимпийского чемпиона Владимира Куца – быстрое начало и рваный бег по дистанции. Луговой не ожидал этого и сразу отстал вместе с другими бегунами. Но к концу дистанции он всё-таки достал меня. Пошёл последний круг. У меня темнело в глазах, пот заливал лицо, я прилагал неимоверные усилия, преодолевая последнюю стометровку. Володька с ужасом понял, что проигрывает, и сверхъестественным усилием догнав меня, локтями начал оттеснять меня с крайней дорожки. Я не удержался и выскочил на газон футбольного поля. Судьи дисквалифицировали меня. Чуть не плача, догнал Лугового:
— Ну и сволочь ты! Завтра на «десятке» рассчитаюсь с тобой!
Тот миролюбиво парировал:
— Зря ты это! Сам оступился, а я виноват!
И вот наступил решающий день. Раздалось привычное:
— На старт! Внимание!
Выстрел стартового пистолета и бегуны отправились в далёкий путь. Сразу решил взять высокий темп, измотать Лугового, и не дать ему «приклеиться» на последнем круге к себе. Уже пройдено двадцать кругов и Луговой держится из последних сил за мной вместе с двумя другими бегунами. Вдруг на вираже сзади меня по ноге сильно полосонула боль; я закричал и упал навзничь на траву футбольного поля. Кто-то из бегунов наступил шиповкой в толчее на мою пятку и распорол её: кровь хлынула на траву. Я беспомощно посмотрел вслед стайерам:
— «Конечно, это преднамеренно сделал Луговой – он бежал за мной. Ну и тварь!»
На долгих четыре месяца я выбыл из тренировочного процесса, занимаясь потихоньку штангой в спортзале.

Прошло два года. Мы с Луговым выполнили норматив КМС (кандидата в мастера спорта). Были давно уже на гражданке. Тренер как-то сказал мне:
— Ты читал сообщение в «Советском спорте»?
— Какое?
— Олимпийский чемпион и рекордсмен мира в беге на 800 метров новозеландец Питтер Снелл опять приступил к длительным пробежкам по песчаным дюнам и бегу по колено в воде вдоль берега океана.
— Но он же, писали, уже прекратил соревнования?
— Да нет, как видишь. А к чему я это тебе говорю? Недаром эти великие бегуны тренируются с отягощением. Хочешь выполнить норматив МС (мастера спорта)? Я попросил одного знакомого портного: он сшил три пояса и набил их песком – всего восемь килограмм. Будешь одевать их на тренировку.
С тех пор я перепоясывался поясами с песком, как «пулемётными лентами», и терпел возросшие нагрузки.

В сборную края по лёгкой атлетике недавно попали две новые девушки – Мила и Юля. И надо же так случиться! Мы оба с Луговым «положили глаз» на стройную, синеглазую, белокурую красавицу — средневичку Милу. Она особо не выделяла никого из нас, благосклонно принимая наши ухаживания. Сборная команда края в то время постоянно разъезжала по разным городам, и приходилось всем жить вместе в гостиницах. Мила обедала в ресторанах за одним столом поочерёдно с каждым из нас. Она ходила на прогулки по городу, парку, в кино поочерёдно с нами. Вместе втроём – никогда! Зная наши неприязненные отношения, старалась сгладить их. Мы же ещё больше злились друг на друга и на неё за то, что она не выделяет никого из нас.
Любовь к девушке ещё более усилило наше соперничество. После неприятного случая с травмой пятки я старался избегать совместных стартов с Луговым. Тренер благосклонно разводил нас по разным забегам.

В Вильнюсе проводился профсоюзно-комсомольский кросс ДСО «Труд», где всё-таки состоялась наша дуэль. Была поздняя осень, дул сильный ветер. В белых трусах поверх трико (так тогда бегали в холодную погоду) я возглавлял весь забег на пятнадцать километров – уже был уверен в победе. Коренастый Володька пристроился вплотную к моему левому плечу, скрываясь от сильного ветра. До финиша оставалось меньше километра, а Луговой всё никак не отставал и сопел за моей спиной. Я начал отходить вправо на метр, два, три, пять, уступая лидерство настырному Володьке. Злился, поняв, что могу опять проиграть на финише, и мне хотелось отдышаться за спиной Лугового, посмотреть – устал ли он? Но Володька так и не вышел вперёд, и на последних метрах, «клюнув головкой», чуть опередил меня. Я чуть не заплакал от досады. Когда вручали медаль и серебряную статуэтку Луговому – он надменно шепнул мне:
— Я же тебе говорил: ты никогда, запоминай, никогда не выиграешь у меня!

Тренер, разбирая этот забег, очень ругал меня:
— Ты, вижу, уже сильнее Лугового, а проиграл из-за неправильной тактики. К чему было возглавлять весь забег на пятнадцать километров, терпеть и принимать на себя весь ветер? Другим дал бы полидировать.
— Но абсолютная скорость у него выше! Как выиграть у него?
— Очень просто! Будем эту зиму отрабатывать финиш! На следующий год ты будешь не только обыгрывать Лугового, но, главное – ты должен стать мастером спорта! У тебя три скоростные тренировки в неделю на повторных отрезках. Последние два отрезка – в полную силу, как бы тебе не было тяжело! Допустим, задание 20х400 по 65 сек (двадцать раз по четыреста метров по 65 секунд каждые). Последние два отрезка ты должен выбегать из минуты! Если задание — интервальные отрезки 10х1км (десять раз по километру за 2 мин. 50сек, то последние два отрезка – по 2мин. 35 сек!) Давай работать!
— В конце тренировки показывать такие скорости? «Движок» и ноги не потянут! Это же будет ужасно тяжело! Смогу ли?
— А как ты думаешь выигрывать? Более того – все тренировки будешь заканчивать тремя «сотками» по максимуму! Сейчас наступает такое время для средневиков и стайеров, когда при равенстве в тренированности большого числа спортсменов – всё будет решаться на последнем круге!
С этой поры я неукоснительно соблюдал установку тренера – трудился неимоверно, преодолевая себя. Прошёл ещё один год.

И, вот он наступил – главный старт сезона! В Киеве только прошёл дождь, и гаревая дорожка была довольно вязкая. Настроение у меня было боевое: хорошо выспался – никакого «мандража», как это бывает практически у всех перед стартом. Тренер, как условились, «вёл по мастеру», и я особо не обращал на других бегунов внимание – мне приходилось опять лидировать.
Луговой давно отстал, да и не до него мне теперь. Двадцать три круга позади. У меня оторвался номер (первый!?!) на спине и неприятно хлопал, болтаясь; вся спина и голова были уже чёрными от влажной раскисшей гари, летевшей от шиповок при захлёстах стопы. Темнело в глазах, и я стонал: «терпеть, терпеть, терпеть!» А тут ещё болельщики, собравшиеся на главной – западной трибуне на предстоящий футбольный матч, орали:
— Первый! Не подкачай! Нам за тебя, если победишь, поставят ящик пива!
Пробегая мимо восточной трибуны, услышал другой грубый крик:
— Эй, длинный! Выиграй! Я на тебя поставил бутылку!
Натужно улыбнувшись, подумал:
— «Да – это менталитет футбольных болельщиков! Явно не знатоки лёгкой атлетики! Им бы только «нажраться»!»
Тренер за шестьсот метров до финиша, выбежав на бровку, показал мне ладонь вниз, т. е. от нормы мастера спорта отставание пять секунд! И сразу же меня обошли четыре спортсмена! В висках у меня стучало, я терпел и хрипел, стараясь «поймать» убегавших:
— «Держаться, держаться, не отставать!»
И вот он – ПОСЛЕДНИЙ КРУГ!!! Тренер вдруг так заорал, выскочив на дорожку, что его, наверное, услышали в городе:
— Николай, съешь их! Ты можешь! Ты должен! Ты готов! Съешь всех!
Я встрепенулся! Что-то взыграло внутри меня! Откуда только взялись силы? Достал и обошёл одного за другим всех спортсменов! На последней сотке – никого! Трибуны неистовствовали. Уже перед финишной ленточкой, которую спешно натягивали судьи, легко обогнал Лугового на целый круг! Тренер, обнимая меня, и чуть не плача, кричал:
— 29 минут 36 секунд! Ты – мастер спорта!
Счастливая Мила подбежала, целуя меня в щёку. Прошептала тихо в ухо:
— Теперь я твоя! Давно выбрала тебя, но дала зарок, что скажу об этом, когда выиграешь у Лугового.
Я растерялся, неловко топтался на месте, о чём-то сумбурно заговорил.
Мы начали встречаться с Милой. Правда, пока не целовались на свиданиях. Но, видно, судьба распорядилась по-своему. Родители Милы добились вызова в Израиль, и мы расстались. Расстались навечно.
Чтобы как-то заглушить боль от потери любимого человека, неожиданно даже для себя, женился на девушке, которая была весьма далека от спорта.
Тренироваться продолжал, несмотря на протесты жены. В 1966 году вместе с другом — Витькой Аносовым мы от сборной Ставропольского края приехали в Орехово-Зуево. Очень понравился маленький уютный, зелёный городок. Жили в дешёвой гостинице, тренировались в лесу и на шоссе. Постоянно шли тёплые летние дожди, накапливалась усталость после длительных и интенсивных тренировок, терзали мысли о доме и семье.
В 1965 году родился сынишка Миша. Понял уже через несколько месяцев, что сделал глупейшую ошибку в жизни! Ни особой любви не было, ни желания. Жена оказалась сварливой, скандальной. Жизнь превратилась в ад! Развестись-то можно спокойно, но… сынишка. Как теперь его бросить? Сам прожил всю жизнь без отца и знал, что это такое:
«Нет, ни за что! Я не должен допустить безотцовщины! Сам натерпелся! Мой сын будет жить при отце! Буду терпеть супругу до совершеннолетия, а там…. посмотрим».
Как-то Витька предложил мне:
— До старта ещё две недели. Вечерами делать нечего. Пойдём сегодня на танцы?
— Ты-то холостой! А я…
— Ну и что? Не жениться же я тебя зову. Просто проведём время.
С неохотой согласился. На танцплощадке были … одни девушки! Это был город ткачих. Ребят совсем мало. Их сразу заметили. Я до этого никогда не ходил на танцы и совсем не умел танцевать. Из радиолы полилась знакомая песня в тон происходящему на танцплощадке:
Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы
И щёки девушек горят, с утра горят румянцем.
Пришли девчонки — стоят в сторонке, платочки в руках теребя.
Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят.
Когда объявили «Белый танец», к нам сразу кинулись несколько девушек. Я покраснел, неловко топтался, и никак не мог выбрать из пяти претенденток напарницу. Наконец, решился и, не глядя в лицо, начал передвигать ногами, смотря в пол, с какой-то красивой девушкой в цветастом платье. Разговорились. Зовут Люсей. Весь вечер протопал-протанцевал с Люсей, постоянно извиняясь за свою неуклюжесть.
Теперь меня тянула какая-то сила вечерами на танцы. Танцевал только с Люсей. Она ненавязчиво учила танцевальным движениям. Витька тоже начал встречаться с одной девушкой. Две недели пролетели, как один день.
Старт. Люся пришла болеть за меня. Да где там! Более пятисот участников! Я был только в первой сотне – пробежал 30км. за 1час 50 минут.
Расставаясь, обменялись с Люсей адресами. Уж что случилось со мной — сам не знаю. Я соврал Люсе, сказав, что не женат, и дал адрес в Кисловодске Хотнянского Юры – своего друга по тренировкам. Зачем, так и не решил. На что надеялся – непонятно!
С тех пор Юрий регулярно приносил мне письма на тренировку от Люси. Она писала очень пространные письма, признавалась в любви, ждала меня. Я, прочитав их, тут же рвал, чтобы не увидела ревнивая супруга.
На следующий год уже рвался в Орехово – Зуево, интенсивно тренировался и легко выигрывал предварительные старты, чтобы попасть туда на соревнования. По приезду вечером опять спешил к Люсе на танцплощадку – мне уже начали нравиться танцы.
Голос Майи Кристалинской из радиолы звал нас на вальс – эту песню прокручивали несколько раз:
Подмосковный городок, липы жёлтые в рядок,
Подпевает электричке ткацкой фабрике гудок.
Городок наш ничего, населенье таково –
Незамужние ткачихи составляют большинство…
Вот уже третий приезд в Орехово-Зуево. Радостная встреча с Люсей. Я полюбил девушку. Метался, не зная, что предпринять. Видел и чувствовал, что она тоже искренне любит меня. Постоянно мучила мысль:
«Зачем всё это затеял? На что надеюсь? Бросить семью? Нет — сил не хватало! Обмануть Люсю? У меня даже в мыслях этого не было! Смешно сказать: женатый человек – но я так и не решился даже её поцеловать».
Так для чего развёл эту канитель? У меня не было ответа.
В четвёртый раз пробежал «тридцатку» за 1 час 41 мин. и был в первой шестёрке. Я был вне себя от радости! По положению, в этих стартах участвовали десятки, если не сотни мастеров спорта со всего СССР, кандидаты в МС и перворазрядники. Призёры шестёрки на таких массовых и престижных всесоюзных соревнованиях становились автоматически мастерами спорта! Люся поздравила первой меня.
Последний вечер провёл с Люсей до глубокой ночи. Взявшись за руки, мы долго гуляли по городку, сидели на скамейке в парке. Она молчала, вздыхала, нежно смотрела на меня, требуя взглядом высказаться. Но я не знал, что делать.
Через неделю после приезда в родной город, ко мне прибежал встревоженный Юра. Протянул телеграмму:
— «Я не могу больше так! Выезжаю к тебе в пятницу! Твоя Люся».
Я ужаснулся:
— «Сегодня среда! Что делать? Я же тоже люблю её! Она первая решилась на это! Что же, что же предпринять? Я всё-таки подлец! Для чего обманывал её почти четыре года? Для чего «тянул резину»? Она надеялась, она ждала, а я нагло обманывал доверчивую девушку. А тут жена, как назло, вроде угомонилась – хочет второго ребёнка родить. Нет! Сын должен быть с отцом!»
Побежал на почту. Не скрывая слёз, дал телеграмму:
— Люсенька! Если можешь, прости, прости, прости! Я ЖЕНИЛСЯ!
Итак, я предал свою любовь, и постоянно в течение долгих лет просил у Бога прощения. А жизнь в семье становилась всё хуже и хуже. С трудом дотянул до совершеннолетия сыновей и ушёл из семьи.
И всё-таки Бог простил и услышал меня! Вторично женился на прекрасной женщине – доброй, порядочной. Живём уже многие годы, радуясь друг другу. Отработал 45 лет в домостроительном комбинате. По-прежнему тренируюсь в Кисловодском парке.
Накануне Нового года встретил в парке знаменитую прославленную спортсменку, и хочу отдельно описать этот удивительный день.

Всю ночь перед этим дул сильный ветер, и я часто просыпался от шума виноградника, лежавшего на металлической сетке, прикреплённой к решётке окна моей спальни на втором этаже дома. Это было удивительно для курортного городка – летом и осенью ветер здесь был редкостью. Но теперь всё поменялось. Я спросонок пробормотал:
— Что-то творится в природе! Скоро будем жить, как на берегу океана, где постоянно ветер. Сочинская Олимпиада… насверлили дырок в горах – наделали тоннелей. Всё оттуда – природа мстит!
Утром, не выспавшись, не стал делать зарядку и с досадой вспомнил, что сегодня, вдобавок – день обязательной тренировки. Подумал:
— «А может, пропустить? Да нет. Не та причина. Посмотрю. Думаю, разойдусь».
За долгие годы так привык к почти ежедневным тренировкам, что и не мыслил жизни без них. Записывая километраж тренировок в пухлый дневник, я уже «заканчивал третий виток вокруг земного шарика». Только веская причина могла нарушить мой тренировочный цикл.
С первого этажа дома донёсся густой запах ароматного кофе и сразу же жена позвала:
— Николай! Завтрак готов!
Кушая овсянку, со вниманием смотрел на жену, которая рассказывала:
— Ты слышал, что творилось ночью? У меня в спальне оконный отлив разболтался от ветра и не давал спать всю ночь. А ты как?
— Нинок! Тоже плохо спал. Чёрти что творится в нашем Кисловодске! Ветры пошли частые… и вообще, климат испортился.
— Может, не пойдёшь на тренировку сегодня?
— Да нет – поеду. Да и ветер утихает.
Наш разговор плавно перетёк в обыденную плоскость – Украина, Сирия, санкции, политика, цены на рынке. Я очень любил эти утренние разговоры за чашкой кофе с любимой женой. Много лет мы жили дружно, любили и заботились друг о друге – и это было великое счастье в нашей семье. Да и что может быть лучше на свете, чем лад и покой в семье?
Ветер практически утих.
Открыл окно в своей спальне и засыпал семечками кормушку для птиц. Очень любил маленьких птичек: воробышков, синичек, зябликов и дубоносов, ставших гостями моей кормушки уже многие годы. Семечки для птичек мы с женой покупали на оптовом рынке в Пятигорске сразу на год: два-три мешка.
Часов к одиннадцати, как всегда, раздался длинный непрерывный звонок в калитку и весёлый крик:
— Когда поставишь домофон?
Это приехал играть в шахматы старый приятель Владимир – полковник в отставке. Дом сразу наполнился шумом и весельем:
— Привет, старикан!
— Сегодня играем только десять партий! Я спешу! Счёт будет 10:0!
Я очень рад этим визитам друга и тоже подыгрывает:
— В чью пользу?
— Конечно, в мою! – парирует бравый полковник.
Он ожесточённо стучит шахматными фигурками по доске – того и гляди, что разломает их. Азарт ему не помогает и он частенько из-за этого проигрывает. Шум, крики, шутливые угрозы друг другу со второго этажа вынуждают Нину иногда закричать снизу из столовой:
— Вы, чудики! Угомонитесь! Седые – не стыдно?
Ближе к часу дня выпил стакан крепкого чая с шоколадкой, переоделся в тренировочную форму и выехал из дома на машине. У санатория «Красные камни» привычно припарковал её. Правда, еле нашёл место, т. к. вся площадка была занята свадебным кортежем. Гремела музыка, молодёжь веселилась, раскупоривая шампанское. Часть их, вместе с молодожёнами, пошла в гору к барельефу Ленина. Закрыв машину, побежал трусцой, разминаясь, по асфальтовой дорожке мимо Красных камней. Отдыхающие с интересом смотрели на молодожёнов. Один из них жестом попросил меня остановиться и спросил:
— Это что – у вас такой обычай?
— Да нет – никогда не было такого! Свадьбы ездили обычно к Журавлям, на Кольцо – гору и на Замок коварства и любви. А сюда? Нет – нет! Рассказывали: раньше один Зюганов, когда приезжал отдыхать в этот санаторий, приходил к барельефу и долго стоял перед ним – молился что ли? А теперь экскурсоводы стали водить группы сюда и вот ещё свадьбы стали ездить.
Дорожка повернула в глухую часть Кисловодского парка. Я очень любил этот двухкилометровый круг в сосновом бору. Теперь здесь очень редко ходили курортники — ни я, ни отдыхающие не мешали друг другу. Грунтовая дорожка вьётся, постоянно петляя, среди вечнозелёных сосен. Дыхание моё участилось, лицо зарозовело, настроение улучшалось с каждой минутой и мышечная радость от тренировки так и пёрла изнутри. Из-за поворота показались две женщины с палками для ходьбы. Тропинка была узкой и я загодя крикнул:
— Дамы! Дорожку!
Те охотно подвинулись и прокричали:
— Физкультпривет!
Я весело ответил и пошутил:
— Привет, привет! Где лыжи потеряли?
Женщины, было, растерялись, но затем прыснули:
— Это скандинавская ходьба!
С некоторых пор в Кисловодске начали практиковать среди курортников эту ходьбу с палками. Многие местные жители тоже подхватили эту привычку. Я, как бы сказать, с лёгким пренебрежением («распечатал» уже восьмой десяток лет, но для меня не составляло особого труда пробежать 10-15 километров кросса) относился к этому модному увлечению среди отдыхающих. Затея вроде полезная для пожилых, но когда идут люди, да зачастую молодые, волоча эти палки по земле, то – какая от этого польза? Палками надобно энергично отталкиваться и быстро идти в гору, а так… маята одна!
Ещё один тягун, и вот открывается великолепный вид на город, санаторий МВД «Эльбрус» и «Родник». Здесь, как всегда, тянет ветер, и я ускорился, стараясь пробежать быстрее этот отрезок. На повороте из кустов раздался страшный шум и писк (я даже вздрогнул): это две крикливые сойки, дрозд, сорока и белка не поделили что-то.
В этой роще висит много скворечников с ещё советских времён, но они с девяностых годов больше никогда не заселялись скворцами, т. к. алтайские белки, которых завезли в Кисловодск, вытеснили их. Я очень любил скворцов (это увлечение пошло из детских лет в Сибири, где у меня в деревне было больше всех скворечен – одиннадцать!), но они навсегда покинули Кисловодск.

Подбегая к асфальту, уже на выходе к Первомайской поляне, меня окликнули:
— Привет, Николай!
— А – а — а! Привет, привет!
Это старый знакомый Виктор — грузный, седоватый, бывший первый секретарь горкома партии, затем мэр города, а потом даже бывший министр в правительстве края, энергично вышагивал по дорожке. Я приостановился, протягивая руку. Для старого партийца я — человек демократических убеждений — постоянный «раздражитель», и он не может не «укусить» меня:
— Как здоровье, Николай? Вот вы, демократы, что наделали? Нашей страной теперь пытаются командовать негр и толстая немка.
— Виктор! А где ты видишь демократов у власти в России? Назови мне у нас хоть одного главврача санатория — не коммуниста? А в Ставрополе? А в Москве? Везде у власти бывшие коммунисты. Нет! В России ничего не меняется: у нас по-прежнему советская власть!
— Слушал Послание Путина? Не смейся — всё будет хорошо.
— Послание — кому? Элите? Это Послание в …никуда! Второе десятилетие заканчивается, а он всё говорит, говорит, а жизнь народа всё время ухудшается, коррупция растёт.
— Николай! Ты был недоволен советской властью, теперь демократической! «Вас – Ивановых, не разберёшь!»

