Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Заметки о некоторых секретах поэтического мастерства О. Мандельштама

     Бывает очень интересно заглянуть в творческую лабораторию поэта, тем более – большого…

    В декабре прошлого года исполнилось 80 лет со дня гибели Осипа Эмильевича Мандельшама.  Наверно, не надо никого убеждать в огромности его поэтического дарования и его роли в поэзии – это и так несомненно…

     Как известно, Осип Мандельштам (как и Анна Ахматова, как и Николай Гумилёв) разделял творческие взгляды акмеистов – литературной школы, отвергшей символизм, пройдя через него, и  укоренившей символические и метафорические образы в поэзии, смысл которой был не в воспевании непознаваемого, таинственного, вышнего мира, а в поэтизации действительной жизни, в воплощении человеческих чувств, мыслей, впечатлений, в воссоздании сложнейшего духовного мира человека.

    С тех пор и поныне метафорический образ прочно обосновался в русской поэзии, уводя поэта и читателя от буквализма, предлагая им использовать сложные смысловые ассоциативные связи между предметами и явлениями, с одной стороны, и их ощущениями и восприятиями, с другой стороны. Это способствовало и ныне способствует воплощению в произведениях различных переносных смыслов и углублению тем самым содержания стихов…

    Как создавал свои метафоры Осип Мандельштам?

    Какую роль они играют в конструировании смысла стихотворения?

  Я попробую проследить роль метафорических образов в поэтике лишь одного лишь стихотворения Мандельштама – «1 января 1924 года».

    Напомню, что стихотворение «1 января 1924 года» отражает особенности формирующегося в 20-е годы нового поэтического мышления Мандельштама, которое характеризуется усложнением поэтики, конструированием метафор-афоризмов, метафор-оксюморонов, использованием сложнейших ассоциативных образов, когда детали метафоры совсем уходят от прямого предметного подобия и обосновываются комплексом ассоциаций-впечатлений.

    Главная мысль стихотворения: трудно, невозможно «выползти из кожи» своего социально-исторического времени, даже когда этого очень хочется человеку; естественны его сыновние чувства по отношению к своему времени; хотя он и видит всё более проявляющуюся главную сущность времени, велико желание его «очеловечить», изменить ход вещей…

    В начале стихотворения поэт перебирает раздумья о смертности, недолговечности человека:

                    «Я знаю, с каждым днём слабеет жизни выдох,

                      Ещё немного – оборвут

                      Простую песенку о глиняных обидах

                      И губы оловом зальют» (с.152). *

    Здесь акцентирован мотив угрозы насильственной смерти. Эпитет «глиняный» не впервые появляется у Мандельштама. Он несёт семантику хрупкости: «О, глиняная жизнь! О, умиранье века!». Не впервые появляется и упоминание об «извести в крови»: присутствие неорганического соединения в органическом означает то же умирание, омертвление. Кратка и ясна метафорическая характеристика ситуации, в которой ныне герой и его современники:

                    «Век. Известковый слой в крови больного сына

                      Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,

                      И некуда бежать от века-властелина…» (с.152).

    Не случайно сравнение Москвы с деревянным ларём: оно лишает город одушевлённости, служащей признаком жизни; к тому же оно привносит оттенки «подвластности хозяину» и «подверженности порче»: в деревянных ларях когда-то хранили муку (и в ней заводились черви). Сложный ассоциативный ряд ведёт к нужному впечатлению и формирует эмоциональное состояние читателя, вооружает его своеобразным ключом к тексту. Смысл сказанного поэтом сводится к изображению ситуации, которую можно назвать «в плену у времени», но уже выработан дополнительный уровень коммуникации: посредством ощущений (зрительных, осязательных, обонятельных, и т.д.), - задействованы воображение, эмоции, сознание; включён механизм мышления «по аналогии», с использованием ассоциаций и в дальнейшем.

    По аналогии