Обменявшись с партийцем ещё парой колких фраз (но мы всё равно уважали друг друга), и пожав ему руку, побежал дальше.
Вдалеке мелькнул на горе ресторан «Красное Солнышко» и я втянулся в «тёщин язык» — так называют спортсмены длинный подъём — тягун на маршруте 2Б. Вдруг из кустов выбежала маленькая худенькая лисица — она давно живёт в парке и не боится отдыхающих, выпрашивая у них пищу. Я пробормотал:
— Ну что ты, дурочка! Нет у меня для тебя ничего. Жди сердобольных бабок. Они кормят в парке кошек, собак – и тебе достанется.
Навстречу попалась чуть пьяная компания отдыхающих. Одна женщина весело закричала:
— Товарищ спортсмен! Мы правильно идём на «тропу Косыгина»?
Такие вопросы не впервой задавались в парке мне, и я не мог не остановиться:
— Друзья! Вас много и поэтому пару минут пожертвую своей тренировкой, чтобы вы знали правду. Косыгин был, извините, такой же лентяй, как и все члены Политбюро. Спортом наши вожди не занимались – больше «литрболом». Они все только любили охоту, где пили водку и, извините, жрали шашлык! Я всю жизнь бегаю в Кисловодском парке – и в молодости, и в старости. И никогда не видел здесь Косыгина. И, вообще, вы можете себе представить премьер – министра огромной страны, чтобы он ходил по глухой тропе вдали от города и без охраны? Тропа называется Туристской, и я бегу туда. А вам инструкторы просто «вешают лапшу на уши».
Конечная моя цель – хрустальный родник чуть дальше и ниже Малого Седла. Иногда я, правда, бегал и до Большого Седла, но в этот раз остановился здесь. Всегда прибегал сюда под развесистый куст ракиты, пил чистейшую родниковую воду и пару минут отдыхал на широкой скамье со спинкой. И всё это великолепие сделал один благородный человек! В массивную железобетонную плиту была вмонтирована трубка с текущей водой и медная табличка с надписью:
— «Сей родник соорудил влюблённый в город и Кисловодский парк гражданин Лебедь М.Ф.»
В такие минуты всегда вспоминал с благодарностью этого замечательного человека, оставившего о себе память на десятилетия.

Назад бежать очень легко – под горку. Мелькнула внизу правительственная дача. С лёгким волнением издали посмотрел на строящиеся корпуса тренировочной базы на Малом Седле. Подумал:
— «Как хорошо, что в Кисловодске строят современнейшую олимпийскую базу! Нам не удалось тренироваться в молодости в нормальных условиях – пусть будут хоть наши потомки по-человечески жить, и тренироваться у нас! Сколько мне Бог даст жить – все соревнования там буду посещать».
Легко побежал вниз по своей любимой Туристской тропе, приближаясь к трём грандиозным пещерам. Эти древние пещеры давно тревожили меня — уже не один раз часть из них обваливалась. Три года назад одна молодая женщина, фотографируясь, сорвалась со скалы и разбилась насмерть. Беспечные толпы отдыхающих не видели опасность, угрожавшую их жизням, и всегда долго фотографировались внутри сырых пещер, стены которых постоянно шелушились и отваливались. Пробегая мимо большой трещины, скрытой травой и мелким кустарником, опасливо посмотрел вверх и подумал:
— «Курортники не замечают эту трещину – а от неё скоро здесь будет обвал! Плохо, что в городе нет настоящего хозяина, влюблённого в наш замечательный парк. Я бы все эти проходы к пещерам закрыл и обошёл бы лёгкими висячими мостиками на канатах, закреплёнными от раскачивания. Недорого и сердито! С них бы курортники фотографировали пещеры – и никакой опасности для жизни!»
На этот раз я решил бежать до Нарзанной Галереи, чтобы выпить нарзану. Заодно проверить слухи, что «нарзан стал не тот, крепость и газированность уменьшается из-за безалаберного строительства в центре города и т. д.»
В Нарзанной Галерее было, как всегда, много отдыхающих – гул голосов, гомон и игры детей, шум фонтана у белоснежной статуи девушки в бассейне. Вдруг я вздрогнул: рядом в кружки наливали доломитный нарзан две красивые молодые женщины. Я не сдержался, почти крикнув:
— Света! Мастеркова?
Белокурая красавица выпрямилась, посмотрела на меня и засмеялась:
— Да, я! Откуда вы меня знаете? Наверное, по моей телепередаче?
— Да ну! Видел раз, но не смотрю подобные передачи! Вы — олимпийская чемпионка в беге на 800 и 1500 метров! Рекордсменка мира в беге на 1000 метров! Притом рекорд не побит и сейчас – ему уже скоро будет двадцать лет! Я сам люблю эти дистанции – выступал много лет на них в молодости (был мастером спорта) и на ветеранских соревнованиях, да и вообще — всю жизнь занимаюсь бегом.
— Ну, в таком случае, коллега, выпьем на брудершафт этот ваш великолепный нарзан!
И она шутливо подняла полный стакан пенящегося напитка. Я с радостью подхватил тост и, чокнувшись кружками с великой бегуньей, взял её руку. Обменявшись ещё несколькими фразами со мной, Светлана Мастеркова растворилась в толпе отдыхающих
Дома, отворяя ворота гаража, меня встретила жена:
— Ну как тренировка? Что это ты такой радостный? Кого-то встретил?
— Да нет, Ниночка! Была обычная тренировка. Но встретил я, действительно, необычного человека. У меня сегодня праздник! Я в шоке!
И я восторженно рассказал жене о встрече со знаменитой гостьей из Москвы…

Загрузка...
28 дней назад
#
Маленький охотник
отрывок
«Сибирские рассказы» — Яндекс Николай Углов, ЛитРес или Амазон, Озон, а также на моб. прилож. тел.

Разве можно забыть трепетные минуты охоты в детские годы в сибирской тайге?
Вспоминаю несколько случаев.
… В конце зимы мы с братом пошли в лес вместе с другом Костей проверять петли на зайцев. Знал бы я, что это новое увлечение станет одним из главнейших в моей детской жизни! Костя должен был проверить петли на зайцев, поставленных его старшим братом Петром в условленных местах.
Был хороший чудесный денёк. Разгорячённые, мы бежали по насту, иногда проваливаясь в снег. В лесу, оказывается, полно заячьих следов. Туда, сюда стёжки следов. И вдруг они объединяются в настоящие утоптанные тропы! Я удивляюсь:
— Костя! Здесь что? Целые стада зайцев бегали? Ни хрена себе! Даже вес человека тропа выдерживает. Куда же они бегают по тропам?
Он важно комментирует:
— А ты присмотрись внимательней. Зайцы, почему стараются бегать по тропам? Снега – то под два метра. Бежать тяжело. Они как люди — по тропинкам, да по дорогам больше – так быстрее до цели добежишь. А тропы ведут в молодые осинники, да к окраинам деревни – к гумну, к сену, к скотным дворам.
Вдоль таких троп и поставил петли из проволоки Петька. Бежит тропа рядом с деревцом или под согнутой коромыслом веткой. Вот привязывает, настораживает к ней из стальной проволоки Иван круг размером с хорошую сковородку. И чтобы круг был по центру тропы и сантиметров на десять выше её. Предварительно петлю надо прокатать куском коры осины, чтобы отбить запах человека. И лыжня не должна пересекать тропу и идти надо параллельно. Привязывать петлю надо осторожно, стараясь еле — еле дотянуться до неё, чтобы не отпугнуть лыжней зайца.
Ночью бежит заяц кормиться из леса на гумно, или в осинник — и влетает в петлю! Бьётся, бьётся зайчишка, пока не открутит проволоку или задохнётся. На следующий день ты его, мороженого, и подбираешь! Здорово придумали люди! Костя учит:
— Если на следующий день не придёшь — зайца съедят обязательно лисы. Они по нюху его находят. Хотя иногда и волки, росомахи могут съесть. Они изредка забегают в наши леса, особенно в холодные зимы.
Костик еще много нового нам рассказывает. Проверили уже девять петель – ничего! И вдруг видим — на месте последней, дальней петле вытоптан целый круг. Друг злится:
— Вот чёрт! Открутил петлю! Здоровый беляк видать был!
Мы подошли. Круг вытоптан основательно. Весь жёлтый от мочи зайца. Бедолага! Видать, не сладко досталась ему свобода! И вдруг Костя радостно закричал:
— Здесь он! Вон куда он забился! Попался, голубчик!
И впрямь — заяц залез под корягу так, что его практически не видно было, а натянутая, как тетива, проволока врезалась в снег, и её тоже не было видно. Нашему восторгу не было предела! Мы разглядывали задушенного беляка, ощупывали, рассматривали его острые зубы и когти, гладили мягкую шерсть, удивлялись странному лесному зверю. Константин захлёбывался от радости:
— А какое мясо у зайца вкусное! Лучше зайчатины с калиной нет ничего на свете! А шкурка! Шапку мать сошьёт мне!
До весны мы бегали с другом еще три раза проверять петли, но каждый раз их заметало пургой и ничего не попалось. Но мы загорелись охотой на зайцев! Решили за лето заиметь свои лыжи, запастись проволокой, наделать петель и в будущую зиму самостоятельно ловить зайцев….
… Наступала зима, и мы с нетерпением ждали первого снега. За лето мы достали лыжи и немного проволоки для ловли зайцев. Мать купила у кого-то ещё крепкую пару лыж для брата, а мне досталась разнобойная пара от двух поломанных лыж. Одна лыжа была охотничья, широкая и массивная, с чуть загнутым носком, а другая беговая, узкая, длиннее охотничьей на полметра, и с высоким загнутым носком. Но я был рад и этим лыжам. Впервые в жизни у меня были настоящие фабричные лыжи, хоть и в разнобой. Мы очень бережно относились к своим лыжам, боясь их поломать. Никогда не катались на них с горок на реке, а только ходили по лесу, следили за креплением, надраивали воском, на лето хранили особым образом. И этих лыж нам с братом хватило на четыре долгих зимы! Мы, каждый по себе, втайне готовились к ловле зайцев. Я спрашивал:
— Сашка! Ты уже петли изготовил? Сколько у тебя?
— Сколько есть — все мои!
— А у меня аж четыре петли, правда, две со скрутками!
Брат всё скрытничал, но вот и он объявил:
— У меня восемь петель из хорошей серой, тонкой, сталистой проволоки и ещё одна — из толстой медной!
Я был сражён. Ну, братуха! Где-то достал и не сказал! Огорчённо съязвил:
— А я всё равно первый зайца поймаю! Не в количестве дело! Вон, Суворов, побеждал врагов не числом, а уменьем!
И вот, наконец, к ноябрьским праздникам снег пошёл всё больше и больше, всё гуще и гуще. Неделю не могли выйти из дома из-за сильного снегопада и, наконец, он прекратился.
Первый день охоты на зайцев запомнил на всю жизнь! Тысячи и тысячи раз вспоминаю в подробностях этот день и, кажется, что это всё вернётся, если только сильно захотеть, что это ещё всё повторится!
Но никто и ничто не в силах остановить неумолимый бег времени – это банальная истина! Как чистым снегом заметает следы на пороше, так время заметает наши детские годы. Неумолим бег времени — всё растает и исчезнет, как лёгкая дымка!
Как только угомонилась снежная круговерть, схватил свои четыре петли и побежал в сторону Большого омута на реке. В полукилометре от дома, сразу за крайней избой, в перелеске, примыкающем к огородам, поставил все четыре петли. Следов зайцев было много, но троп ещё не было, и я ставил петли в тех местах, где хоть два-три раза пробежал заяц. До сих пор отчётливо помню те четыре места! Одно под корягой, где казалось, так уютно, и заяц обязательно пробежит ещё раз здесь. Другое место тоже необыкновенно удобное — между двумя высокими снежными кочками, на одной из которых росла небольшая берёзка. Уж здесь-то заяц никак не минует этот узкий коридор-проход! Ну, а третье место ещё великолепнее – прямо под молодой, вкусной для зайца, осинкой, защемлённой верхушкой в снегу и согнутой дугой. А о четвёртом месте и говорить не надо — так оно было надёжно! Это была уже почти что тропа — так много пробежало зайцев по ней, и тропа вела к скирдам и гумну. На это место я больше всего надеялся! Прибежав домой, заметил Костю и брата на лыжах — они тоже готовились ставить петли. Закричал радостно:
— А я уже поставил петли! И в каких местах! Просто чудо!
— Где?
— А сразу за деревней в перелеске!
Костик захохотал:
— Ты бы ещё поставил на своём огороде! Вон, посмотри, у вас полно следов. И к жердям легко привязывать петли… Но заяц-то не поймается.
— Это почему?
— Да потому, дурень, что заяц ловится, когда быстро бежит и ничего не видит. А здесь он тихо и осторожно прыгает. Всё-таки деревня и собаки.
Я разозлился:
— Не учи учёного, поешь говна толчёного! Откуда ты это знаешь? Посмотрим, кто поймает первым. А вы — куда поставите петли?
— Надо петли ставить подальше от деревни — так учил меня старший брат. Он — то зайцев половил… Мы пойдём вон туда — в сторону Косарей.
Эту ночь почти не спал, метался и вскакивал. Мать и отчим смеялись весь вечер, глядя на моё взволнованное лицо. Отчим весело скалился:
— Ну, матря, завтресь все зайцы будуть у нас! Печкя — то не шаит, а углёв много надо — зайчатину жарить!
Я не обращал внимания на шутки отчима и мечтал:
— А вдруг во все четыре петли попадут зайцы? Я же не донесу четверых. Может, завтра брата взять на проверку петель?
Долго не мог заснуть, ворочался. Мне представлялся тихий ночной лес и осторожный белый заяц, крадущийся по тропе. Вот он увидел мою петлю и прыгнул в сторону.
— «Эх, надо было меньше следить лыжами!»
Только начал засыпать — почудился крик зайца, попавшего в петлю.
— «Ведь перекрутит проволоку, оторвёт! До утра далеко, может, побежать сейчас, ведь недалеко?»
Промаявшись, я всё – таки задремал и мне приснился сон:
Бегу на лыжах, отталкиваюсь поочерёдно палками. И вот я уже лечу по воздуху! Как здорово! Чуть коснулся земли лыжей – мощный толчок, и опять я лечу далеко, далеко! И так долго, долго прыгал, летал над родной деревней, над лесом и вдруг сверху вижу – в петле скачет, бьётся заяц. Подлетел к нему, пытаюсь схватить, а заяц смотрит на меня, два передних больших зуба всё увеличиваются и увеличиваются. И голова стала большой, как у лошади! Оскалил два своих огромных зуба и как заржёт заяц!
В страхе вскочил с печи! Всё тихо в избе. Тикают ходики, сладко спит спокойный брат, да и мать с отчимом. Ну и сон, думаю! К чему бы это? Кажется, светает. У меня уже нет дальше сил терпеть! Тихонько, чтобы не вспугнуть чуткую мать, встаю, одеваюсь и выхожу. Ещё ночь, морозит, надеваю лыжи, кликнул собачку. Она недоумённо смотрит на меня, затем всё же подчиняется, вылезает из тёплого сена и потягивается. Прошёл по улице, лыжи страшно скрипят, боюсь, разбудят людей. Но слишком рано ещё, даже собаки спят, не отзываются. За крайней избой стало страшно – лес тихий и чёрный, каждый звук слышен. Думаю:
— «А вдруг волки?»
Правда, успокаиваю себя:
— «Говорят, они очень редко забегают в наши края — не нравится им болотистая низменность».
Иду тихо-тихо, стараясь не шуметь, а сердце бешено стучит:
— «Вот оно, началось! А если заяц ещё живой в петле сидит, что я буду делать? Говорят, они сильно сучат задними длинными ногами и могут поранить. А вдруг все четыре зайца в петле живые? Вот проблема будет — как их донести четверых, да ещё живых?»
Подхожу к первой петле – сердце готово выскочить! Нет! Стоит пустая… С надеждой бегу дальше. Вторая, третья, четвёртая – все стоят, как поставил, не шелохнутся. Злюсь:
— «Эх ты! Надо же, всё без толку! Сколько надежд!»
Разочарованный, раздосадованный, в сердцах бью собачку:
— Ты ещё путаешься под ногами! Пошла вон!
Она визжит, обижается на меня и убегает в деревню. Прихожу домой, ставлю лыжи, захожу, тихонько раздеваюсь и лезу на печку. Кажется, никто не заметил. И сразу, спокойный, заснул мёртвым сном.
Утром, в воскресенье, мать не могла добудиться меня. Только сквозь сон слышал как отчим, завтракая, всё смеялся над зайцами и мной:
— Колькя-то спит! А вчерась метался, как угорелый, со своими зайцами! Не хочет вставать. Зайцы-то протухнут!
Так и не узнал никто про мои ночные похождения…
С досады не ходил всю неделю проверять петли, а когда пришёл — они стояли пустыми и наполовину занесены вновь выпавшим снегом. Переставил их по совету Кости теперь дальше в лес.
Не сразу пришло умение ставить петли на зайцев – выбирать места, меньше следить, ни в коем случае не пересекать тропы, натирать проволоку осиновой корой, и другие премудрости не сразу узнавались и осваивались. Да и по первому снегу нелегко поймать зайца – нет троп, т. к. снег неглубокий, зайцы ещё осторожны и сыты, ловятся они хорошо только ближе к весне. Первого своего беляка поймал уже перед самым Новым годом – сколько было радости! А потом ещё и ещё одного! А ближе к весне мои скрюченные, порванные не раз четыре петли принесли удачу – поймал сразу два зайца!..
… В зиму этого года мы довольно успешно ловили петлями зайцев. Не раз и не два приносили с братом по одному зайцу, а Костя уже несколько раз приносил сразу по два зайца. Проверяли мы петли только раз в неделю – в воскресенье, т. к. ставили их всё дальше от дома. Проволоки не было, а петли зайцы легко скручивали и уносили на себе, оставляя короткий кусок. Эти куски мы также берегли и соединяли скрутками – на них зайцы ловились хуже. У меня, сколько помню, было не больше шести петель и то все короткие. Их ставить неудобно, т. к. деревце или ветку, к которой привязываешь петлю, надо подбирать, находить у самой заячьей тропы. Петель у меня скоро осталось две, а третья, медная, была совсем никудышняя – короткая и толстая. Но как-то именно на эту толстую коротышку я поймал очень крупного беляка и ахнул: в шею бедного зайца врезались ещё два обрывка петель. Долго мы разглядывали необычного зайца, так и не избежавшего своей участи…
Итак, петель у нас практически теперь не было. Что делать? Проволоку можно достать только в Новосибирске, но это двести пятьдесят вёрст. И тут друг Толька посоветовал:
— А вы поснимайте петли у охотника Яшки! У него их уйма! Я-то зайцев не ловлю. Просто бегал на лыжах по лесу за калиной, видел его там, да и петли попадались.
— А где он ставит петли?
— Что, не знаете? Вот тот угол, правее Косарей.
В ту сторону леса мы никогда не заглядывали ни летом, ни зимой. Мы выбрали метельную погоду, чтобы быстрее занесло следы, и побежали во владения Яшки. Зайдя в лес, мы поразились обилию поставленных петель на зайцев. А ведь сколько мы не просили у жадного Яшки проволоки — он не давал никому! Костя возмутился:
— Ребята! Да у него дома, наверное, целые мотки проволоки! Посмотрите, какие первоклассные петли из невидимой сталистой проволоки! А длинные какие — метра два! Мы бережём каждый кусочек, а этот жадюга не жалеет проволоку!
— А чего ему беречь? Как зарегистрированный штатный охотник ездит в Новосибирск каждый месяц с обозом сдавать пушнину и мясо. Вот там и набирает, что хочет.
— Так что нечего сомневаться — снимаем петли! Поделом, скупердяю!
Мы побежали вдоль заячьих троп (а их было здесь даже больше, чем на нашей стороне) и скоро набрали тридцать петель – по десять на каждого. В трёх петлях лежали замёрзшие зайцы — их уже почти занесло снегом. Видно, Яшка давно не проверял. Зайцев мы не взяли, т.к. воровать дичь было непринято, а петли и у нас таскали. На свои новые десять петель, расставленных в этот же день, в следующее воскресение поймал два зайца…
… Уже в апреле, когда снег стаял более чем наполовину, пошёл проверять последний раз петли на зайцев. Подхожу к тому месту, где должна была стоять давно потерянная короткая медная петля и вздрагиваю – огромный заяц стоит в осиннике на задних ногах и смотрит угрожающе на меня. Притом, глаза выпучены и зубы оскалены! Жутко мне стало. Заяц стоит на двух ногах, как человек, чуть покачивается, не бежит от меня, а молча, поджидает! Я струхнул не на шутку, волосы стали дыбом! В голове мелькнуло:
— «Чур, чур, меня! Господи, что это? Точно! Это леший или чёрт в образе зайца! Бежать немедленно отсюда!»
Взглянул ещё раз и тут дошло. Вздохнул с облегчением. Оказывается, заяц висит в короткой петле, едва касаясь снега, который стаял больше, чем на полметра, да и осинка, на которой была прикручена петля, распрямилась. Жуткое зрелище! Большой заяц растянулся во весь рост в осиннике и, вытянувшись, как бы прислушивается к чему-то! Попался он давно, его занесло снегом, а теперь оттаял снег и заяц стоит в молодом осиннике. Здорово напугал он меня! Но мясо зайца оказалось вполне годное. За день оно не успевало полностью оттаивать, а ночью опять подмораживало…
… Как-то ездили мы с отчимом за дровами в Красный Лес на двух быках – это километров десять. Был тихий морозный день, солнце, деревья покрылись сказочно-красивым куржаком. На обратном пути, уже невдалеке от села, встретили Яшку, возвращавшегося с охоты. В руках у него ничего не было, и он был зол, но на приглашение отчима подъехать на санях до дома охотно согласился. Не снимая лыж, охотник примостился сбоку на брёвна, закурил. Он постепенно разговаривался с охочим на расспросы отчимом. Я дремал в шубе, накинутой мне на плечи. Немногословный Яшка отвечал отчиму:
— Ружьё, говоришь! Оно, конечно, с ружьем лучше охотиться. Но и без ружья можно. Я вот так ловлю иногда куропаток.
И он подробно начал рассказывать способ ловли. Сон мой пропал, и я старался все до мелочей запомнить. Отчим продолжал расспрашивать:
— Говорят, ты так же искусно ловишь тетеревов?
Яшка рассмеялся:
— Нет. Ты что! Разве так поймаешь? Косач–то с петуха. Большой, сильный. Так его не поймать. Я вот три дня назад ходил с соседом ночью с фонарями ловить косачей.
— Это как?
— Косачи-то ночуют в снегу. Иду из леса вечером. Темнеет уже. Смотрю, на одиночной высокой березе стая косачей сидит. Затаился я. Через некоторое время они попадали в снег на ночёвку.
— Как это попадали?
— Косачи перед метелями или сильными морозами любят ночевать в снегу. Просто падают с высоты, пробивают лунки и спят на небольшой глубине. Безопасно, тепло, уютно. А утром взлетают из снега. Но есть два врага у косачей в этом случае. Могут лисы набрести или корочкой, настом снег за ночь возьмется, а то метелью так занесёт, тогда пропадать всей стае!
Это было очень интересно, и я с жадностью слушал Яшку:
— Так вот, пришли мы с соседом туда. Взяли два керосиновых фонаря-летучки, подошли тихонечко. Как начался концерт! Взлетают в разных местах. Снежная пыль, грохот, от неожиданности вздрагиваешь! Поймали двух петухов живыми. Одного сосед фонарём сбил, а другого я поймал, навалился всем телом.
Вдруг Яшка замолчал, схватил ружьё и прямо с воза прицелился в небольшую стайку белых куропаток, сидевших на кусте калины недалеко от дороги. Крайняя куропатка мгновенно упала в снег, а на взлёте стаи ещё одна затрепыхалась на снегу. Всё это случилось как-то молниеносно. Яшка вскочил на лыжи, подобрал куропаток и, не подойдя к нам, побежал напрямую домой. Я позавидовал легко добытыми куропатками:
— Вот это да! Эх, мне бы ружьё! Вот бы поохотился? А что петли? Жди неделями, когда залетит в неё дурной заяц и от испуга задушить себя. Счастливый, Яшка…
Отчим заметил:
— Ничаво. Подрастёшь, будить и у тебя ружьё!

Приехав домой, я все рассказал брату:
— Что зайцы? Давай попробуем поймать куропаток. У них, Яшка говорит, мясо ещё вкуснее. Он рассказал, как можно без ружья их добыть.
….В следующее воскресенье, бегая по лесу, мы нашли небольшую полянку и кусты калины, на которых паслись куропатки. Спугнули их, оборвали почти всю калину, оставив лишь немного для заманивания. Всю калину рассыпали внутри площадки на снегу – насту, отгородив её величиной с комнату верёвками с четырех сторон, как боксёрский ринг, со стойками – палками, воткнутыми глубоко в снег, только высотой с полметра. На верёвки навесили с полсотни петель из конского волоса. По замыслу куропатки, объев калину на кустах и увидев её много на снегу, слетят вниз, начнут много ходить, собирать её и непременно попадут и запутаются в волосяные петли. Петли мы постарались сделать невидимыми из гривы светлых конских волос. Недалеко от этого места изготовили ещё одну ловушку на куропаток. Также рассыпали калину на снегу, наделали пустой большой бутылкой много ямок в снегу. На стенке бутылки предварительно пописаешь и горлышком вниз вращаешь, крутишь, уплотняешь стенки снежной ловушки куропатки. А на дно этой ямки, сужающейся книзу, обязательно насыпаешь калины. Куропатки поедят всю калину вокруг ямок, увидят на дне, горлышки от бутылки, ещё много красных ягод. Наклоняется, стараясь достать её, и упадут вниз головой. Крылья под собой скользят по обледенелым стенкам, оставленными бутылкой, а ноги гребут воздух, потеряв опору. Птица не может ни выбраться, ни взлететь. Она беспомощная быстро задыхается, свернув шею.
Проверять ловушки мы пошли втроём дней через пять, так как была сильная пурга. Подошли к волосяным петлям – всё размётано, перепутано, перья, кровь. Костя кричит:
— Так и есть! Лиса была! Вот сволочь! Собрала за нас всю добычу! Наверное, штуки две-три съела! Ну что, опять будем всё восстанавливать?
— А калины-то нет! Ну, её к черту, эту ловушку! Надо в новом месте делать!
— Точно. Давайте сначала проверим второе место.
Подходим к полянке с лунками. Опять ничего нет, только все занесло снегом. И вдруг брат разметал подозрительный бугорок снега, затем ещё один – это хвосты замёрзших куропаток! Орём все трое:
— Ура! Есть первая добыча! Здорово! Труд наш не пропал даром!
В дальнейшем мы охотились не раз на белоснежных мохноногих куропачей! Интересная и занимательная охота на великолепных таёжных птиц врезалась в память на всю жизнь…
… Люблю воскресные дни. Сквозь сон слышу — тепло пошло. Это мать затопила печь. Берёзовые поленья гулко горят, потрескивают. И сразу почти чую запах еды. Мать тормошит:
— Дети! Вставайте! Завтрак на столе. Вставайте, вставайте! А то ваши зайцы убегут. Сейчас – то опять, небось, побежите в лес.
— Мам! Что приготовила?
— Что, что! Конечно, твою любимую затируху.
Мать права – люблю я это кушанье! Мать перетирает ржаную чёрную муку на молоке или обрате, добавляет чуть крахмала и кидает это полу тесто в кипящее молоко. Вкуснятина! Да если ещё маслица добавить! Наелся вкусной затирухи, схватил свои разномастные лыжи и айда в лес — проверять петли! Чудо, а не жизнь! Брат с Костей идут в одну сторону – за колхозные сараи, а я, как обычно, в сторону Косарей.
Одно такое воскресное утро запомнил на всю жизнь…
Почему – то встал чуть свет, не позавтракал, спозаранку побежал туда. Было ещё темно. Морозно. Тихо, тихо. Подхожу к повороту, где река уходит влево. А на самом повороте, рядом с мелколесьем, всегда стояли высоченные четыре берёзы. Глянул и ахнул – все берёзы от низа до верха облеплены чем – то чёрным! Шевелятся! Подошёл поближе – огромная стая тетеревов сидит на всех четырёх берёзах. Тысячи, да, тысячи птиц уселись на всём околке и рядом с берёзами! Птицы величиной с крупного петуха сидели на нижних ветках, и рядом со снегом, посередине и на самом верху деревьев. Всё было черным — черно! Такого зрелища более в жизни никогда не видел! И раньше и позднее, встречал стаи косачей по десять — двадцать птиц и не более! Здесь же были тысячи! Остановился, поражённый. До птиц было сто пятьдесят, затем сто метров, уже пятьдесят – птицы и не думают взлетать! Лихорадочно соображаю:
— «Откуда они взялись здесь? Может, огромной стаей перелетают куда-то? Может, где-то для них было голодно, и они прилетели к нам? А может, какая-то сверхъестественная сила собрала их со всех лесов?»
Эти мысли проносились в моей голове. Крупные чёрные птицы сидят молча. Я начал их считать. Сбивался, опять считаю. Да где там? Разве всех пересчитаешь? Минут двадцать, наверное, стоял заворожённый, боясь сдвинуться. Сердце как будто подсказывало, что такого в своей жизни больше не увижу! Затем, затаив дыхание, двинулся к ним. Вот они уже рядом, но не слетают! Я в замешательстве:
— «Может, всё это мне чудится? Просто сон такой? Может, это неживые птицы? Да нет — они вертят головами, шевелятся. У ближних косачей видны отчётливо даже глаза… М — да – а – а! Что же это такое? Сказать кому, не поверят»…
Я уже рядом – тысячи глаз наблюдают за маленьким тщедушным охотником и не боятся меня! Поднимаю лыжные палки, прикладываю к плечу, как ружьё, якобы прицеливаясь:
— Пах! Пах! Пах!
Хоть бы что! Мне по – настоящему становится страшно:
— «А вдруг они сейчас все разом слетят на меня? Вон, у соседей один только петух, а никого не боится. Кидается драться даже на взрослых. А их девчонку так гнал со двора, что всю фуфайку со спины порвал. Ой! Растерзают они меня сейчас, расклюют!»
А тишина, как назло, неимоверная, никого вокруг, даже лая собак в деревне не слышно. Только белое безмолвие, да тысячи огромных чёрных чертей – птиц окружают меня. Струхнув не на шутку, отступаю медленно, приготовив палки для защиты, и всё время оглядываюсь.
Так и не пропустили меня в это утро непонятные птицы к заячьим петлям!
… Уже стояла глубокая зима. Как только выдавался погожий, без метелей денёк, я становился на свои разномастные лыжи и бежал в лес. Теперь стал, повзрослев, настоящим охотником. Мать и отчим поощряли охоту, т. к. это было неплохим подспорьем к нашему столу. Пересекая как – то большое поле, где были озимые, был сбит с ног и упал навзничь в глубокий снег. Матёрый беляк выскочил из снежной норы неожиданно и резко, попав мне головой в ноги. Ну и ну! Оказывается, на этом поле были десятки нор! Голодные зайцы прорывали целые ходы до самых озимых и лакомились там мороженой зелёной травкой, а заодно и прятались от морозов, метелей и врагов. Так вот, однажды ранним ясным утром мы втроём вышли проверять петли. Подошли к этому полю у Косарей, погоняли, покричали у нор, выгнав несколько милых ушастиков на мороз. Повеселились, а затем разошлись каждый в свою сторону, где у кого стояли в заветных местах петли.
Пересекая следующее поле, на краю его обнаружил странный след. Неглубокая борозда уходила, петляя, куда – то! Долго стоял, изучая непонятный след. Как будто кто – то волоком тащил по рыхлому снегу какой – то груз! Но следов – то лыж сбоку нет! Правда, рядом с бороздой, да и по ней были натыканы какие – то точки. Лихорадочно соображаю:
— «Что это такое? Откуда этот след? Кто бы мог его оставить? Медведь, волк, лиса, заяц, сова не могла бы сделать такую борозду. Странно… Может, кто – то сверхъестественный оставил такой след? Ведьма, чёрт, леший? Побежать по этому следу? Нет, ну его к «бабушке»! Вдруг это, действительно, что – то страшное?»
Побежал на лыжах дальше, повернув в сторону, куда ушли Костя с братом и где у меня стояли последние три петли. В этих петлях тоже ничего не попалось, но настроение у меня, отнюдь, не ухудшилось.
Стоял чудесный воскресный зимний денёк! Снег переливался, искрился до боли в глазах. Тишина неимоверная. Только где-то стрекочет сорока. Сверху тёмный лес надвинул косматую шапку инея на белый ослепительный снежный ковёр. Сказка, да и только! Лыжи поскрипывают, да пар с шумом вырывается в морозном воздухе. Боязно нарушать эту сказочную тишину.…И вдруг странный след опять пересёк мне путь! Что за чёрт здесь петлял? Пересёк след. Пробежал через околок леса, где стояла моя последняя петля. Опять пусто! Выбежал из него – впереди посреди большой поляны спокойно шла рыжая лиса! Она сразу же увидела меня, остановилась, повернулась ко мне мордой. Я поразился смелости лисы. Ведь между нами было сорок-пятьдесят метров, и она не убегала! Полюбовавшись вдоволь великолепным зверем, закричал, замахал руками. Лиса побежала, но как-то странно, прыгая почти на одном месте. Соображаю:
— «Что бы это могло означать?»
В мгновение очутился рядом с лисой. Она села в снег и повернулась ко мне. Теперь мне всё стало ясно. На передней правой лапке был огромный, килограммов пять — шесть круглый кусок льда — снега, намёрзший на капкан. Бедная лиса попалась в чей-то капкан и теперь таскала с ним налипший снег – лёд. Капкан сорвала, да не избавилась от него! Всё тело у меня дрожало от возбуждения:
— «Вот удача! Принесу лису домой! Вот только как её задушить? Скалится, как собака! Надо беречь лицо от неё».
Я попытался сунуться к лисе, но куда там! Она зарычала, оскалилась и попыталась прыгнуть мне навстречу. Думаю:
— «Вот это да! Не ожидал от неё такой прыти! Ведь лисы хитры и боязливы, а тут эта кидается на человека. Видать, обозлённая, голодная, не хочет мне отдавать свою прекрасную шубку. Что делать?»
Отступил, боясь лису, и, наконец, принял решение. Снял с пима узкую лыжу, стал обеими ногами на другую – широкую лыжину. Приподнял «спортивную лыжину», замахнулся, намереваясь ударить в лоб лисы пяткой лыжи. Та зорко следила за моими приготовлениями, не двигаясь и мелко дрожа от страха и возбуждения. В голове стучит:
— «Надо только рассчитать, не промахнуться! Одним сильным ударом по голове убить лису! Вот будет удача! В деревне все мальчишки узнают!»
Мощный удар! В последний момент лиса увёртывается и задок лыжи, как топором, отсекает больше половины от круглого куска льда, обнажив капкан, впившийся в лапу лисы. Я теряю равновесие и кубарем лечу в снег, а облегчённая с моей помощью лиса резво убегает! Когда выбираюсь из снежного плена, то от досады заплакал. В довершение всего, при ударе отломалась пятка лыжи. Единственные мои лыжи! Попробуй теперь достать другие! Здесь лыжи на вес золота. Разозлился не на шутку:
— Ну и сволочная лиса! Нет, теперь, хоть умру, но догоню её! Скину фуфайку и через неё схвачу лису и удавлю! Бояться теперь не буду! Тварь паскудная! Из-за тебя сломал лыжину!
Встал на лыжи и побежал изо всех сил по следу лисы. Думаю:
— «Нет, ничего! Хорошо идут лыжи. Слава Богу, что только кусочек лыжи обломался. Да! Надо покричать Костику с братом. Они где-то в этой стороне.
— Костя – а – а! Сашка – а – а!
Они сразу же отозвались — были всего в полукилометре от меня. Через несколько минут они показались. Захлёбываясь, кричу:
— Лиса! Бегу по её следу! Она волочит капкан, далеко не уйдёт! Уже догонял её, да неудачно стукнул. Побежали!
Они оба без зайцев – тоже неудача! Вот проклятый день! Но может с лисой повезёт. Моё возбуждение передалось и им. Молча, все трое кинулись по следу. Гонка продолжалась с полчаса и вдруг след пропал! Лиса выбежала на накатанную дорогу, по которой возили на быках дрова в деревню. Куда побежала лиса – в сторону деревни или к лесу? Брат с Костей побежали по дороге к деревне, а я к лесу. Решили перекликаться, пока слышно и всё время смотреть, не свернёт ли лиса с дороги. Мне опять повезло – след был у меня! Он довольно скоро показался справа дороги. Я заорал:
— Сюда – а – а! След! Лиса – а – а!
И впрямь — показалась моя знакомая рыжехвостая! Каково было моё удивление, когда меня вскоре по крику догнали уже трое. Ребята встретили охотника Яшку, и он присоединился к погоне. Лиса, поняв, что с такой оравой ей не совладать, по ходу сориентировалась, забралась под ствол и корневище огромного поваленного дерева, засыпанного снегом. Это яма была, как берлога медведя! Яшка снял с плеча двустволку, обошёл вокруг корневища, несколько раз постучал по стволу и корням палкой, выгоняя лису, но она молчала. Мы даже усомнились:
— Дядя Яша! Может, она опять нас перехитрила, и там её нет?
Яшка только ухмылялся. Сначала сел, покурил, затем повесил ружьё на сук, надел рукавицы и полез в нору под корневище. Весь там исчез, только пимы чуть торчали. Вдруг слышим приглушённое:
— Тащите за ноги!
Мы втроём вытащили Яшку, а он в одной руке держит за хвост сразу присмиревшую лису. Ударил её палкой по лбу, показалась кровь, и лиса сразу обмякла. Яшка снял капкан и сказал:
— Мой капкан! А я думал, кто это его сорвал!
Пошли к деревне, оживлённо делясь впечатлениями. Яшка перекинул лису через плечо и держал её за хвост. Мы идём за ним, разглядывая пушистую лесную красавицу, гладим по мордочке и спине. Вдруг Костик отдёрнул руку. Лиса, оказывается, ожила и моргала глазами. Нам было теперь её жалко, да и начало брать зло на Яшку. Он нагло завладел нашей добычей и, по всей видимости, не думал нам её отдавать. Лиса хитро подглядывала за нами, а мы шептались и ничего не говорили угрюмо молчавшему Яшке. Подошли к деревне. Мы преднамеренно отстали, решая, что пусть лучше лиса убежит, чем достанется жадному охотнику. И точно! На повороте к скотному двору лиса вырвалась, соскочила с Яшкиного плеча и кинулась в глубокий снег. Несчастная дурочка! Ей надо было не бояться нас и бежать по накатанной дороге навстречу нам. Мы теперь её союзники! Яшка бы не стал стрелять в нашу сторону, да и высокие снежные борта дороги и крутые повороты скрыли бы её от выстрела! Охотник среагировал мгновенно. Выхватил ружьё и сразил не успевшую отбежать далеко по глубокому снегу беглянку. Жалко красавицу!
В деревне Яшка, даже не попрощавшись с нами, повернул к себе. Мы не могли поверить в несправедливость — хоть бы капкан нам подарил! Но делать было нечего. Взрослые всегда правы!
Мы долго дулись и не здоровались с охотником. Рассказали всё об этом случае матери. Она, видно, всё это ему высказала.
— …Уже в июне, когда всё цвело, нам троим, повстречался сильно пьяный Яшка. Криво усмехаясь, он шутливо сгрёб нас всех в кучу, обнял и сказал:
— Ну, не дуйтесь на меня из-за какой-то лисы! Шкура у неё была попорчена моим выстрелом, и я сдал её всего за сорок рублей. Половину вам! Держите двадцать рублей! Купите себе пряников!
Мы помирились и сразу же побежали в магазин за пряниками. Радостные, купили два килограмма глазурованных пряников. Сели на берегу реки в лопухи, честно разделили их по штукам на троих, начали объедаться! Никогда ещё в жизни мы не ели столько пряников! Здорово мы помянули лису! На всю жизнь это осталось в памяти…
Наша деревня находилась на севере Новосибирской области. Сразу за селом начиналась тайга, которая уходила на многие сотни километров на Запад, Север: до Ханты-Мансийска. И не было дальше ни одного населённого пункта! Уйдёшь в лес, заблудишься, считай – пропал! Мы любили тайгу! Чего там только не было! Летом, в окрестностях села, лакомились первой весенней ягодой – кислицей. Затем шла черёмуха, чёрная смородина, земляника, костеника, малина, клюква. Зимой, распугивая белых куропаток с кустов, заготавливали мороженую калину для киселя. А уж зверья, птиц в тайге – не перечислить! Я очень полюбил охоту в лесу и рыбалку в таёжной речке. Зимой уже немного научился ловить петлями зайцев и куропаток. Но хотелось большего! В деревне был только один охотник – Яшка. Мы с завистью смотрели, как он уходил в тайгу с рюкзаком за плечами, ружьём и собакой. А вот как он возвращался из леса – никто и никогда не видел! Хитрый Яшка делал это ночью, когда деревня спала: он приносил зайцев, тетеревов, куропаток и мясо лосей. Дом наш находился рядом с Яшкиной избой и, как они не скрывали, оттуда постоянно тянул запах варёного, жареного, копчёного мяса, вызывая обильную слюну, и будоража наши постоянно голодные желудки.
Как-то пришёл на другой край села к своему другу Кольке Верёвкину. Мне четырнадцать лет — он старше меня на два года. Рассказываю ему о скупом соседе Яшке, так и ни разу не поделившимся с нами своими мясными трофеями. Он улыбается глазами:
— Хочешь, я помогу изготовить тебе боевое оружие? Будешь без Яшки сам с мясом!
— Поджиг, что ли? Так он у меня есть! Им только ворон пугать!
— Да нет! Изготовлю тебе настоящий деревянный лук со стрелами. У меня такой есть! Весной и летом бью щук – они любят греться после длинной зимы у берега (лёску привязываю к стреле); зимой птицу.
— Покажи!
Колька вытащил из сарая самодельный лук со стрелами. У меня загорелись глаза. Он и в самом деле был хорош! Верёвкин, в ответ на мои просьбы сейчас же сделать лук, сказал:
— Сейчас зима только начинается. В следующее воскресение приходи ко мне на лыжах, если будет мороз 10-20 градусов. Только при такой температуре нужно заготовить для лука подходящую берёзу без сучков и наростов. Есть такие прямые берёзки в Глухой пади: они там густые, почти без веток — изо всех сил тянутся к солнцу, и поэтому ровненькие, как свечи.
В следующем воскресении я, чуть свет, уже у Верёвкина. Быстро собрались с ним и пошли в лес. Заготовили в пади с десяток палок, длиной более метра, без трещин и сучков. Для стрел несём охапку прямых, практически сухих берёзовых веток. Пришли домой. Я от нетерпения дрожу, думая, что Колька сразу начнёт изготавливать для меня лук. Он провожает меня:
— Через неделю приходи! Палки должны быть вымочены в растворе, затем отпарены. А стрелы я высушу над костром, сделаю вырезы для крепления на тетиве, расщеплю кончики и вставлю туда металлические наконечники (есть у меня). Вот с тетивой будет немного труднее. Есть у меня, кажется, одна жила коровья, или из сыромятной кожи где-то должна была остаться полоска. Не найду – навью льняных нитей или поищу что-нибудь из шёлка.
Я не мог дождаться выходных! Как назло, поднялась пурга. Бегу к Кольке. Он торжественно вручает мне новёхонький лук и пять стрел. Благодарю его и мчусь сразу в лес. Лыжи проваливаются в рыхлом снегу, глаза залепляет злой и колючий снег. Практически ничего не видно. Бегал, бегал по лесу: никаких зверей и птиц — все попрятались. Раздосадованный, возвращаюсь домой. Всю неделю метёт, но в пятницу, наконец, затихает.
В воскресение встал рано, позавтракал картошкой с простоквашей, оделся, закинул за плечи лук со стрелами, стал на лыжи без крепления (без ремешков). Знал бы я в ту минуту, что это спасёт меня от неминуемой смерти! Позвал с сеновала чёрненького пёсика Жучка, и мы с ним весело двинулись в тайгу. На сердце у меня было радостно:
— «Наконец-то у меня вполне приличное оружие! Всё равно кого-нибудь подстрелю! Вот бы зайца застать врасплох или косача! Да ладно: хотя бы рябчика или куропаточку убить!»
Стоял прекрасный солнечный денёк. Начало декабря. Относительно тепло. Тишина. Лишь чуть заметный ветерок тянет с севера. Снег искрится, слепит глаза. Завидев нас, вдалеке убегали быстроногие зайцы, несколько раз взлетали куропатки, не
Загрузка...
1 месяц назад
#
Нечистая сила
Отрывок из книги «Ведьма» (Яндекс Николай Углов, ЛитРес или Амазон, Озон, а также на моб. прилож. тел.)

Аннотация

Сибирь. Деревушка в глухой сибирской тайге. Местное население – малограмотные невежественные люди, искренне верящие в нечистую силу.
По обоим берегам красивой лесной речки Шегарки раскинулось наше село Вдовино, где прошло моё детство. До областного города 250 вёрст. Кругом болота. Дорог нет. На быках ездили только по зимнику. Первые послевоенные годы. В избах только лучины, лишь у председателя сельсовета и председателя колхоза семилинейные лампы. Электричество и радио появились в селе только в 1951 году. Надо ли говорить, что народ в селе в основном неграмотный, забитый, верующий. В деревне часто происходили необъяснимые явления, и мы все истово верили, что существует нечистая сила и её вождь – сатана, и старались избегать их. Колдовали и гадали все, начиная от детей, и кончая стариками.
На деревне тема ведьм, чертей, домовых, русалок, водяных, леших, кикимор, была самой неиссякаемой. Я очень любил слушать про всё это – было страшно, но интересно. Причём, все верили в это, и я убеждался не раз, что всё это неспроста. Многим явлениям, о которых я расскажу, до сего времени не могу дать оценки.

Синопсис
К очерку « Упыри и оборотни»
Проходят чередой первые послевоенные годы в одной из деревень в глухой сибирской тайге. Местное население – малограмотные невежественные люди, искренне верящие в нечистую силу. В деревне действительно происходят необъяснимые явления и события. Вечерами собираются «на посиделки» женщины и рассказывают о своих встречах с ведьмами и чертями. Особенно страшит всех в деревне худая и чахлая одноглазая бабка Силаиха — Вихо. Она живёт на краю села и превращается то в свинью, змею или в двухметровую щуку, обитающую в трёх огромных омутах. По ночам она водит хороводы с русалками, водяными и утопленниками, а днём пытается утащить в воду маленьких детей.
В деревне случается страшная гроза, которая убивает одну женщину. Люди верят, что это Илья – Пророк
Колдуют и гадают в деревне все – от мала до велика. И надо же! Все эти предсказания сбываются! Происходит ещё одно страшное событие: ночью в избе у Ивановых был домовой и оставил кровавые следы на полу. Той же весной Ивановы угорают насмерть.
Мальчишки идут осенью за клюквой и там встречают лешего. На охоте маленького героя рассказа не пропускают в тайгу тысячи косачей в образе маленьких вурдалаков. А огромный мёртвый заяц стоит на двух лапах и скалит зубы, до смерти пугая мальчишку.
Пьяного отчима малыша ночью встречают черти и по команде сатаны сталкивают в обрыв. Он замерзает и погибает.
Приключения с оборотнями на деревенском кладбище заставляют искренне верить в чудеса, т.к. всё сбывается.
Уже во взрослой жизни происходят два ужасных события, которым нет объяснения.
Автор пытается определить суть этих непредсказуемых явлений.

Оборотни
На въезде в наше село, у притока реки Шегарки – Тетеринки располагалось кладбище. Это кладбище внушало нам, ребятишкам, страх и ужас. Про Тетеринское кладбище ходило очень много ужасных слухов, а приключившееся происшествие там в это лето с нашей старостой класса Ольгой Гуселетовой окончательно убедило нас, что там нечисто.
В начале сентября, уже учась в школе, наш класс проходил через Тетеринку, направляясь на уборку льна. Нас было много, шумно, весело, никто ничего не боялся, и мы на кладбище задержались, рассматривая могилы. Над деревянными покосившимися крестами глухо шумели опадающие осины и тополя, трава в рост человека скрывала безымянные холмики могил.
Вдруг услышали глухой шум и отрывистый вскрик. Ольга Гуселетова, рассматривая могилу какого – то знакомого, вдруг провалилась выше колен. Могилу, видно, зимой присыпали мёрзлой землёй со снегом, и она оказалась почти пустой — лишь корочка дёрна сверху. Подбежали к Ольге все разом и обомлели. Побледневшая старостиха дико, с ужасом уставилась в могилу, упершись одной ногой о край земли и безуспешно выдёргивая другую. Страшная картина поразила всех. Оскалившийся мертвец двумя руками – костями цепко держал Ольгину ногу, провалившуюся сквозь рёбра груди. Пронзительно закричали, завизжали все, кидаясь врассыпную. Не потерявшая окончательно самообладание Ольга, наконец, повернула ногу и выдернула её из сложенных, как обычно при похоронах, по правилам, рук покойника на груди, и убежала, чуть не плача…
Долго обсуждали это событие на кладбище, а соседка баба Вера, когда мы ей всё рассказали, тихо и задумчиво ответила:
— Ой – я — ёй! Не к добру это! Плохое предзнаменование для девчонки! Видать, покойник зовёт её к себе!
Уже через два года, узнав судьбу Ольги Гуселетовой, я сразу вспомнил об этом случае. Ольга в расцвете сил умерла от надсады, подхватив на вилы неподъёмную копну сена. Кровь хлынула горлом, и она сразу же скончалась. А какая крепкая была! Не было ей равных по силе — даже среди мальчишек! Жаль её…

Так вот, про кладбище, водяных, домовых, леших и чертей мы любили послушать, забравшись поздними вечерами, для большего страха, под наш мост.
Тёплая летняя ночь. Миллионы звёзд на Млечном Пути таинственно и жутко подмигивают стайке притихших мальчишек и девчонок. Бледная луна наводнила всё вокруг неясными и жуткими тенями. Глаза испуганно всматриваются в пугающие переливы, бормотание струй воды речки. Нам кажется, что вот там, среди вздрагивающих от течения камышей, тростников, водорослей за нами подглядывает водяной. Вот он поднимается, чмокает и вдруг шумно падает опять в воду, заставив замереть на полуслове рассказчика, и съёжится всех в комочки! Оказывается, это щука разгулялась на ночной охоте…
Прижавшись тесно друг к другу, и забравшись на сухой откос к самым брёвнам – накату моста, мы слушаем искусного рассказчика в таких делах – Верку Мишину. Приглушённым голосом она бает:
— Возвращалась позавчера бабка Масленничиха из Хохловки домой поздно ночью. Задержалась там у родни. Тары — бары, растабары. Кинулась — уже около полуночи. Оставляют её ночевать — бабка ни в какую не хочет! Пошла в ночь пешком. Душно. Днём дождь прошёл — тепло, как в бане парит. Подошла к Тетеринке уже за полночь. Темным – темно: хоть глаз выколи! И тишина гробовая… Жутко ей стало. Пошла потихоньку, на цыпочках, по сторонам не смотрит, идёт — не дышит. Вот уже прошла половину кладбища и вдруг сзади шорох. Оглянулась и обмерла: белый, белый мертвец стоит в пяти шагах и скалится. Задрожала всем телом бабка и кинулась бежать – белый мертвец за ней! И всё это молча, тихо, только свист негромкий сзади и шорох, как листва шумит. Бабка из последних сил бежит, а мертвец уже рядом, стонет с придыханием. Наконец, не добежав до неё, начал затихать и остановился. Оглянулась Масленничиха уже у крайней избы ни жива, ни мертва! А покойник уже отстал, колышется в темноте, и как облако растаял.
Долго молчим…
— Да, я об этом сегодня тоже слышала –
— тихо говорит Лерка Аюкова:
— Бабка-то лежит в постели пластом после той ночи, не может отойти от страха. Мать была у неё.
— Ребята! А может это был и не мертвец. Я слышал, что в тёплые, влажные ночи из могил выходит метан, и если человек попадает в это облако газа, то он начинает светиться и принимает контуры человека. Идет, бежит человек – и его след за ним! Вот и всё!
Верка раздражённо замечает:
— Шурка! Тебе бы только всё упрощать. Если ты такой смелый и ничему не веришь — иди сейчас же на Тетеринку, и принеси табличку с могилы Лизки Дроздовой. Она там еле держится на ржавом гвоздике.
— Ну, уж! Иди сама!
— А месяц назад слышали, как там напугалась Дина Дубейко?
Это вступает в разговор Ирка Чадаева.
— Вот также поздно вечером подошла к Тетеринке она, тоже где – то задержалась. Страшно, ноги не идут, дрожь в теле. Невмоготу дальше идти. Присела у дороги в лопухах и чуть не плачет. Что делать? Как пройти кладбище? Оно на пригорке между двух речек – Шегарки и Тетеринки. Не зайдёшь никак в село — только через него! Тишина, но ветерок чуть тянет со стороны кладбища. И вдруг слышит, как бы разговор там. Глянула – с горки спускаются два белых покойника! Волосы у неё поднялись дыбом, а они всё ближе — и нет у неё силы встать! Вот уже совсем рядом покойнички – зашлась от страха тётя Дина и как заорёт благим матом! А это, оказывается, ехал тихо (там же пыль по колено), на подводе дед Кишишев. Он сидел между двух белых бидонов со сливками — вёз в Пономарёвку. А ей показалось, что это мертвецы. Так она своим криком не на шутку перепугала деда — чуть не умер тот тоже от страха! Как узнал он её, начал материться почём свет зря. Затем успокоился, развернул телегу и отвёз её во Вдовино до первых изб…
— Это что! Вот послушайте, что там случилось в прошлое лето.
Это начинает Ирка Чадаева:
— Шёл поздненько также из Лёнзавода наш сосед белорус Кадол. Сильно подвыпил, песни поёт. Луна на небе, светло вокруг. Уже полночь была, когда дополз до Тетеринки. Вдруг слышит Кадол, что кто – то ему подпевает и как бы похрюкивает. Оглянулся, сзади идут две огромные белые свиньи и повизгивают. Не робкого десятка Кадол, но чудно ему стало, и он перестал петь, посторонился и присел с краю дороги. Свиньи прошли рядком, пригнув головы к дороге – и никакого внимания на Кадола! Прошли они, растаяли в темноте. Поднялся Кадол, уже не поёт, пошёл опять, только удивляется:
— Ну и ну!
Уже было прошёл кладбище, глядь — чудо! На дороге сидит девочка, голову наклонила к коленям, белые, белые волосы светятся при луне, рассыпались по плечам и всё закрыли. Сидит девочка и тихо — тихо стонет.
— Откуда ты здесь, и что с тобой, детка?
– спрашивает бедный белорус, рукой откидывает волосы и поднимает личико. И тут хмель разом выскочил из него и мурашки пошли по телу! На Кадола зло смотрели мёртвые светящиеся, кровавые глаза, из которых выползали черви…
Вдруг страшный грохот раздался над нашими головами — как будто небо раскололось! Все враз закричали, вздрогнули, прижались друг к другу, испуганно крестясь. А через мгновение отошли, рассмеялись недружно. Оказывается — это проехала по мосту запоздалая телега…
Уходить неохота, а надо, уже поздно. Помолчали. В реке сильно плеснула щука.
— А ведь правда, ребята, что в Силаевском омуте живёт водяной с русалками, а бабка Силаиха превращается в двухметровую щуку и играет с ними в хороводы
— задумчиво произносит Толька Горбунов.
И, правда, мы никогда не купались в Силаевском омуте, никто ни разу не переплыл его, никто не мерил его глубину – все боялись этой щуки. Видели её не раз, и многие. На глазах у рыбаков она утаскивала под воду не только селезней и диких уток, но и редких, пролётом, крупных гусей, садившихся отдыхать на три Силаевских омута.

— Вот что, ребятки, я вам расскажу, какая страшная история приключилась там
— вступает в разговор Колька Верёвкин.
— Как-то сидел на этом омуте допоздна с удочкой дед Саватеев. Почему-то не клевало, и он задремал. Вдруг слышит сквозь сон, что кто-то зовёт его из воды. Так явственно слышится звук со стороны реки! Посмотрел туда — посреди омута большая воронка образовалась и тихо-тихо движется к нему, всё более углубляясь. Дивно ему стало, а из воронки вдруг появляется человеческая рука и манит его к себе…

— ужасный дикий хохот раздаётся над нами и заставляет рассказчика замереть на полуслове! Это огромная сова бесшумно залетела под мост и уселась напротив нас на центральной опоре! Девчонки не выдержали, пырснули из-под моста, а за ними, сломя голову, летим домой и мы.
Дрожь под одеялом долго не проходит. Всю ночь снятся черти, ведьмы, и всякие гады.
А встречи с нечистью не прошли даром для бедолаг (правда, не для всех).
Масленничиха умерла через три дня, Кадол тоже скончался от чахотки в эту осень. Дед Саватеев последнюю зиму чихал по утрам на всю деревню – весной его не стало…

Упыри

Мы не имели постоянного жилища и часто меняли квартиры. Кому хотелось держать мать с двумя малолетними сорванцами — уркаганами? Так вот — жили у одних сибиряков. Долгими зимними вечерами, когда выла пурга в трубе, мы лежали на тёплой печке все вместе, с их старшей дочкой Клавкой. На ночь она всегда что-нибудь рассказывала страшное, пугая нас ведьмами и чертями:
– Слышите, как ведьма с анчуткой воет в трубе? Тише, тише! Слышите? Кто-то
шуршит за печкой! Это запечник — домовой! Он лежит за печкой (там его дом) и слушает, что мы говорим.
И, правда! За печкой был длинный узкий чёрный канал, который был неизвестно для чего. Мы от страха затыкали его старой одеждой или тряпками, но всё равно там постоянно кто-то шуршал. Позднее мы узнали, что во всех избах сибиряков есть такой канал за печкой. Люди и впрямь верили, что там живёт домовой и каждый раз перед едой, помолившись, ему первому бросали кусок хлеба.

Мы со старшим братом уже были в детдоме, а мама стирала бельё для детдома, и жили в прачечной – низенькой бревенчатой избе со слюдяными маленькими окошками. Мы часто забегали к ней.
Как – то мать встретила меня встревожено и со слезами:
— Коля, сегодня ночью меня чуть не задушил домовой!
— Как это?
— Легла поздно ночью, много было стирки. Перед тем, как ложиться, вышла на улицу. Ти — и — хо в деревне, даже собаки не лают. Только полная луна ярко светит, бледно — бледно всё вокруг… И так что – то жутко стало мне от этой луны. Вошла назад, в сенцах крючок накинула, и только дверь в прачечную открыла – вдруг как загремит таз с печки! Затряслась, испугалась я сильно – с чего это он упал? Никого же не было! Кошку я не держу, кто бы это мог таз уронить? Потушила лампаду и быстрей на лавку – постель у печи. Накрылась с головой старой дохой, что дал Вахонин. Лежу, дрожу и вроде стала засыпать. И вдруг явственно слышу, вроде, спрыгнул босиком кто – то с печки. Мне жутко — страшно кричать, не кричать? Ой, боже мой, шаги. Ти – и – хо идёт ко мне. Вот уже близко… дыхание, медленно ложится рядом, легонько отталкивая меня. Сковало всю, оцепенела от страха, а руки волосатые, холодные тянутся к горлу и сжимают, сжимают всё сильнее… Заорала, закричала я и сверхъестественным усилием сбросила огромную тяжесть домового… Исчез он, и только за печкой раздалось – КХУУУУ! Проснулась я, зажгла лампадку, трясусь, оделась и убежала из прачечной ночевать к Ольге Шарандак. Колечка! Что же делать? Я теперь боюсь здесь ночевать…
Я, как мог, стал утешать мать, а сам опасливо поглядывал на печь:
— Мама! Да это тебе, может, приснилось. И вот что я слышал от местных. Домовых и леших в лесу здесь, правда, хватает. Бояться их не надо — они в каждом доме живут. И вот, если он пристаёт к тебе, надо спросить – к худу или к добру ты здесь, дедушка?

Вспоминаю рассказ Татьяниной – молодой красивой женщины:
— А вы знаете, что в нашей деревне живёт Вихо — ведьма? В самом крайнем доме, как идти на Жирновку, проживает старая бабка Силаиха. Видели её? Костлявая, чахлая, кутается в чёрные шали, на людей не смотрит, и ни с кем не разговаривает. Притворяется больной и немощной, а на самом деле ночами водит хороводы с русалками и утопленниками на трёх омутах рядом с её домом. Их так и зовут – Силаевскими. Часто она превращается в гигантскую двухметровую щуку и живёт в этих омутах. Может также превратиться в волка, собаку, чёрную кошку, змею. А недавно я захожу в хлев, смотрю – ужас! Две огромные чёрные жабы висят на сосках вымени нашей коровы и высасывают молоко. Раздулись, как шар, а корова плачет – слёзы катятся из глаз. Я, хоть и страшно испугалась, но выхватила грабли и давай бить ими жаб. А они вдруг соскользнули с вымени, и превратились в две чёрных гадюки. Свернулись колесом, и на меня! Я захлопнула дверь, и бежать от них!

Инка Пономарёва подхватывает:
— Это всё проделки Вихо! Это Силаиха! У меня тоже был такой случай. Как – то смотрю: уже поздно вечером забралась к нам в огород огромная чёрная свинья. Чёрти что? Чья она – не знаю! Я её выгнала из огорода, огрела дубиной, гоню потихоньку через ручей от Волковых на край села ко двору Силаевых. Густая крапива, лопухи, конопля и сумрак сплошной. Исчезла вдруг свинья! Куда она делась? Я уже только хотела вернуться назад — вдруг неожиданно свинья показалась рядом, остановилась, повернула голову ко мне и так жутко смотрит на меня. Блеснули у неё глаза огоньком, страшно мне стало, волосы вмиг стали дыбом. А свинья оскалилась, жёлтые клыки покрылись пеной. Я как заорала не своим голосом, и бежать от неё! А свинья за мной! Еле успела заскочить в дом…

После этих рассказов я страшно боялся встретить бабку Силаиху. И всё-таки эта встреча произошла! Мы любили удить рыбу, но всегда не ловили её в Силаевских омутах, боясь бабки – ведьмы. По весне выплывают к берегам реки щуки погреться после долгой зимы. Стоят тихонько в полуметре от поверхности воды и греются на солнышке. Вот мы их и силили. Заводишь тихо проволочную петлю за жабры и резко дёргаешь вверх.
В начале июня у меня произошла встреча с двухметровой щукой, обитавшей в Силаевском омуте. Как уже упоминал — её видели многие и все уверяли, что это бабка Силаиха превращается в щуку огромных размеров, чтобы утащить какого — нибудь зазевавшегося парнишку или девчонку в омут.
В то утро шёл с Витькой Шестаковым по берегу Шегарки вверх к Жирновке. Шли мы по левому берегу с удочками в руках и на всякий случай к концу удилищ были привязаны и петли из проволоки для силения щук. Было раннее лето и щуки после долгой зимы весьма охотно «вылезали» погреться на солнышке, постоять, подремать у берега. Обычно знаешь эти места, любимые щуками. Подошли тихонечко к третьему омуту и в полынье из разводьев пёстрой щучьей травы, где обычно стоят разбойницы, ничего не увидели. Но что – то было непонятно нам! Обычно светлая полынья длиной более полуметра в окружении трав на этот раз была вся чёрная. И тут я, внимательно всматриваясь в это место, и не понимая, что это там, вдруг вздрогнул всем телом. Из воды на меня зло смотрели строгие, величиной с небольшое блюдце, щучьи глаза! Всё это место, обычно занимаемое небольшими или средними щуками, на этот раз было занято огромной головой и частью чёрной спины гигантской щуки! Остальная часть тела и хвост были невидны в тени водорослей. Хищный нос, огромные жёлтые глаза, на гигантской голове течение шевелило древний мох! Страшное зрелище! Витька Шестаков тоже увидел щуку. Нас обоих охватил озноб. Витька горячо зашептал мне на ухо:
— Вот это да! Ой, какая щучара! Это Силаиха! Сейчас выпрыгнет и утащит нас в воду!
— Давай назад!
— одними губами просипел я. Глядя завороженными глазами в жёлтый свирепый глаз ведьмы, мы тихо попятились наверх, стараясь не шуметь. На самом верху берега от сердца отлегло — теперь щука не достанет нас! Нашими тонкими силками и нечего было думать силить её. Она бы просто порвала их. Да и вдвоём мы бы ни за что не вытащили это чудовище!
Витька говорит:
— Колька! Что смотреть? Мы её ни за что не вытащим. Бежим к Ивану Крылову. Он знает в этом деле толк. Тем более, его дом недалеко. Погнали?
Прыжками понеслись во Вдовино, перелетели через висячий мостик. На наше счастье Иван был во дворе и рубил дрова. Задыхаясь от быстрого бега и волнения, наперебой затараторили:
— Дядя Ваня! На Силаевском омуте стоит здоровенная щука! Таких у нас на Шегарке отродясь не было! Вы можете поймать её, а мы просто испугались такую щучару!
Иван поверил нам и быстро собрался. Достал толстенную проволоку и привязал её к тонкой жердине. Мы на радостях похохатывали – нелегко придётся теперь нашей «знакомой»!
Прибежали. Щука ушла! Её нет! От злости Иван выругался и далеко швырнул в воду жердь – удилище, а мы чуть не заплакали от обиды.

Но сосед Шмаков всё-таки подстрелил Силаиху! Рассказал как- то нам:
— Видел вашу знакомую щуку. Слушайте. Как-то охотились с братом. Подстрелили из малопульки двух рябчиков, идём к деревне Подошли мы с к омутам. И вдруг смотрим — от берега пошла какая – то рябь и тень в воде. Остановилась. Пригляделись – в воде бревно. Господи! Да это же огромная щука! Метра два или больше! Глаза жёлтые, злые – с чайное блюдце! На огромной голове древний мох шевелится. Страшно стало нам. А щука – бревно насмотрелась на нас и тихо — тихо уходит вдоль берега вглубь. Мы стояли, как заворожённые. Опомнился я, схватил малопульку, прицелился в жёлтый глаз щучары – старухи древней и выстрелил. Буря поднялась в воде, как граната взорвалась! Ушла щука! Ждали, смотрели минут десять, даже прошли вдоль берега. Нет, не всплывает! Живая осталась, видно.

После этого случая никто долго не видел Силаиху. Только через полгода она как-то зашла в сельмаг. Все ужаснулись от её вида! Один глаз вытек, и от этого и без того отвратительное лицо ведьмы стало ещё страшнее.
В это же лето исчез Шмаков. Пошёл на охоту в тайгу, и не вернулся. Сколько его не искали – пропал человек!

Прошли первые дожди, и в конце июня разразилась ужасная гроза. Всё
чёрное небо в сполохах, канонада такая, что всё дрожит, а вода идёт по улицам ручьями. А мы рады дождю, молнии, грому и я пою:
– Дождик, дождик, посильней! Пригони моих свиней! Свиньи пасутся,
пастухи дерутся!
А брат Шурка вторит:
– Гром гремит, земля трясётся! Поп на курице несётся!
Отчим отвесил обеим затрещины:
– Вы что гневите Бога? Разве можно так говорить в такую погоду? Ой,
не к добру всё это!
Мы тоже присмирели. Окна закрыты ставнями, двери на засов, страх
Божий! Деревня как вымерла. Ни одного огонька, собаки молчат, кажется,
конец света наступил. Филипп с матерью серьёзные, молятся на икону с
лампадкой, вздрагивающей от ударов, раскатов грома. Отчим косится на
зашторенные окна, шепчет вместе с молитвой:
– Боже! Спаси нас и сохрани! Господи, отведи беду! Спаси нас и помилуй!
Наконец, прояснивается, но, несмотря на ещё льющийся дождь, все выбегают из изб, гонимые тревожными ударами в рельс.
На деревне бушуют три пожара, убило молнией бабку Смирнову, а также племенного бугая на ветлечебнице, а здоровенный кобель у Татьяниных сгорел дотла вместе с
цепочкой. Шегарка бурлит так, что вода идёт поверху моста, а некоторые
избы стоят на метр в воде. Все эти новости мгновенно передаются из уст в
уста. Мы прибегаем к Смирновым. Несколько мужиков с лопатами спешно
на пригорке выкапывают яму, несут, закапывают по грудь белую, как полотно, бабку в свежую землю. Но она так и не ожила. Женщины крестились и шептали:
– Илья-пророк проехал на колеснице по небу! Видать, чем-то Прасковна прогневила Бога!

Я уже упоминал, что на деревне все колдовали и гадали – от мала до велика. Особенно перед Новым Годом, Рождеством и Крещением. Мы — подростки также гадали. В большую тарелку наливали воды, и каждый
бросал свою спичку, помечая её. Затем бормотали молитву-присказку и
вращали воду быстро, быстро. Часть спичек выплескивалась наружу, часть
застревала на стенках, некоторые становились дыбом или тонули. Самая умная – Ирка Чадаева поясняла:
– У каждого в наступающем году своя судьба! Это может быть и ошибкой. Давайте проверим другой игрой! Объясняла подробно.
Каждый комкал свой лист бумаги. Затем поочерёдно кидали их на подставку и поджигали. В комнате тушили свет. Сгорая, пепел от бумаги на
стене давал причудливые тени, в которых угадывали избу, фигуру человека или зверя, домашних животных, машину, волны моря, паровоз и т. д.
Больше всего все боялись, чтобы тень не высветила гроб. Говорят, через
несколько лет на таких Новогодних гаданиях нашему однокласснику Гришке Круковцу высветился отчётливо гроб! Все ужаснулись и, как всегда, потом забыли. Но летом
неожиданно Гришка заболел какой-то неизвестной болезнью и умер.
Гадая, мы все фанатично верили, что всё это правда! Для каждого это
было предсказание судьбы, каждая тень, фигура предсказывала будущее.

Ранней весной я столкнулся с заговорами. Соседка Долгополова упросила меня:
— Колька! Как только сойдёт лед, поймай мне чебака – я тебе дам два рубля! Мне очень нужна живая рыба!
– Тётя Шура! Два рубля – это целое богатство. Можно купить килограмм глазурованных пряников. Заманчиво, но рыба ещё не клюёт. Пока лёд не сойдёт, бесполезно рыбачить. И
для чего вам рыба? К чему такая спешка?
– Не твоё дело! Мне до Троицы нужна живая рыба. Иди, лови!
Мы с братом были в недоумении – такое было впервые! Но что делать? Срочно наладили с Шуркой две удочки, и пошли рыбачить. Час, другой стоим – не клюёт. Ни разу даже
поплавок не дрогнул. Течение быстрое, вода мутная, кое-где ещё идут льдины и горы мусора. Поплавок из тростинки теряется, еле видно. Мы нервничаем. Шурка не выдержал:
– Всё! Я пошёл домой! Всё это без толку, клевать ни за что не будет!
Мне хочется угодить соседке, а, заодно, поесть пряников, и я перешёл ниже, стал удить в тихой заводи около Волковых и Аюковых. Здесь было глинище, и в Шегарку впадал
Силаевский ручей.
Только закинул удочку и вдруг, с заходившимся сердцем, вижу, что поплавок дрогнул, покачнулся и затем резко ушёл в тёмную глубину. Подсёк – вытащил огромного серебристого чебака! Уже на берегу он соскочил с гладкого крючка и еле успел его поймать у самой воды! Холодное тугое тело чебака сжал, прыгая от радости. Оранжевые плавники, судорожно раскрытый рот, золотистая чешуя – как прекрасен сибирский
чебак! Прибежал к соседке. Она на радостях поцеловала меня:
– Молодец, Колюшок!
Дала два рубля. Быстрее ставит сковородку в печь и выгоняет меня из дома:
– Всё, всё! Иди домой!
Я смекнул, что тут что-то не то! Непонятная спешка с рыбой, и меня
выгоняет из дома…
Решил подсмотреть, что будет. Тихонько вернулся, залёг на завалинке и стал подглядывать через мутные нижние стёкла окошек.
Тётя Шура развесила, разложила на столе штаны, рубахи, положила
сверху несколько каких-то фотографий, вытащила из печки раскалённую сковородку, поднесла её к одежде и фотографиям. Губы бормочут не то заклинания, не то молитвы. Вдруг выхватывает из кастрюли живого чебака и бросает
на раскалённую сковородку. Он как подпрыгнет! Она подбирает его с пола и снова бросает! Чебак задымил, загорелся – копоть, гарь в избе коромыслом!
И надо же! Помог Долгополовой мой чебак! Присушила она местного охотника Яшку Дроздова, и он ушёл от своей прежней жены к ней навечно!

После Пасхи на деревне начинают катать и играть в яйца. Кто проиграл — отдаёт его победителю. Самый заядлый игрок Васька Зыкин. Вроде все проиграл, смотришь, опять идёт, выискал острое, как торпеда, яйцо и заранее хохочет. Васька – вылитый Петька из картины «Чапаев»! Курносый, весь в веснушках, чуб вихром, в сапогах и галифе, как взрослый мужик! Васька любил пошутить,
поиздеваться над своей подслеповатой бабкой. Вот Васька делает вид, что потерял пенал для ручек. Нарочно как бы ищет его и громко кричит:
— Чёрт, чёрт, поиграл, да отдай! Чёрт, чёрт, поиграл, да отдай!
Бабка при упоминании чёрта пугается, крестится, хватает деревянный половник и гоняется за хохочущим Васькой:
— Окстись, окаянный! Разве можно его упоминать? Бог накажет!
Ещё Васька любил заводить бабку по другому поводу. Возьмёт вареную картофелину и ест её с острия ножа. Бабка сердилась и говорила:
— Васькя! Что ты, стервец, делаешь? Не дай Господь, сатана увидит! Толкнёт под руку и нож в грудь!
А Ваське только это и надо. Он ещё больше распаляется, хохочет, распахнёт рубашку, приставит нож к голой груди, наступает на бабку и даже гоняется за ней:
— Ну, где твой чёрт? Пошто он не толкает нож? А? Чёрт! Где ты? Нет, бабаня, никого на свете – ни чёрта, ни Бога!
При последних словах бабка окончательно выходит из себя, вырывает нож из рук Васьки и наносит мощную затрещину.
Милый Вася! Зря, видать, ты гневил свою бабушку и Бога! С огромным сожалением я через много лет узнал, что мой деревенский друг Васька Зыкин был зарезан ножом во время пьяной драки…

Уже к весне по деревне прошёл слух, что у Ивановых ночью был домовой. Якобы, исчезла сука с кутятами. Она жила под печкой, где обычно живут в деревнях домовые. Но ещё страшнее было известие, что домовой якобы оставил свои следы на полу в хате. Вся деревня ринулась к ним. Мы с Гришкой Круковцом и Верёвкиным Колькой тоже пришли посмотреть. Из избы выходили какие – то бабки, крестясь и охая. Зашли и мы в хату. От ужаса обмерли. Прямо по центру комнаты кровавые красные следы от печки — вроде человек босой прошёл! Дед и бабка стоят на коленях перед иконой с лампадой и неистово молятся, кланяются. Выбежали мы перепуганные, навстречу другие идут. Гришка захлёбывается:
— Видели, какие огромные следы? Кровавые. Ужас, здоровый какой домовой! К чему бы это, ребята? Как он не задушил деда и бабку?
— А куриные следы на золе у печи видели? Ведь курей они не держат в избе. Откуда это?
— Да, дед с бабкой не похожи на шутников. Угрюмые оба всегда. А собака куда делась с щенками?
— Тут что – то не то! Страшно всё это! Вон, все бабки говорят – к худу это!
Мы ещё долго обсуждали это событие. Но всё вроде прошло, и забываться стало, как уже в апреле опять вся деревня толпилась у хаты Ивановы. Они оба угорели насмерть.
Бабки крестились и шептали:
— Это домовой закрыл им заслонку печи! Чем – то обидели они его…

В эту осень, мы узнали впервые вкус королевы всех местных ягод – клюквы. О клюкве мы и до этого много слышали, но теперь, повзрослев, стали ходить за ней сами. Собралась компания из пятнадцати ребятишек и девчонок. Повёл всех нас в первый раз на клюквенные болота отец Кольки Верёвкина. Он собрал всех, оглядел, покачал головой:
— Да, ребятушки! Собрались вы, как на банкет! Обувь, одежда, никуда не годятся! Сапоги, плащи на фуфайки – вот что надо! А еду хоть взяли? В поход идём на два дня, километров пятнадцать отсюда до болот клюквенных. Ну ладно, что делать… Условие одно: слушаться меня, не разбредаться. Когда будем идти по болоту — только шаг в шаг! Там уже не один утоп в трясине! Да и леших, кикимор, моховиков полно – можно заблудиться. Ну, двинулись!
Его слова об утопленниках и леших не на шутку напугали многих. Но отступать было как – то стыдно. Тронулись гуськом. Сначала дошли до деревни Каурушка – это километров шесть от Вдовино, слева от Шегарки. Заночевали у какого – то знакомого Верёвкина. Было уже холодно и нас не пустили на сеновал, сколько мы не просились. Пришлось всем спать в тесноте, вповалку на полу в большой просторной комнате, на чём придётся. Промаявшись всю ночь, мы с радостью вскочили, чуть только забрезжил рассвет. Сразу вышли за крайние избы и окунулись в сырой, зыбкий, бесконечный туман. Ноги мгновенно промокли, на осоке роса, да и под ногами чавкало. Холодно, зябко, ничего впереди не видно. Как это Верёвкин знает дорогу в этом белом безмолвии? Подкрепились, и сразу стало ещё светлее – показалось солнце, и стал отступать туман. Поднялись, пошли гуськом, все повеселели. Так прошли с полчаса, и вдруг редкий лес отступил – мы оказались на краю огромного болота. Трудно описать впечатление от увиденной картины! Из густого белого тумана, низко стлавшегося над кочками, выступали редкие одиночные верхушки карликовых берёзок. И это увиденное, на всём пространстве, насколько хватает взгляд! Все восхищённо замерли и молчали, потрясённые. И вдруг встрепенулись, зашептались:
— Т-с-с-с –ы! Тихо, тихо! Смотрите, сохатый!
И впрямь — чудо необыкновенное! Боком к нам величаво выплывал необыкновенный лесной зверь – лось. Ноги его скрыты были туманом, и он как бы плыл по белой вате, величаво неся красивую гордую голову с огромными ветвистыми рогами. Величественный красавец – зверь прошагал, проплыл беззвучно совсем рядом, и скрылся в лесу. Оторопелые, мы долго не могли забыть это зрелище! Расспросы, рассказы о лосях долго еще продолжались среди нас. Верёвкин прервал наши разговоры:
— Итак, ребятишки, пришли! Начинаем сбор клюквы, здесь её уйма! Напоминаю — далеко не разбредаться, на открытые места, где не растёт трава – не лезть! Там трясина, может засосать. Клюквы набирайте столько, сколько можете донести, чтобы не пришлось потом высыпать. Помните — дорога долгая, не жадничайте! И, главное, не кричите! На ваш голос может откликнуться аука — эхо. Это голос из другого мира. Он может вас заманить в трущобу, а там вас защекочут кикиморы, матохи, жмары и лиходеи.
Нам было страшно от этих слов!
Клюква росла прямо на мху поодиночке и группами, и чем дальше вглубь болота, тем крупнее и обсыпаннее кочки красной яркой ягодой. Рвать её руками легко и приятно, особенно, когда мох чист и нет травы. Некоторые ягодки ещё румяные с одного бока или совсем белые, ну, а в основном, кругом красное море твёрдых, холодных, кисло – сладких ягод. Только не ленись — чаще наклоняйся и работай руками! Клюкву набираем в мешок, который потом перегибаем, перевязываем пополам и несём на двух плечах. Набрали быстро, отдыхаем перед дорогой, набираясь сил. Интересно на клюквенном болоте! Подпрыгнешь вдвоём, втроём на одном месте – всё кругом задрожит, вздрогнет далеко, даже берёзки зашатаются. Видно, находимся как бы на корочке – пенке, а внизу что – то жидкое и вязкое. И впрямь, попадались открытые пространства, на которых не росла ни одна травинка – это была трясина.
Нашли мы с другом Афонькой большой корень и кинули в такую полынью. Чмокнуло, пошли пузыри, пенёк медленно засосало, и он исчез. Все сгрудились, смотрели, а Верёвкин мрачно сказал:
— Леший утянул! Вы знаете, в каждой такой яме живёт болотный леший и к нему лучше не попадаться. Леший похож на человека, только у него жабры, как у рыбы. Весь зарос мхом, водорослями, глаза выпуклые, как у лягушки и ночью светятся, лапы длинные и когтистые.
Мы испугались и кто – то спросил:
— А откуда вы это знаете? Разве кто – нибудь видел лешего?
— Как не видеть? Видели многие, особенно в старину. Мой дед, например, много раз рассказывал. Сейчас – то леших стало меньше в болотах, не знаю, почему. А раньше – тьма!
— А когда в последний раз кто – нибудь видел лешего? Расскажите.
— Когда, когда! Да в прошлом году! Пошли три Каурушинские бабы за клюквой, как вот мы сейчас. Да пожадничали — зашли далеко и заблудились. Ходят – ходят, и словно всё время неведомая сила их водит по кругу и возвращает их к огромной, круглой, вот такой же луже – трясине. Уже стемнело, бабы заробели, крестятся, сели на кочки, чтобы успокоиться. И вдруг раздался тяжкий вздох рядом, а над головами перепуганных женщин пролетела, захохотала дико огромная сова. Засветились тускло два бледных пятна света из трясины, и дрогнули кочки под ногами бедных женщин. В ужасе вскочили несчастные, побросали свою клюкву и побежали что есть мочи в разные стороны. Только днём вернулись две женщины в Каурушку, а третья — молодая, исчезла. На третий день только нашли её красную косынку – лежит с краю той злополучной трясины…
Потрясённые, мы выслушали этот рассказ! Сразу расхотелось здесь находиться, и мы засобирались домой.
Раз восемь я ходил за клюквой в те годы на Каурушинское болото, но, то — первое посещение запомнил на всю жизнь!

И ещё два случая. Наступила зима. Одно такое воскресное утро запомнил на всю жизнь. Почему – то я встал чуть свет, не позавтракал, спозаранку побежал проверять петли на зайцев. Было ещё темно. Морозно. Тихо, тихо. Подхожу к повороту, где Шегарка уходит к Жирновке. А на самом повороте, рядом с мелколесьем, всегда стояли высоченные четыре берёзы. Глянул и ахнул – все берёзы от низа до верха облеплены чем – то чёрным! Шевелятся! Подошёл поближе – огромная стая тетеревов сидит на всех четырёх берёзах. Тысячи, да, тысячи птиц уселись на всём околке и рядом с берёзами! Птицы величиной с крупного петуха сидели на нижних ветках, и рядом со снегом, посередине и на самом верху деревьев. Всё было черным — черно! Такого зрелища более в жизни никогда не видел! И раньше и позднее, встречал стаи косачей по десять — двадцать птиц и не более! Здесь же были тысячи! Остановился, поражённый. До птиц было сто пятьдесят, затем сто метров, уже пятьдесят – птицы и не думают взлетать! Лихорадочно соображаю:
— Откуда они взялись здесь? Может, огромной стаей перелетают куда – то? Может, где – то для них было голодно, и они прилетели к нам? А может, какая – то сверхъестественная сила собрала их со всех лесов?
Эти мысли проносились в моей голове. Крупные чёрные птицы сидят молча. Я начал их считать. Сбивался, опять считаю. Да где там? Разве всех пере
Загрузка...
2 месяца назад
#
Незабываемые детдомовские годы!
Отрывок из романа «Годы безвременья»
Яндекс Николай Углов ЛитРес, Амазон, Озон, а также моб. прилож. тел.
Четыре года я провёл с братом Шуркой в детдоме в глухом сибирском селе. Наступало первое лето. Зеленый ковёр трав и деревьев так и прыскали в глаза своей свежестью! Всё цвело.
Детдом нам понравился сразу. Его порядки, дисциплина, много друзей и товарищей – всё было интересно. Утром по команде вскакиваем с чистой постели на деревянный выскобленный пол, выбегаем на зарядку в зал, а по теплу во двор, затем умываемся, прибираем постели, строимся в колонны по группам и с песней в столовую. Ефимия Лукушина — наш воспитатель. Бойкая, рыжеволосая, всегда весёлая, кричит:
— Дети, по ранжиру становись в колонну! Шагом марш! Запеваем! Дети, все дружно подтягивайте!
И начинает громко и задорно:
— Ой, при лужке, лужке, лужке – на широком поле.
При знакомом табуне – конь гулял по воле.
Всем сразу становится весело. Мы возбуждаемся, громко поём про то, как «красна девка встала, сон свой рассказала, правой ручкой обняла и поцеловала». Надо ли говорить, как я полюбил русские песни, которые разучивали мы с воспитательницей! Разгорячённые песней, весёлые, мы по команде садимся за длинные рубленые столы и начинаем уплетать вареную свёклу, обваленную в жареной ржаной муке с подливой. Затем следует сладкий чай.
После завтрака наш инструктор по труду Шмаков и воспитатели распределяют всем обязанности. Часть старших отправляют на кухню к поварам помогать убирать, мыть посуду, чистить картошку, дрова пилить – колоть и т. д.
Летом младшие дети круглыми днями были на спортплощадке. Ну, а все остальные отправлялись на работы в приусадебном участке, где на грядках выращивали овощи для себя. Позже стали выезжать на сенокос. Для двух быков и лошади надо было накосить 120 центнеров сена.
Покосы были на Уголках — в девяти километрах от села (ранее там был хутор). Для старших воспитанников сделали на колхозной кузне маленькие литовки, а остальные переворачивали, гребли, метали в копны сено.
Осенью весь детдом — от мала до велика, работал на колхоз. Собирали колоски ржи на полях, дёргали лён, турнепс, свёклу и брюкву, копали и собирали картошку, горох, сгребали и грузили солому. Трудовое воспитание вошло в нашу детдомовскую жизнь с первых дней. Ну, а зимой все учились, занимались в кружках по труду, рисованию, пению, танцах и в художественной самодеятельности.
Вечером перед отбоем в зале проводилась линейка. Выстраивались все отряды, проводилась перекличка лично самим директором.
Мама работала прачкой в детдоме, обстирывая 200 человек. Мы ежедневно забегали к матери в прачечную, провалившуюся до окон от ветхости избу. В прачечной сыро, грязно, темно, копоть на стенах, всё в дыму, пару. В ванне на ребристой алюминиевой доске водой с чёрным мылом целыми днями мать ширкала бельё, стирая до крови пальцы на руках. Затем сушила его на верёвках во дворе и гладила паровым утюгом.
Как – то мать встретила меня встревожено и со слезами:
— Коля, сегодня ночью меня чуть не задушил домовой!
— Как это?
— Легла поздно ночью, много было стирки. Перед тем, как ложиться, вышла на улицу. Ти — и — хо в деревне, даже собаки не лают. Только полная луна ярко светит, бледно — бледно всё вокруг… И так что – то жутко стало мне от этой луны. Вошла назад, в сенцах крючок накинула, и только дверь в прачечную открыла – вдруг как загремит таз с печки! Затряслась, испугалась я сильно – с чего это он упал? Никого же не было! Кошку я не держу, кто бы это мог таз уронить? Потушила лампаду и быстрей на лавку – постель у печи. Накрылась с головой старой дохой. Лежу, дрожу и вроде стала засыпать. И вдруг явственно слышу, кто-то спрыгнул босиком с печки. Мне жутко — страшно кричать, не кричать? Ой, боже мой, шаги. Ти – и – хо идёт ко мне. Вот уже близко… дыхание, медленно ложится рядом, легонько отталкивая меня. Сковало всю, оцепенела от страха, а руки волосатые, холодные тянутся к горлу и сжимают, сжимают всё сильнее… Заорала, закричала я и сверхъестественным усилием сбросила огромную тяжесть домового… Исчез он, и только за печкой раздалось – КХУУУУ! Проснулась я, зажгла лампадку, трясусь, оделась и убежала из прачечной ночевать к подруге. Колечка! Что же делать? Я теперь боюсь здесь ночевать…
Я, как мог, стал утешать мать, а сам опасливо поглядывал на печь:
— Мама! Да это тебе, может, приснилось. И вот что я слышал от местных. Домовых и леших в лесу здесь, правда, хватает. Бояться их не надо — они в каждом доме живут. И вот, если он пристаёт к тебе, надо спросить – к худу или к добру ты здесь, дедушка?
Как-то мы, размечтавшись, небольшой компанией решили бежать из детдома. Стемнело. Все собрались у прачечной, вышли за деревню, обошли пруд и с обратной стороны детского дома, стараясь не ломать камыш, гуськом вышли на сухой островок – пятачок в камышах, который присмотрели ранее. Было необычайно тепло, тонко звенели комары, но нам было не до них, мы радовались свободе. Нарвали камыша, зарылись в него и всю ночь проговорили обо всём, глядя на яркие звёзды в небе. Талик Нестеров философствовал:
— Видели, как у магазина гуляют фронтовики? Целыми днями пьют, ругаются, дерутся, а потом обнимаются. Я слышал, один говорит, что война в Германии и Японии не закончилась. Там против наших воюют бендеровцы — лесные люди и какие – то харакеристы, что ли, привязанные цепями. Давайте в следующий раз накопим больше припасов и убежим на войну помогать нашим?
Мы все дружно поддержали его. Жизнь была прекрасна – она только начиналась! Мы мечтали, строили планы, было удивительно хорошо, мы клялись в вечной дружбе и верности! Где-то рядом ухал филин, тонко бормотала сплюшка, на воде слышны были постоянные всплёски – это щука гонялась за карасями. Под утро мы уснули. Только к середине дня мы услышали, как ищут нас, кричат вдалеке и даже стреляют из ружья. Так мы прожили два дня, а на третий, когда кончились наши немудрящие припасы, мы вышли на расправу к «дирику» Микрюкову. Он просто неиствовал, собрав весь детдом на экстренную линейку:
— Хулиганьё! Ишь, что удумали! Как вам не совестно смотреть в глаза товарищей, которые два дня искали вас? Всех четверых в карцер! Без ужина! Завтра всех на Уголки! Лишаю ежемесячной конфеты!
Это было уж слишком! Мы окончательно невзлюбили Микрюкова. О конфете мы все много говорили, мечтали, когда подойдёт первое число месяца. На торжественной линейке каждому воспитаннику вручали эту блестящую, крупную – весом 100 грамм конфету в обёртке из хрустящей, жёлтой, с переливом, бумаге. Твёрдая, сладкая до изнеможения, коричневая конфета – и вдруг лишиться такого удовольствия?
Хмурые, угрюмые мы на телеге приехали на следующий день на Уголки. Поразила высокая, выше нашего роста трава. Красота неописуемая! Уйма цветов, гудят пчёлы, шмели, воздух напоен ароматом подсыхающего сена. Поляны и лес чередуются и уходят к горизонту. Всеми листьями шумит осинник. Лакомимся черёмухой, кислицей и уже поспевающей малиной. Спим в огромном шалаше – стоге сена, готовим обеды на костре, носим воду из ручья, помогаем мыть посуду, убирать, ворошим, переворачиваем сено.
Мне шёл девятый год и, наконец, с опозданием, я пошёл в первый класс! С этого дня в мою жизнь надолго – на семь лет, вошла первая моя учительница Ольга Федосеевна Афанасьева. Круглолицая, полненькая, с необычайно добрыми глазами, в неизменном сером, в полоску костюме. Первые четыре класса она преподавала практически все предметы: учила писать, читать, рисовать, учила арифметике и чистописанию, учила жизни, открывала глаза в необъятный мир.
Обычный школьный день первого класса… Чистописание. Сидим, высунув язычки, трудимся – выводим палочки, затем крючочки, а в завершение, через три месяца, первые буквы. Ольга Федосеевна ходит между рядами, заглядывает каждому в тетрадь и монотонно приговаривает:
— Ровнее, ровнее. Не забывайте про наклон палочек. Углов! У тебя крючки слишком большие! Вспомни свой крючок на удочке! Дети! Не спешите! Помните, что сейчас закладываются основы вашего письма. Будете неряшливы, и почерк будет у вас всю жизнь корявый!
А уже через три, четыре месяца другой разговор:
— Правильное чистописание – залог успеха в жизни! Сегодня начинаем писать буквы и слоги, изменяя нажим пера. Посмотрите на образец! Видите, как красиво написана фраза! В начале буквы и в конце — потоньше, т. е. волокнистая линия, а серединка толстая – будете нажимать сильнее перо.
И опять месяца два учительница заботливо учит нас:
— Нажим, волокнистая! Нажим, волокнистая!
Именно с этих первых уроков практически у всех учеников, в конце концов, получился красивый почерк. Учёба давалась мне легко — я был в отличниках без особого труда. Ко мне Ольга Федосеевна, мне кажется, благоволила больше всех! Выделяла, постоянно хвалила, впоследствии назначила председателем Совета отрядов пионеров. Кстати, запомнилось, как нас принимали в пионеры. Хором выучили:
— Как повяжут галстук, береги его!
Он ведь с красным знаменем цвета одного!
Помню до сих пор торжественные сборы, дробь барабанов. Ольга Федосеевна командует:
— Звеньевым! Сдать рапорта председателю!
Звеньевые подходят ко мне по очереди и коротко докладывают свои рапорта (сколько пионеров в отряде, нет ли происшествий, больных, отличников и отстающих и т. д.):
— Рапорт сдал!
Отвечаю:
— Рапорт принял!
Я с поднятой рукой в пионерском приветствии, чеканя шаг, на виду отрядов иду к любимой учительнице и, задыхаясь от восторга и волнения, докладываю сводный рапорт. Легко и быстро научившись читать, я очень полюбил книги и постоянно бегал в детдомовскую библиотеку. Ольга Федосеевна всегда на уроке литературы заставляла всех по очереди читать небольшие абзацы из произведений русских писателей, но больше всех доверяла мне, т. к. я научился читать с выражением. Мне нравилось, что весь класс, притихнув, слушает моё чтение и от волнения мой голос звенел.
Жизнь в детдоме кипела, бурлила. Подъём, зарядка, умывание холодной водой во дворе из трубы, в которой сделаны самодельные соски – краны. Затем санитарный осмотр, где придирчивые дежурные девчонки обязательно проверят заправку постелей и заставят переделать, если сделано неряшливо. Затем проверят и самого – как одежда, обувь, ногти, стрижка. Перед входом в столовую ещё раз покажи руки ладошками вверх и вниз. В столовой тоже не шуми, не кричи, а то выгонят и будешь голодный до обеда. Порции очень маленькие, а так ещё хочется свеклы, обжаренной в чёрной муке или макарон на маргарине. Затем учёба, а после занятий обязательный общий хор. Потом обед, зимой «мёртвый час», два часа труда и перед ужином личное время – самое долгожданное, когда можно было исчезнуть от воспитателей во главе с вездесущим директором.
И вот в спортзале, рядом со сценой поставили большую, до потолка, ёлку. На зелёных иголках все дружно вешали игрушки, изготовленные самими воспитанниками – разрисованные пустые куриные яйца, шишки – человечки, птички, ёжики, картинки из картона, цветные бумажные гирлянды колечек, тряпичные куклы и рыбки, красную морковку и калину, избушки из спичек и бересты, льняные снежинки. Все выступающие в самодельных масках. На сцене читают по очереди стихи и монологи, под гармошку поют песни соло и группами, танцуют и затем ставят небольшой спектакль. В перерывах Дед Мороз со Снегурочкой достают из мешка почту и зачитывают вслух поздравления учителям, воспитателям, отличникам, передовикам труда. Затем начинается карнавал – хоровод вокруг ёлки. За окнами воет пурга, в зале тесно, коптят шесть керосиновых ламп, душно, но всем очень весело! Ложимся поздно, встаём позже обычного, весь день разговоры о празднике. А на следующий вечер опять чудо – впервые в жизни смотрю кино! Ёлка и кино – всё это новое и необыкновенное! Как прекрасна всё же жизнь!
Крутили какой – то движок до изнеможения два дня старшеклассники вручную, меняясь поочерёдно, а на белой простыне, натянутой на стене, лихой Чапай скакал с саблей в руках на беляков. Киномеханик Вася читает громко вслух на весь зал текст. Мы ёрзаем от волнения, видя, как белогвардейцы идут в психическую атаку, а Анка с пулемётом медлит стрелять.
Наступила весна, и везде надо было мне побывать, т. к. уже места становились знакомые, обжитые. Шмаков поручил нашей группе ремонт и изготовление новых скворечников – их наделали больше тридцати. Я впервые в жизни изготовил сам скворечник, повесил его рядом с детдомом на дереве так, чтобы можно было наблюдать за ним из класса. С этих пор началась моя любовь к скворцам, которая не прошла и сейчас. Опять начались лесные палы – пожары, опять меня тянула речка с её ледоходом, пруд с его кишащими чёрными гальянами, мельница с водопадом, мокрые луга, кочки и лес, стеной подступавший к детдому со стороны Уголков. Возвращался мокрый, грязный, исцарапанный. Руки и ноги покрылись цыпками. Кожа покраснела, потрескалась, из рубцов сочилась кровь. Но наступал день, опять всё забывалось, и я с друзьями опять лез в пруд за мордушками, выслеживали лягушек и их икру между кочками в болотах. Лягушечья икра висела крупными шарами между кочками, и мы любили ею кидаться в тёплой воде так, что к вечеру остатки икры были в ушах, на голове и на одежде. В лесу плюхались с высоких кочек, оступаясь, когда зарили гнёзда сорок и ворон.
К матери в прачечную мы забегали теперь реже. В тесном помещении всегда был пар, душно, влажно. Бельё везде лежало горками – и стиранное и грязное, мокрое, глаженое. Пахло щёлоком, мылом и дымом от печки. Мать заученными движениями на ребристой доске «ширкает» бельё правой рукой, придерживая левой снизу бельё и доску. Мыльная пена накапливается, и мы хватаем её, пускаем пузырей. Зимой интересно было наблюдать, когда мать заносила мороженое бельё, которое топорщилось, занимало всю комнату. От белья исходил приятный свежий запах.
С другом Яшкой Алихновичем мы любили бывать на водопаде. На верхнем пруду стояла деревянная мельница, и был сброс воды через широкий деревянный жёлоб в нижний пруд. Мы любили кидать в жёлоб лопухи, щепки, палки. Интересно было смотреть, как они с высоты трёх — четырёх метров несутся по бурному жёлобу, летят в водопаде, исчезают в глубине и далеко выныривают. Как – то мы бегали — бегали от одного края моста плотины к другому и Яшка не удержался, заорал, рухнул за своим лопухом прямо в водопад. Я перепугался, закричал — взрослых рядом никого. Яшки тоже нет. Исчез, утонул! Стало жутко…Мы же ещё не научились плавать. И вдруг далеко в пене показалась бритая лопоухая голова Яшки. Ура! Его прибило к берегу, я побежал и подал руку. Он вышел с полными отдутыми карманами воды.
В эту весну, когда деревья от сока особенно гибкие, мы с Яшкой научились кататься на них. Выбирали стройные, высокие, гибкие вётла, иву и тальник. Забираешься на соседнее дерево и прыгаешь, стараясь ухватить за самую вершину. Дерево гнётся под тяжестью и всё быстрее — быстрее летишь с визгом к земле, как на парашюте. Не раз и не два мы падали с Яшкой, когда не рассчитаешь дерево, и оно резко обламывается. Один раз я упал так, что был без сознания несколько минут — не мог никак вздохнуть. Дыхание замерло, больно ужасно, из глаз слёзы, стону. Но вот, наконец, первый вздох! Ура! Жизнь продолжается! Несколько дней после этого случая больно было вздохнуть, грудь, бока болят. Но пройдёт немного времени и опять тянет покататься на деревьях…
Уже перед сенокосом Шмаков выполнил своё обещание. Собрал группу передовиков и повёл в поход на дальние озёра. Озёр там было три и расстояние до них составляло где – то около тридцати километров в один конец. Были одни ребята – всего 12 детдомовцев. Из нашей компании никто не попал. Мы все очень завидовали им. Сашка Пагын мне потом всё подробно рассказал:
— Колька, как здорово было! Как хорошо – ягоды, грибы, малина, а рыбалка! Каких карасей таскали! Здоровенные лапти, как из золота — жёлтые! А на лодке накатались по озёрам от души! Один раз Шмаков настрелял нам рябчиков, нажарили у костра – вкусно!
— Сашка, а медведей не видели?
— Нет, но следов полно было. Но вот какое чудо мы видели. Взял меня Шмаков на охоту — на глухаря. Шли долго, глухарей спугивали не раз, даже стрелял он, но не везло — улетали. Шмаков разозлился, что взял в этот раз малопульку, раззадорился, увлёкся, я еле поспеваю по буреломам за ним. Начали плутать, уже было не до птиц. Анатолий Афанасьевич начал нервничать – лишь бы к ночи вернуться в зимовье. И вдруг лес раздвинулся. Показалось какое – то новое большое озеро. Шмаков свистнул:
— Эк, куда меня занесло! Красотище! Слышал я от охотников об этом озере! Это же километрах в семи — восьми от нашего лагеря! Хорошо хоть догадываюсь по приметам, куда идти – рассказывали охотники. Ну, Сашок, давай окунёмся, и пойдём быстрее назад! Уж больно красивое озеро! Доведётся ли ещё раз побывать здесь!
— Ну и что? Вот это и есть чудо – озеро?
— Да нет! Слушай! Подошли мы к берегу. А вокруг озера, как воротник – полоса зелёного мха шириной метров десять. Ноги так и проваливаются чуть не до колен. И вдруг смотрим — от берега пошла какая – то рябь и тень в воде. Остановилась. Пригляделись – в воде бревно. Господи! Да это же огромная щука! Метра два или больше! Глаза жёлтые, злые – с чайное блюдце! На огромной голове древний мох шевелится. Страшно стало мне. А щука – бревно насмотрелась на нас и тихо — тихо уходит вдоль берега вглубь озера. Мы стояли, как заворожённые. Опомнился Шмаков, схватил малопульку, прицелился в жёлтый глаз щучары – старухи древней и выстрелил. Буря поднялась в воде, как граната взорвалась! Ушла щука! Ждали, смотрели минут десять, даже прошли вдоль берега. Нет, не всплывает! Видно, живая осталась.
— А купались после этого?
— Эх, ты! Смельчак выискался! Даже Шмаков не решился, а я тем более. Попробуй в гости к такой ведьме попасться – утащит ведь!

По вечерам в свободное время иногда собирались на спортплощадке учителя, пионервожатые, взрослые и некоторые младшие воспитанники, рабочие кухни и даже несколько деревенских – поговорить, поделиться новостями, погрызть коноплю, семечки и просто пообщаться. Радио, света, телефона, газет на деревне ещё не было. Все новости доходили через людей, ездивших на быках и, редко, на лошадях в областной город по работе. А первая машина появилась у нас только в 1949 году. Так вот, заведут взрослые костерок от комаров, вынесут пару керосиновых ламп, все рассядутся кружком и потечёт тихо беседа. Я любил слушать такие рассказы о войне, прикорнув где-нибудь, чаще всего около Ольги Федосеевны.
Затянутся махрой фронтовики и начинают по очереди рассказывать о прошедшей неслыханной войне, о своих убитых и покалеченных товарищах, о военных страданиях, приключениях и подвигах. Запомнил рассказ Коржавина, как он чудом спасся от смерти. Курит, сплёвывает постоянно и негромко рассказывает:
— Был как – то жестокий бой. Немцы бомбили нас беспрерывно – и с воздуха, и миномёты, и артиллерия. Оглушило меня и контузило. Очнулся — наших нет, лежу раненый в глинистой луже в окопчике. Пролежал час или два, чуть очухался, слышу вдалеке разговор. Высунулся – немцы с автоматами наперевес тихо идут. Притворился мёртвым, ещё глубже в грязь залез — только голова торчит над водой. Вдруг, когда немцы уже были рядом, на нос возьми и прыгни лягушонок. Уселась лягушка, скребёт лапками в самые ноздри — того и гляди чихну. Терплю изо всей силы, т.к. чую – немец на меня смотрит. Пнул он меня сапогом, лягушка спрыгнула, а немец пошёл дальше. А потом меня через ночь спасли наши.
У женщин уйма других разговоров – о жизни, работе, семье, детях.
Вспоминаю рассказ Татьяниной – молодой красивой женщины:
— А вы знаете, что в нашей деревне живёт ведьма? В самом крайнем доме проживает старая бабка Силаиха. Притворяется больной и немощной, а на самом деле, ночами она превращается в чёрного огромного ужа. Он выдаивает, высасывает из вымени соседских коров молоко. Ей богу, сама видела в своём хлеву этого ужа! Висит на сосках, раздувается, а корова стоит и плачет…
Инка Пономарёва подхватывает:
— Как – то смотрю: уже поздно вечером забралась к нам в огород огромная чёрная свинья. Чёрти что? Чья она – не знаю! Я её выгнала из огорода, огрела дубиной, гоню потихоньку через ручей от Волковых на край села ко двору Силаевых. Густая крапива, лопухи, конопля и сумрак сплошной …. Исчезла вдруг свинья! Куда она делась? Я уже только хотела вернуться назад — вдруг неожиданно свинья показалась рядом, остановилась, повернула голову ко мне и так жутко смотрит на меня… Блеснули у неё глаза огоньком, страшно мне стало, волосы вмиг стали дыбом. А свинья оскалилась, жёлтые клыки покрылись пеной. Я как заорала не своим голосом, и бежать от неё! А свинья за мной! Еле успела заскочить в дом…
Тема ведьм, чертей, домовых, леших была самой неиссякаемой. Я очень любил слушать про всё это – было страшно, но интересно. Причём, все верили в это, и я убеждался не раз, что всё это неспроста.
! Близился Новый 1947 год. Средние и младшие группы по очереди раз в десять дней купались в общей бане, которую мы все ждали с нетерпением. Подойдём с песней строем в штольне – дороге среди сугробов снега к бане вечером. Холодно на улице, уже звёзды зажглись на небе, по деревне лают собаки, скрипят сани, где-то пиликает гармонь. По команде бежим в предбанник, в открытые двери входит пар, ничего не видно. Раздеваемся, деревянные шайки в руки и в баню. Хорошо, тепло после улицы, вода горячая, пар, весело, обливаемся тёплой водой, лупимся мочалками изо льна, по очереди передаём кусок чёрного мыла. Благодать какая!
Интересно, весело прошла первая зима в детдоме. И вот уже потемнел снег, в воздухе бродит хмельной ветер, пахнет весной. Меньше спится. Иногда просыпаемся рано, до подъёма, от стука приносимых истопником берёзовых поленьев к печке. Переговариваемся с Таликом. Слышно, как загудела печка — тепло пошло по спальне. Ребята все спят. Мечтаем о будущем лете. Договариваемся опять убежать из детдома подальше вдоль речки вверх. Интересно узнать, что там?
С наступлением весны меняются хозяйственные работы. Начинается посадка деревьев, копка огорода. Мы сажаем картошку и овощи. У нас в это лето собралась довольно хулиганистая компания. На вечерней поверке только нас разбирали и ругали. Начались весенние палы, и мы часто, увидев из окон класса дым в лесу, без разрешения срывались с урока тушить пожар. Учительница кричит:
— Что вы делаете? Вернитесь! Всем сидеть! Успокоиться!
Но куда там! Бежим, не слушаем. Особенно часто трава и лес загорались в районе Уголков вдоль ручья за прудами. Прибегаем. Всё в огне, дыму. Начинаем сражаться с огнём, представляя, что мы на войне. Все раскраснелись. Хлещешь ветками по огню отчаянно, одежда в грязи, подгорела, все захлюстаны, т. к. под ногами вода, уже подпалены волосы, пот заливает глаза! Но вот уже неприятель отступает – огонь затухает! Мы победили! Крик, возбуждение до предела! Возвращаемся, все чумазые и обгорелые, чувствуем себя победителями! Но странно! Нет ни музыки, ни цветов, которыми встречали наших солдат с войны и какие мы видели в журнале перед кино! Мы, оказывается, не победители, а побеждённые, то бишь нарушители дисциплины. На крыльце детдома стоит хмурый директор в окружении воспитателей. Будет взбучка!

В сентябре, октябре занятия в младших классах были через день, т.к. начиналась уборка льна. Старшеклассники же работали ежедневно эти два месяца до снега. Нас водили на Косари дёргать лён. В начале трудовой недели на общую линейку детдомовцев приходили оба председателя колхоза с двумя — тремя бригадирами и распределяли всех, кому что делать, где, в каком количестве и т. д. Строем уходили через мост вверх по течению реки. Каждому воспитаннику давалась индивидуальная полоска, отмеряли саженем, завязывали пучок льна «от» и «до» — и, давай, дёргай! Ох, и трудно же было тянуть лён из вязкой болотистой почвы, когда тебе всего девять лет и силёнок нет! Одно дело, когда раз-два дёрнул пучок, а надо было наклоняться и дёргать, дёргать сотни, тысячи раз! К концу дня все обессиливали – пучок льна ухватываешь всё тоньше и тоньше. Вот уже в детской измученной, исколотой ладошке три — четыре стебелька льна и те не тянутся, проклятые, из тяжёлой глинистой земли. Обед привозили в поле. Отобедали и дотемна опять работать! Вечером возвращаемся усталые, ужинаем и сразу отбой — спать.
На следующий день учёба до обеда, затем два — три часа хозяйственные работы на собственном участке детдома за баней – убираем картошку, морковь, капусту. Наконец, наступали долгожданные два часа свободного времени до ужина.
Однажды стаей налетели на колхозный горох, увлеклись, зашли в самую середину поля. Шум, крик, визг, не столько едим горох, сколько мнём. И вдруг задрожала земля — аллюром мчит к нам на лошади сторож, свистит, кричит. Вот он, уже рядом! Нас было много. Человек тридцать кинулись врассыпную, кто куда. От страха ноги у меня в вязком горохе запутались, упал и не в силах бежать, зарылся вниз в гущу гороха, к самой земле. И вдруг краем глаза увидел, что конь скачет прямо на меня, и ничто не помешает ему раздавить меня. Заорал, завизжал отчаянно. Прямо над собой увидел огромные копыта и дикую оскаленную морду коня, с которой сорвалась пена на мою голову. Умный конь перемахнул через меня — только мелькнуло огромное красное брюхо, а рядом с моей головой гулко ударились в землю задние копыта. Сторож тут же развернулся, наклонился, выхватил меня из гороха, заматерился, посадил рядом с собой. Я дрожал от озноба. Сторож не бил меня, но страшно матерился:
— Чертяки! Нечисть! Навязались на наш колхоз! Грёбаный детдом! Одни воры и хулиганы! Наши дети все трудятся день и ночь, а эти только проказничают!
Галопом отвёз меня в детдом и сдал директору. Ох, и был же мне разнос на линейке! Он приказом лишил меня просмотра очередного — второго в моей жизни фильма «Свинарка и пастух», из-за чего я разревелся перед строем.
И вот назло Микрюкову мы снова решили бежать из детдома! Лён дёргать осточертело, и мы решили отдохнуть этим же составом. Шурку я звал, но он рос послушным и дисциплинированным мальчиком и отверг моё предложение. Убежали за два-три километра от детдома. Недалеко от Косарей мы ещё раз насладились полной свободой. Забрели в самую гущу высоченного конопляника, выломали, выдергали в середине полянку, обмолотили коноплю, а из стеблей сделали шалаш. Днём мы принесли с колхозного поля много картошки, а вечером разожгли костёр и пекли её. На листе жести жарили коноплю и с большим удовольствием хрумали её с жареной рассыпчатой картошкой. Есть ли что на свете вкуснее этой необыкновенной еды? Было очень здорово. Кругом темнота, немного жутко, снопы искр летят далеко вверх. Мы все, раскрасневшиеся, сидим и уплётаем горячую картошку с коноплёй. Нам весело, все что – то рассказывают и беспрерывно хохочут. Мечтаем, строим планы на будущее, вспоминаем, как сейчас мечется зловредный Микрюков. Надо спать уже, но очень всем захотелось пить, и мы пошли к реке. До чего же жутко ночью в высокой — в два роста человека, конопле! Так и кажется, что где – то блеснули глаза волка или медведя! Глухо шумит, шевелится, пугая, стена конопли. Забились в шалаш, прижались друг к другу, заснули. Ночью дрожим от холода, весь день проспали. К вечеру решили сами возвратиться в детдом, т. к. страшно всем стало ночевать вторую ночь вдалеке от деревни. Всем четверым опять объявили выговор, лишили конфеты и очередного фильма «Подвиг разведчика».
В октябре, уже перед самым снегом, Шмаков повёл всех воспитанников через пустое поле за детдомом к скирде соломы. На зиму мы делали себе новые постели. Старую труху из матрацев и наволочек выбили, а затем заново набили свежей соломой, сильно утаптывая и уплотняя. Шмаков за каждым следил, проверял и приговаривал:
— Сильнее, сильнее притаптывайте! Ногами уплотняйте так, чтобы матрац был круглый, как бочка! Зима долгая. Кто поленится — спать будет к лету на трухе.
Затем, когда все управились, он разрешил побаловаться в скирде соломы. Что тут началось! Мы залазили на скирду и скатывались вниз! Это не забывается никогда! Веселье, крик, шум, визг девчонок, охи и стоны от ушибов! Старшеклассники ловили мышей, коих было множество в скирде, вставляли в задний проход соломинку и надували их. Мышь раздувалась до круглого шарика и не могла бежать. Все хохотали и издевались над бедными мышками. Затем Шмаков привёл нас в детдом, выдал каждому по иголке, нитке и заставил прошивать матрацы особым способом. Ухватываешь ровный слой соломы и обшиваешь его нитками по периметру так, чтобы получилась идеально ровная поверхность, как стол. Затем с другой стороны матраца. При заправке все постели в комнате были ровные и это красиво смотрелось. Первое время, пока не примнётся туго набитая солома, было очень трудно спать. Некоторые матрацы были даже выше спинок кроватей и дети падали во сне с кроватей. А ближе к весне матрацы у всех становились такими тонкими, что панцирную сетку боками чувствуешь.

Это четвёртое лето в детдоме было особенно дождливое. Нас замучили, загоняли на прополку. Осот и пырей подавили все поля, и мы ничего не могли поделать. Старики поговаривали, что будет неурожай. Не было тепла, всё вокруг промокло, на деревне не проехать, непролазная грязь, В этом году на полях был неурожай, и весь детдом кинули на уборку колхозных полей. Мы не учились до 7 ноября и убирали лён. Воспитанники постарше дёргали лён, а девчонки за нами вязали и ставили его в сусла. В редкие минуты отдыха любил я залезть в лён подальше. Ляжешь, тебя не видно и ты никого не видишь. Чистый лён звенит бубенцами, голубые запоздалые цветочки очень красиво смотрятся в пшеничном, загорелом, поспевшем льне. Высоко в небе кружат коршуны, тело гудит от усталости. Как хорошо!
Лён убрали быстро и нас начали водить на уборку колосков – это уже было легче. Идём по полю, растянувшись цепочкой, наклоняемся и кидаем в фартуки колоски, а их очень много оставалось после уборки. Шелушим рожь в ладошках, жуём. И так ходили по полям до первого снега.
Пришла зима, начались занятия, я успевал – учился хорошо. Нам предложили участвовать в драмкружке. Первая пьеса была про партизан. Во второй пьесе я играл уже одну из основных ролей – завхоза детдома. Меня загримировали. Брови, борода из пакли, парусиновый костюм и фуражка, сапоги. Ко мне подбегает Нечаева Нинка – она «уборщица» детдома и жалуется:
— Товарищ завхоз! Последняя кочерга сломалась. Что делать? Мне нечем выгребать золу из печек. Напишите заявление директору детдома, чтобы он отпустил мне хотя бы одну новую кочергу.
Я отвечаю:
— Конечно! Вы правы. А почему только одну? У вас вон сколько комнат надо топить. Выпишем несколько, чтобы с одной кочергой не ходить по спальням.
Кричу громко «случайно пробегающему мимо» маленькому детдомовцу:
— Малыш, сюда! Спину!
Он подбегает и под смех зала подставляет, согнувшись, спину. Я достаю из портфеля бумагу, ручку, надеваю очки, строго смотрю в зал и вслух начинаю «писать заявление» директору детдома:
— Прошу отпустить мне пять коче… рё… Нет – нет! Коче…ры… Нет – нет! Коче…ргов? Коче… че… рыжек? Коч… чч… ерёг?
В орбиту моих страданий втягиваются «проходящие мимо» воспитатели, учителя. Каждый, на свой манер, подсказывает какое-то решение. В зале хохот, когда все растерянно повторяют хором неуклюжее слово и не находят решения. Выручает всех опять «маленький детдомовец». По-моему, был успех.
Но вот на сцену выходит мой друг Вовка Жигульский. Прищуривается и, гордо вскинув голову, начинает:
— Старик! Я слышал много раз, что ты меня от смерти спас…
Зал замолкает, все вслушиваются – читает Вовка великолепно! Просят долго – долго ещё почитать и Вовка соглашается. Но это уже другой Вовка! Настоящий артист! Притихнув, погрустнев, он нежно смотрит на сидящих в первых рядах девчонок:

— Опять я тёплой грустью болен от овсяного ветерка.
И на извёстку колоколен невольно крестится рука.
О Русь, малиновое поле и синь, упавшую в реку,
Люблю до радости и боли твою озёрную тоску…
Девчонки тают от Вовкиного взгляда, заглядываются на него, а он опять становился независимым, сдержанным и холодным со всеми.
На уроках Ольга Федосеевна много нам читала Некрасова, Тургенева, Пушкина и Лермонтова, прививая любовь к русской литературе и русскому языку. Каждый ученик ежедневно читал вслух всему классу отмеченный ему учительницей абзац, а остальные следили за текстом – и это всем нравилось. Вечерами зимой при свете шести керосиновых ламп в большом зале под гармошку проводились репетиции танцев. Усядемся с Таликом и Шуркой где-нибудь в тёмном углу и смотрим на принаряженных девчат и ребят. За окном метель глухо воет, а в зале тепло, уютно, светло. Бойкая, весёлая Ефимия Лукушина прихлопнет ладошками, призывая к тишине, обернётся к гармонисту:
— Начинаем! Все готовы? Давай – русскую плясовую!
Растянет меха Мишка и польётся раздольная русская певучая мелодия… Плавно и строго, затем весело и задорно идёт перепляс. Незаметно протекает время до самого построения на линейку. После отбоя подвинем все три койки вплотную и шепчемся, обсуждая прошедший день и намечая планы на будущее…
Загрузка...
2 месяца назад
#
Адское детство…
Отрывок из романа «Годы безвременья»
В Яндексе набрать Николай Углов – ЛитРес (или Амазон, Озон), а также на мобильных приложениях телефона

Больно вспоминать то бесчеловечное время, но из памяти не уходят те кровавые годы. Нас, мать с двумя малолетними сыновьями, сослали в Сибирь за то, что наш отец- офицер Красной армии, будучи раненным и обмороженным, попал в плен. Сталин же сказал:
— У нас пленных нет! Есть предатели!
Это случилось 31 августа 1944 года.
Два месяца нас везли в товарных вагонах на север Новосибирской области. Всего было сорок вагонов, которые тянули два паровоза. Целыми неделями наш поезд стоял на запасных путях, пропуская воинские эшелоны. Один раз в день с грохотом открывалась тяжёлая катучая дверь вагона, и раздавался крик:
— Два мешка и два ведра!
Староста вагона с одним помощником выпрыгивали из вагона и вскоре возвращались с двумя ведрами горохового супа и мешками с тяжёлым пахучим чёрным хлебом. Некоторые люди, кто захватил больше дорогих вещей или золотых украшений, выменивали их на больших станциях на дополнительное продовольствие. У матери тоже было несколько золотых и серебряных вещиц и несколько хороших вещей, но она, как бы чувствуя впереди худшее, берегла их. И это спасло нам жизнь в первые два — самых тяжёлых года в Сибири! Начались дожди, да и около туалета (зарешеченная дырка в полу), где мы были размещены, была постоянная сырость от прибитого к деревянному полу бака с водой и привинченной на цепи алюминиевой кружки. Бельё у нас плесневело, воняло, гнило от сырости. Мы мёрзли по ночам, голодали, т. к. одноразовое питание было недостаточным. Осенние дожди через щели досок заливали холодными струями, а снизу через проклятую уборную тянуло сквозняком. Начались болезни, а затем и смерть наиболее слабых и немощных стариков и детей. В нашем вагоне умерло тоже несколько человек. Люди изнемогали, стонали, кричали, стучали в двери вагонов:
— Изверги! Куда вы нас везёте? Когда закончится этот ад? Сволочи!
В ответ конвойные орали матом, угрожали, стучали прикладами винтовок в стены вагона и даже стреляли в воздух. Наконец, мы прибыли в Новосибирск. Оттуда нас погрузили на баржи и повезли вверх по Оби. Часть людей выгрузили на пристани Почта, где уже стояли десятки подвод. Ещё две недели мы продвигались на быках по тайге в неизведанное. Прибыли в глухое село Вдовино. Разместили нас в холодных бараках, сараях, пустых складах. Власть абсолютно не занималась ссыльными, не давая им еды, дров для отопления, тёплых вещей, работы. Всё было направлено для уничтожения несчастных людей. Зиму пережили не все. Особенно запомнилась мне наша соседка – молдаванка Зинаида Драганчу. Все её пять братьев и сестёр умерли от голода в эту зиму. Детей не стала хоронить (грунт промерзал до полутора метров, да и снега столько же). Все трупы детей сложила она в холодный погреб до весны. Говорит — чуть засну и чудится мне, что дети все хором зовут меня и плачут: «Мамачка, дай покушать!» Открою крышку погреба – нет, все мои деточки лежат, как живые, но не шевелятся!»
Жаль её! Не дождалась весны – сошла с ума, увезли куда-то!
Наконец, эта первая долгая и злющая зима всё же подошла к концу. Зазвенела капель, стало вдруг тепло, снег просел, почернел, а затем начал так быстро таять, что в одну ночь всё кругом затопило. Люди говорили, что на фронте наши наступают. Все радовались этим вестям, а также теплу, весне, солнцу. Чуть сошла вода и всех оставшихся мужиков и здоровых женщин, собрали, дали лопаты и повезли в соседние два села – Хохловку и Алесеевку. Там за зиму умерло много ссыльных и их перезахоронили на кладбище на стыке сёл. Приехали только поздно вечером. Все заплаканные, расстроенные. Мать рассказывает нам:
— Ой, дети! Сколько видела в госпитале в Кисловодске, где работала санитаркой, мёртвых: ежедневно десятки умерших красноармейцев, но чтобы столько здесь было покойников – никто не ожидал! Это ужас! Больше трёхсот человек стаскали, схоронили в общей яме! Уже после нас по разнарядке привезли туда самую большую партию людей, а размещать негде. Выгрузили в три огромных амбара, которые освободились после сдачи ржи государству. В них нет печей, холодно, а уже полуметровый снег и морозы. Комендантом у них, говорят, был самый свирепый из них в округе — некто по фамилии Гонда. Он даже не дал им пил и топоров и они стали помирать от холода. Сколько их умерло за зиму! Снег двухметровый, земля промёрзла – кто докопается? Вот их и свозили на кладбище, чуть присыпали снегом и вот только сейчас, когда земля оттаяла, схоронили. Ребята! Это был ад! Яму огромную рыли человек сто почти до вечера. Другие подтаскивали мертвяков. Трупы уже полу разложились: вонь, смрад, все блюют, а таскать надо! Соорудили волокуши из кустарника и тягаем бедных — еле управились до вечера. А засыпать могилу будут завтра все местные. Сами, говорят, управимся. Господи! Как бы нам не помереть в этой проклятой Сибири!
Как мать была права! Знала бы она, что основные испытания у нас впереди.
Наконец, одержана великая победа в войне с немцами! Три дня все деревни гуляли – даже разрешили открыто гнать и продавать самогон! На улицах заиграли гармони, как говорили, впервые за все годы войны. А играли в основном женщины, да старики. Люди бесшабашно веселились, обнимались, целовались и все ждали в свои дома уцелевших освободителей. Мы тоже ждали и надеялись, что теперь – то справедливость восторжествует, и нас тоже освободят. Откуда нам было знать, что пока жив Сталин — это никогда не наступит.
Дождливое лето пролетело, как один день. Нам доверили пасти колхозных свиней. Уже по утрам выпадал иней, а затем и мелкий крупчатый снег, а я продолжал бегать босиком (а босиком тогда бегали все деревенские ребята с мая по сентябрь, т. к. ни у кого не было обуви). Утром выгоняешь свиней — холодно, сырой туман стелется по полям, след от босых ног остаётся на мёрзлой траве, а сзади провожает мать, плачет, крестит вдогонку. Ногам холодно, ступни красные. Летние кровавые цыпки с ног уже сошли, т. к. на ночь ежедневно мать намазывала толстый слой солидола. Стараешься ступать, перепрыгивать, где меньше инея, по деревяшкам, по кочкам, по пенькам, посуху. А корма становилось всё меньше и меньше. Свиньи просто оборзели, и разбегались в разные стороны. Побежишь, уже не разбирая, куда ступать. Соберёшь стадо, станешь на кочку или бревно. Ногами скинешь иней, снег и стоишь то на одной, то на другой ноге, греясь. К полудню снег оттаивал, становилось теплее, и я переставал плакать от холода. До самого снега бегал пасти свиней босиком и ни разу не простудился – просто удивительно!
Никто из сибиряков не пускал нас в свои избы на постой, и мы со Спириными поселились в телятнике на краю посёлка. Уже свирепствовала зима, снега было по колено, мороз был просто ужасный – особенно ночами. Мы выбрали в самом углу телятника закуток, наносили вороха сена и соломы, зарылись в неё в старых фуфайках, залатанных пимах, дырявых шапках и рукавицах, которые нам дали некоторые жалостливые бабы. Голодные телята лезут со всех сторон в наш закуток, сосут одежду, мочатся под нас. Грязь, вонь, а нестерпимее всего холод, который проникает во все поры тела – дрожим постоянно. Лежим целыми днями, плачем, молим Бога о помощи. Мать рыдает, причитает:
— Господи! Помоги нам и помилуй нас! За какие грехи нам такое наказание? За что наши мучения? Вот и приходит смертушка, дети! Бедный отец! Знал бы он, как сейчас мучается его семья! А может, и нет его уже самого на свете.
Все дружно ревём, и Спирины с нами воют во весь голос. Особенно мёрзнут руки, и мы иногда не выдерживаем. Как только какая – нибудь тёлочка растопыривается, готовясь помочиться, мы протягиваем к струе горячей мочи руки и греем их. Погреешь, обтёр пуком соломы руки и до следующей тёлочки.
Наступил, кажется, конец нашим мучениям – мы медленно умирали. Грязные, косматые, с воспалёнными глазами — мы дрожали, метались, стонали и беспрерывно плакали. Крепче всех оказалась Надя Спирина – мать Клавки. Она всё ещё выходила – выползала из телятника и где-то пропадала. И вот, наконец, как-то поздно вечером принесла в телятник задушенную на верёвке небольшую собаку. Уж где и как она подстерегла собаку и сумела задушить – не знаю, но это дало нам шанс прожить ещё неделю. Надя довольно быстро сняла шкуру, разделала и сунула четвертинку в чугунок. Вдвоём они пошли в ближайший лесок и наломали сухого хвороста. Разожгли костерок рядом с телятником и начали варить собачатину. И это спасло нас на некоторое время! Какая же всё – таки сила в мясе – пусть даже собачьем! Но мясо собаки быстро кончилось, и опять мы начали голодать. Надя и мать ещё раз выварила кости и кишки: мы с удовольствием выпили эту гадость. На этом всё кончилось! Ещё раз или два они что – то приносили, варили в чугунке непонятную пищу и тем продлевали нашу агонию. А потом целую неделю Надя с матерью ходили по окрестностям, пытаясь вновь поймать собаку, но всё было безрезультатно! Теперь мы жевали только овёс, с полмешка которого у нас ещё осталось.
Почти ежедневно к телятнику приезжали со свежей соломой или сеном скотники. Услышали их разговор:
— Аграфена! Твои-то постояльцы ещё живы? Держатся? Что же они едят? Не жалко тебе их? Ты же одна. Возьми хотя бы мальцов домой к себе.
— А ты, Прокл, не учи меня! Сам и возьми детей к себе. Ишь, какой добрый за чужой счёт! Забирай их – и мне легче будет. Тошно уже смотреть на их мучения!
— Детей у меня самого в одной – то комнате – шесть душ! Взял бы этих бедняг, да некуда! Так на чём они держатся? Картохи даёшь им?
— У меня картошки самой в обрез. А жрут они, видно, собак и кошек. Вон – несколько шкур появилось в ногах у детей!
Скотники с интересом подошли к нам в угол и разгребли солому. Покачали головами и, бормоча что-то под нос, ушли.
А сибирячка, приходя кормить сеном телят и убирать навоз, продолжала равнодушно взирать на нас. Было вернувшаяся надежда, сменилась отчаянием — мы опять начали угасать. Вот и Надя смирилась с неминуемой смертью и перестала выходить из телятника. Как – то сквозь дрёму, и какое-то бессознательное равнодушное состояние опять услышали разговор двух скотников, привезших свежую солому в телятник:
— Аграфена! Сейчас были на Замошье. Набираем вилами со скирды солому и вдруг натыкаемся… на кучу покойников. Сколько их там!
— Кавказские?
— Нет – китайцы! И откуда их столько?
— То-то я смотрю их по деревне начало много шататься! Вот навезли на нашу голову бездельников! Начали, видать, дохнуть.
— Ночью они все уходят за деревню. Ночуют в скирдах соломы и сена. Стога-то сена дальше от деревни, но и там, говорят, уже стали находить покойников. А твои-то постояльцы ещё живы?
— Живы — мать их так! И сердце за них болит, и зло берёт – привязались к телятнику на мою голову. Мальцов, правда, жаль. Помрут всё равно. Думаю, неделю-две ещё помаются.
Скотники уехали, а Надя Спирина начала о чём-то с матерью шептаться. Она что-то горячо ей доказывала, но мать упрямилась:
— Да ты что, Клава? Как можно? Это же грех! Да и сможем ли мы есть?
— Грех, конечно! Собак и кошек, вон, съели ещё как — и это съедим. А что? Помирать лучше? Может, ещё выживем. Ты что – не помнишь, как рассказывали наши родители о голоде в Украине, на Северном Кавказе и Поволжье в тридцать третьем году? Тогда многие выжили только благодаря этому.
Всю правду об этом разговоре мы узнали только через десятилетия…
На следующий день мать с Надей, кряхтя и постанывая, куда-то опять засобирались. Клавка, Шурка и я еле шевелились, беспрерывно дрожали и всхлипывали. Взрослые накидали на нас вороха соломы и ушли.
Сознание вернулось ко мне только тогда, когда сквозь сон услышал, как мать, плача, тормошит меня:
— Колюшок, очнись! Мы спасены! Председатель дал нам мяса!
И, правда – в ноздри пахнуло чем – то необычным! Мать с ложки поила нас бульоном, а затем дала и кусочек печени.
Мы опять начали медленно приходить в себя. Теперь ежедневно Надя с матерью поили всех троих детей бульоном. Принесли откуда-то ворох разодранной одежды, и одели на нас. Теперь мы стали походить на кочаны капусты. Но холод всё равно нестерпимо донимал нас. Телятница, видно, о чём-то догадывалась и, приходя по утрам, презрительно смотрела на мать и Спирину.
Мать валялась в ногах у сибирячки:
— Аграфена! Прости нас! А что делать? Себя уже не жалко. А как деток спасти? У нас уже не было выхода. Спасём детей – Бог нам простит этот грех! А бедных людей уже не вернёшь с того света!
Мы не понимали смысла их разговора. А лютая зима продолжалась — было очень холодно. Мать с Надей еженедельно куда-то уходила и приносила нам спасительную печень. Всё также взрослые ходили в лес – набирали сухих дров и по вечерам, когда уходила телятница, варили в чугунке суп. Иногда они добывали мёрзлой, свинячьей картошки или очисток, а также остатки нашего овса – и тогда наш суп был просто великолепен! Мы уже иногда выползали из телятника, когда было тихо и безветренно.
Как-то подъехали скотники. Услышали их разговор:
— Последний раз были в Замошье – скирда уже кончилась. Ужаснулись – у всех замёрзших китайцев вырезана печень. Лисы, росомахи уже растаскивают по полю трупы. Не твои ли, Аграфена, постояльцы печень вырезали?
— Ну, а кто же? Да не одни они сейчас этим занимаются. Вон, по деревням, сколько голодных ссыльных! Пропасть, какая-то.
Мы особенно и не понимали смысла разговора: были в полубреду и в полубессознательном состоянии, так как вскоре начали опять люто голодать – мама и Спирина перестали нас кормить. Они теперь никуда не выходили и лежали в соломе рядом с нами – видно председатель перестал им давать продукты, было спасшие нас.
Нам стало всё равно – на душе была пустота. Постепенно привыкали к мысли, что уже не имеет смысла сопротивляться, т. к. спасения нет — мама расписалась в собственном бессилии и надо готовиться к худшему. Она как-то громко зарыдала, горячо заспорила с Надей Спириной:
— Всё, всё, Надя! Ты как хочешь, а у меня уже нет сил — так мучиться. Я не могу смотреть, как страдают дети и медленно, с мучениями, умирают. Куда ты дела ту верёвку? Ночью вон на той жердине повешу детей, а потом и сама…
— Нюся, что ты говоришь? Разве можно так? Может, ещё как-то обойдётся. А верёвку где-то за телятником занесло в снегу.
Мы с Шуркой практически не удивились такому решению матери. Ну и пусть! Нами овладела апатия и равнодушие – скорей бы закончилась такая жизнь!
Всё-таки мы еле пережили эту зиму…
Весной мама пошла в контору и кинулась в ноги председателю:
— Леонтьевич! Дай нам с детьми какую-нибудь работу! Может быть, заработаем на трудодни что-нибудь на пропитание и обувь, одежду. Голодные сидим, нет обуви, а вместо одежды — лохмоты!
Калякин был в хорошем расположении духа. Он удивлённо уставился на мать и расхохотался:
— Так вы не подохли в эту зиму? А мне сказали… Вот живучие – мать вашу так! Как же это вы уцелели? Вон – все китайцы вымерли, а вы… А вместо китайцев к нам опять направляют толпы бессарабов, западенцев и прибалтов. Ума не приложу, что с ними делать. Ну да, ладно: лето – осень они проживут, а зимушка наша всех их опять соберёт. Ха – ха – ха!
Он, закончив смеяться, строго посмотрел на мать:
— Ладно, Углова! Чёрт с тобой! Доверю тебе и детям твоим наших свиней. Кормов немного будут подвозить мужики, но, главное, свиней хорошо пасите. Они летом сами найдут, что им есть – траву, коренья. Пасти будете у Замошья, где кончаются покосы. Это в районе Уголков. Главное, чтобы свиньи не травили поля колхозные. А когда уберём брюкву, турнепс, картошку, овёс и рожь – тогда по полям будете пасти. Да, Углова! Вот что ещё! Замошье кончается Гиблыми болотами – сколько скота там утонуло в трясине. Смотри, чтобы хрюшки туда не забрели! Детям накажи, чтобы следили за этим! А конюх мой вам покажет выпасы. Давай, завтра с детьми на свинарник!
Окрылённая, мать пришла и рассказала об этом всё нам. И потекли будние дни. Утром чуть свет мама будила нас и мы вместе – трое, выгоняли свиней на выпасы. Ближе к обеду надо было их пригонять к свинарнику, куда колхозник привозил сыворотку или корм – картошку с отрубями. Мы и здесь питались прямо из свиного корыта: пили сыворотку, вылавливали творог и картошку из мешанины. Затем опять выгоняли свиней на выпасы, которые находились в двух-трёх километрах. Но за свиньями надо было всё время следить – они всё время разбредались и норовили вырваться на колхозные поля, которые находились невдалеке. Теперь мы с Шуркой периодически забирались на какую – нибудь берёзку или осинку и оттуда считали свиней: их у нас было шестьдесят. Часа в три дня Шурка бегал в деревню к свинарнику, где убирала навоз мать, и приносил в узелке немудрящий обед на двоих. И вот как-то в знойный июльский день Шурка убежал за обедом, а я привычно вскарабкался на дерево. Несколько раз я пересчитывал свиней, но одной не хватало. Я всполошился и начал бегать по окрестностям кругами, ища её. Сбегал и на соседнее колхозное поле, но её и там не было. Я заплакал:
— Сволочь! Куда она делась? Нас же Калякин растерзает!
И вдруг, словно молния пронзила меня:
— «А не убежала ли она на Гиблые болота, которые совсем рядом? Ведь недаром всё стадо сегодня так туда стремилось. День жаркий и им хочется поваляться в грязи».
Побежал в ту сторону и скоро услышал визг. Ноги уже проваливались по щиколотку в грязь, и скоро я увидел своего борова. Так и есть! Это тот – самый шустрый боров с пятном на голове, который больше всех приносил нам хлопот. Он лежал в грязи и верещал. Задние ноги у него, видно, крепко увязли в густой и вязкой трясине, а передние не доставали дна и он всё время барахтался, вереща и теряя силы. Я заметался, не зная, что делать. Попробовал подбежать к нему, но сам чуть не увяз – еле выскочил. И тут меня осенило. Я нашёл не толстый трёхметровый кусок осинового бревна без веток, который лежа невдалеке, и приволок его к трясине. Думаю:
— «Брёвнышко, вроде, не гнилое, не трухлявое. Надо поставить комлем его «на попа» и плюхнуть рядом с головой борова. Только надо так толкнуть, чтобы не задеть голову свиньи и чтобы вершина упала рядом. А потом я подведу её под ноги и голову борова, чтобы до прихода мужиков свинья не утонула. Только скорее бы Шурка прибежал!»
Поднял жердину и сильно толкнул, стараясь, чтобы она упала недалеко от хрюшки. Лесина плюхнулась буквально рядом с головой свиньи, обдав её всю грязью. Но по инерции она проплыла в жидкой трясине на метр-полтора. Я понял, что не дотянусь до неё. Залез по пояс в грязь, изо всех сил затолкал край жерди под свинью. Частично удалось. Мне кажется, что боров понял мои намерения – он опёрся головой и одной ногой на кругляк, перестал тонуть и барахтаться. Но в борьбе со скользким деревом я и сам погружался всё более в трясину. Ноги намертво засасывало в вязкую грязь, и я не мог ничего сделать. Заплакал, заревел, что есть силы, поняв, что сейчас утону. Голова моя оказалась рядом с головой ненавистного визжащего борова, и от этого мне стало ещё страшней. Ухватился обеими руками за сучки скользкого бревна. Хорошо, что оно было сухим, и не сразу напитывалось влагой. Руки быстро устали и скользили по гладкому стволу, и я решил поменять положение. Одной рукой поднырнул под кругляк, и пальцы рук сцепил сверху бревна в замок. Стало чуть легче, но силы быстро убывали. Мелькнуло:
— «Неужели это конец? Какую зиму выдержали, а тут так глупо получилось… Из-за какой-то проклятой свиньи погибать?»
Я с яростью плюнул в ненавистную харю борова. Мне показалось, что он с насмешкой смотрел на меня, как бы говоря:
— «Ну, что друг? Вместе утонем? А ведь только недавно ты бил меня хворостиной, а сейчас на равных».
Прошло, наверное, более получаса, как я попал в западню и силы мои были на исходе. С ужасом понял, что минут через пять-десять руки не выдержат, и я утону в трясине. Из последних сил закричал:
— Ш – у – р — к – а — а – а!
Он сразу же откликнулся. Оказывается – был рядом. Увидел наши грязные головы (со свиньёй), торчащие из трясины и затрясся:
— Колька, как же это ты так влетел? Держись брат, держись! Я мигом! Только что проехала бедарка с двумя мужиками на Уголки – я догоню их!
Уже теряя сознание, краем глаза увидел примчавшихся двух мужиков с верёвкой и двумя плахами. Через некоторое время нас со злосчастным боровом вытащили из трясины.
Теперь мы пасли свиней с Шуркой по- новому. Всегда находились с ним на расстоянии 50-100 метров друг от друга и обязательно спиной к этому проклятому болоту, не давая свиньям туда даже близко приблизиться.
Знойное лето быстро подошло к концу и сменилось дождливой холодной осенью. Уже в сентябре убрали все колхозные поля, и я начал там пасти свиней. После уборки турнепса и брюквы оставалось много сочных листьев, которые с охотой поедали свиньи. А вот плодов практически не попадалось. Я быстро обегал всё поле, выискивая брюкву или турнепс, и таким образом опережал свиней. Найду овощ – с удовольствием хрупаю, не обращая внимания на грязь. А вот на овсяных и ржаных полях (там свиньи подъедали колоски) я придумал для себя другое удовольствие. Так как опять до самого снега (а он выпадал в начале октября) мне приходилось бегать босиком, то, естественно, очень мёрзли ноги. Но и здесь я нашёл выход. Загоню свиней на середину поля, а сам быстро забираюсь на скирду соломы (их обычно ставили на краю поля). Зароюсь в тёплую солому – наблюдаю сверху за стадом. Хорошо и тепло на скирде соломы! Мыши внутри так и шуршат, пищат и даже выскакивают наверх. Мечтаю:
— «Вот бы превратиться в мышку! Как там – внутри стога хорошо и тепло! А пищи – вдоволь! Вон – сколько колосков не обмолоченных! А сколько друзей бы я там нашёл! Да, хорошо быть мышью! Но вот и у них есть враги. Коршуны и ястребы так и барражируют над скирдой. А летом – зимой лисы и совы охотятся на мышей. Нет, пожалуй, не буду мышкой».
Разбредутся далеко свиньи – соскакиваю со скирды и опять их собираю в кучу. Но свиньи быстро всё подъедали, и приходилось перегонять их на новые поля, где не было скирд. Это было самое ужасное. Ноги мёрзнут; стараясь согреться, я всё время двигаюсь, бегаю от кочки до кочки на краю поля. А сзади остаются на мёрзлой траве или инее следы. Разгребу иней на кочке, зароюсь ногами в её середину, обложив ноги сухой травой – и так до следующей погони за свиньями. Или прыгаю сначала на одной ноге, затем на другой. Но всё время погода ухудшалась. Холодные дожди сменились морозным инеем и первым мелким снегом. Теперь по утрам, провожая меня, мать плакала, предлагала мне свои галоши, но я отказывался, зная, что у мамы одна больная нога и ей будет ещё хуже. Ухожу за околицу, оглянусь – мать ревёт и крестит меня вдогонку. Я теперь тоже начинаю плакать, проклиная свиней. И так весь день реву, бегая за свиньями.
На одном поле один раз наткнулся на брошенную силосную яму. Собрал невдалеке свиней, а сам забрался в остатки прошлогодней соломы, грея ноги. Вдруг одна нога наткнулась на что-то твёрдое. Разгрёб солому и отшатнулся – на меня смотрели огромные пустые глазницы голого черепа. Я вскрикнул и отбежал на другой конец ямы. Только начал разгребать солому – показалась рука скелета. Заорал что есть мочи от страха и побежал перегонять свиней на другое поле. Видно, замёрзшие китайцы здесь в своё время находили приют…
Наконец мои мучения закончились, и свиней загнали на зиму в тёплый свинарник. Матери Калякин вдобавок к двум парам галош, дал два мешка турнепса и брюквы, а также по мешку ржи и овса. С этими припасами нам опять предстояло прожить зиму в телятнике. Мать и Надя Спирина в закутке телятника к тому времени соорудили шалаш – набили его свежим сеном и соломой. Но холод всё равно донимал нас. Теперь мы все впятером лежали в телятнике, зарывшись в солому, и грызли замёрзшую сырую брюкву и турнепс, а также рожь и овёс. Печки и посуды, естественно, в телятнике не было, а костёр, который иногда мать и Надя разводили рядом, не особенно выручал нас. Выскочим из телятника к костру — а на улице морозище! Погреем один-другой бок, поджарим брюкву – и опять пулей в свой шалаш.
А морозы в эту зиму стояли опять просто злющие. Наши скудные припасы заканчивались, и мать ревела, причитая:
— Дети! Выживем ли эту третью зиму в проклятой Сибири! Что мне делать? Как сохранить вас? Боже, спаси нас! Сколько нам ещё мучиться?
Идём в контору колхоза. Зашли. В конторе дым коромыслом от курящих мужиков. Все пришли утром за разнарядкой на работу. Кому за дровами в лес ехать на быках, кому за сеном — соломой в поля, кому за кормами в Пономарёвку или Пихтовку.
Мать с порога в истерику упала перед Калякиным:
— Нет больше сил, нет мочи! Утоплюсь с детьми в Шегарке из-за тебя, паразит, душегубец! Пусть на тебе будет наша смерть! Ответишь перед Богом!
Сдался Калякин. Заматерился:
— В рёбра мать! Оставайтесь, Углова, чёрт с вами, здесь! Да не мешайте нам работать.
Стали мы жить в конторе — в проходной комнате на полатях. Полати – доски под самым потолком у входа в комнату: там всегда тепло. Мы весь день тихонько лежали на полатях, слушали гомон мужиков, глотали клубы табачного дыма.
Был уже конец зимы. Мы не выходили на улицу много дней, т. к. окончательно обессилели от постоянного голода. Овёс кончился, мать в отчаянии не знала, что дальше делать. Шурка в начале года с месяц походил в школу, а затем бросил. Мы с каждым днём теряли интерес к жизни. Нам надоело плакать — голод приглушил все чувства. Все мысли были только о еде. Какая-то апатия и равнодушие овладели нами. Накрывшись старым материным пальто – в рвани, в лохмотьях, мы целыми сутками не слезали с полатей. Ногти на руках и ногах выросли огромные, все косматые, во вшах – мы медленно угасали. И, наконец, наступил кризис – предел нашего сопротивления и желания жить! Мать, постанывая, утром не смогла подняться больше на ноги и пойти добыть где-нибудь на помойках или около свинарника, телятника, курятника нам что-то съестное.
Прошла неделя, десять дней, две недели, как мы абсолютно ничего не ели. Жёлтые, пухлые, брюзглые, косматые – с длинными ногтями на руках и ногах, как у зверей. Вши открыто ползали толпами по нашим телам, голове, и даже по лицу, но сил их давить у нас уже не было. Мы были уже в бессознательном состоянии и практически не шевелились. Живые мертвецы! Нас могло спасти только чудо! А жизнь в конторе протекала под нами так же. Щёлкал счётами бухгалтер армянин Мосес Мосесович. По утрам, отправляя мужиков на работы, матерился Иван Калякин. Гудели, курили махру бригадиры, ругались и спорили при распределении быков сибирячки. Никому не было дела до трёх несчастных, замолкших на полатях ссыльных. А, скорее всего, может, и догадывались люди, почему затихли дети. Значит, умирают с матерью. Ну и что – что умирают? Кого этим удивишь, когда ежедневно в деревне вывозили трупы в общие рвы – могилы десятки таких же обездоленных несчастных людей, брошенных на произвол судьбы жестокой властью! А уж сотни китайцев, непонятно за что и почему сосланных в эти двадцать две деревни огромной Пихтовской зоны — первые замёрзли, окоченели и погибли от голода. Что удивительно? Не один из них не осмелился грабить, убивать местных жителей. Они мирно побирались, бродили между деревнями, пытались рыться в снегу и мёрзлой земле, добывая остатки картошки, турнепса и брюквы, ржи и льна. Первое время китайцам кое-что подавали, но ближе к середине зимы сибиряки перестали делиться с ними, и они начали умирать. А власть равнодушно взирала на массовую гибель китайцев.
Итак, мы умирали. Как – то ночью мама еле растолкала нас. Она рыдала:
— Колюшок, Саша, очнитесь, проснитесь! Пока ещё в сознании – давайте попрощаемся! Мы завтра- послезавтра все умрём! Я явственно это видела во сне! Мои родные деточки! Простите меня за всё! Простите, что не сберегла вас!
Мы все трое обнялись и горько завыли. Солёные слёзы мамы и Шурки смешались с моими слезами, но вдруг во мне что-то проснулось. Я закричал:
— Мамачка! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Не хочу! Не хочу! Не хочу!
Мы рыдали, целовали друг друга и медленно уходили в мир иной, теряя опять сознание. Но для нас чудо всё — же состоялось: мы остались живы! Бог сохранил и помог нам – в этом я уверен! Нашлась добрая душа в этой глухой и суровой деревушке! Учительница Ольга Федосеевна Афанасьева (депутат райсовета) забежала в контору, заглянула на полати — мы слабо зашевелились. Маму еле стащили с полатей и привели в чувство. Ей Ольга Федосеевна дала больше полбуханки хлеба и нам за щёки сунула по маленькому кусочку, сказала:
— Дети! Хлеб не ешьте, а только медленно сосите – иначе умрёте! Потерпите немного! Вас спасут! А вы, Углова, постарайтесь завтра найти меня. Чем могу — помогу!
Мать, шатаясь, поднялась, заголосила, кинулась в ноги к Ольге Федосеевне, целовала руки, благодарила. Она осталась, а нас повезли во Вдовинскую больницу.
От холодного воздуха пришли в себя – голова кружилась. Помню, занесла в помещение меня какая-то женщина, говорит:
— А этот ещё ничего — щёки есть! А постарше, видно, не выживет!
Скинули с нас лохмотья — и тут я потерял сознание…
В больнице мы оклемались, радовались переменам, повеселели. Через месяц нас Ольга Федосеевна устроила в детдом, куда обычно не принимали детей «врагов народа». Мы провели в детдоме практически четыре года. Это были, пожалуй, самые счастливые дни в Сибири. Мы радовались своему спасению и дышали полной грудью, почувствовав себя нужными кому – то: ведь нас опекали воспитатели и учителя. Мы тогда ещё не понимали полностью в силу своего возраста, в каком адском котле жили. Временно избавившись от голода и холода, мы быстро забыли все невзгоды и несчастья, так неожиданно обрушившиеся на нас. А между тем свирепые репрессии над людьми вовсю бушевали и у нас в деревне Вдовино. Только позже узнаем, что мы жили в центре большой Пихтовской зоны, созданной специально для ссылок. Сколько их было – этих зон? Кто знает сейчас и хочет ли знать правду наш народ? Жизнь скоротечна и всё быстро забывается — тем более современная власть все эти репрессии старательно замалчивает. А тогда Сибирь – да что там Сибирь? – вся Россия представляла собой единую тюрьму, единый лагерь, единую казарму, единый колхоз и единую зону ссылок. И кто это придумал и для чего? Большевики, конечно, проклятые большевики! Им нужны были рабы для бесплатного труда по индустриализации России. Им надо было создать в огромной стране атмосферу страха и беспрекословного подчинения властям. Жизнь отдельного маленького человека для тиранов ничего не значила. Главное – государство, а человек в нём – винтик! Только в 1955 году закончилась эта кровавая канитель, когда объявили ссыльным всех потоков о свободе.
Ещё до войны сюда направляли огромный поток кулаков и подкулачников — зажиточных работящих крестьян, которые начали здесь строить новые и обустраивать старые деревни, посёлки и хутора. Появились леспромхозовские посёлки. Сюда – в Васюганские болота, продолжали методично ссылать после войны потоки людей, независимо от времени года. Здесь безвинно погибли тысячи советских граждан! Самое обидно, что во время перестройки мир узнал всю правду о многочисленных лагерях, тюрьмах, стройках, зонах в России, но нигде и никогда я не слышал ничего о нашей Пихтовской комендатурской зоне. Поэтому считаю большой честью для себя поведать потомкам об этих ужасных местах, т. к. на собственной шкуре испытал «прелести советской власти», о которых сейчас, всё позабыв, жалеют многие россияне. Рядом с нами жили известные люди – Светлана Бухарина, дочь расстрелянного Николая Бухарина. В Пихтовке, куда я впоследствии поехал учиться в восьмой класс, я жил на одной улице с Анастасией Цветаевой – младшей сестрой известной поэтессы Марины Цветаевой. Здесь же жила известная Зара Весёлая – дочь расстрелянного писателя Артёма Весёлого – Кочкурова. Во Вдовинской больнице рядом с матерью работали знаменитые польские медики – хирург Дакиневич Станислав Владиславович и врач Вацлав Константинович Подольский. В двадцати двух деревнях Пихтовской зоны жили также популярные актёры, учёные, певцы, музыканты. Были также художники, офицеры, инженеры, экономисты, преподаватели, медики и масса простых людей. Я знал многих русских, белорусов, украинцев, евреев, поляков. Здесь было очень много китайцев и молдаван. А узбеков, эстонцев, литовцев, латышей, армян, немцев и кавказцев? Здесь сталинский сапог вовсю топтал души ни в чём невинных людей.
Директор детдома Микрюков тоже был сыном кулака. Когда мы встретились с ним через десятилетия в Кисловодске (он отдыхал неоднократно в санатории «Кавказ»), то я не узнал его. Этот строгий и недоступный чиновник превратился в жалкого седого и больного старика. Несколько вечеров мы сидели за рюмкой коньяка, вспоминая прожитое. Разговаривали, перебивая друг друга, обнимались, плакали. Теперь и он рассказал правду о себе:
— Я ведь тоже детдомовский! В тридцатом году с первой партией вятских кулаков (а после с Алтая много прибыло) нас прислали в Сибирь. Отец, мать, брат и сестра. Все погибли! Я чудом выжил в детдоме. Баржами тянули от Новосибирска. Тысячи людей. Трюмы барж задраены наглухо. Наверху конвойные с овчарками. Руководят коменданты с наганами на ремнях – звери лютые! Трюмы переполнены, думаю, специально, чтобы гибли люди. Темь, вонь, воздуха нет, теснота немыслимая, духота. В уголке закуток – все туда оправляются прямо на пол. Лужи мочи. Дети кричат, старики стонут, проклятия. Задыхаемся. Слабые умирают, кричат. Ад кромешный! Самое главное – за что? Всю жизнь родители горбатились. Ни дня отдыха не было и вдруг? Что же это за народная власть? Фашисты так не делали со своим народом.
— Борис Дмитриевич! Но вы же были коммунистом – и каким ещё ярым! Я же помню – вы ежедневно нам читали лекции на линейках о том, какой хороший товарищ Сталин! А теперь?
— Изверг несусветный этот грузин, Николай! Я три года воевал против Гитлера. Что скажу? Первый год войны не хотели наши солдаты воевать, поэтому было почти шесть миллионов пленных и мы отступали. Не верь сказкам – солдат, танков, самолётов, пушек и другого оружия у нас было даже больше, чем у Гитлера. И никакого внезапного нападения немцев не было – это всё россказни! Мы все знали, что скоро война с Гитлером. Это только для бездарного параноика Сталина было всё внезапно. Он никого не хотел слушать.
— А почему же отступали?
— Практически вся армия состояла из деревенских, а мы помнили расстрелы и репрессии против наших дедов и отцов, которые затеял Сталин, чтобы он горел в аду синим пламенем! Гитлер расстреливал чужих, да коммунистов и евреев, а Сталин свой народ без разбора – от маршала до простого колхозника. Миллионы погибли! Детей даже не жалели – с двенадцати лет сажали в тюрьмы! Сейчас вот, наконец, наступила гласность и перестройка. Бог дал России Горбачёва! Его имя останется в истории. Если бы не он — эти кремлёвские маразматики развязали бы третью мировую войну. В ядерной войне погибла бы не только Россия, но и весь мир! Михаил Горбачёв вывел войска из Германии и Афганистана, он открыл «железный занавес» и дал надежду и веру всем народам Союза в лучшее будущее. И вот что ещё. Я уверен, что в скором будущем будут судить эту преступную партию КПСС и её верхушку. Правда, они так засрали мозги людям, что ещё десятилетия их паршивая идеология будет мешать нам — жить цивилизованно. Но правда всё равно победит!
— Борис Дмитриевич! Но ведь мы в Великой Отечественной войне победили!
— Конечно, победили! Но какой ценой? Пишут, что тридцать миллионов советских людей погибли. А немцы воевали на Востоке, Западе, в Африке и многих других местах, а погибло всего девять миллионов. Это с гражданскими. Чуешь разницу? Вот результат нашего бездарного генералиссимуса! В войне погибло шестьсот генералов, адмиралов, командармов. А Сталин перед войной уничтожил их тысячу восемьсот! Это же надо – верхушку армии обезглавил! Репрессии Сталина нанесли России непоправимый урон. Я вот только недавно прочитал труды учёных, которые подняли архивы, их расследования, подсчёты и ужаснулся! Если бы не эти репрессии, население России сейчас было бы пятьсот девяносто миллионов! Конечно, это с не родившимися от убитых. Да, мы победили. Начали воевать по – настоящему только тогда, когда немцы повели неправильную политику против нашего народа. Начали также уничтожать всех и вся, ж
Загрузка...

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение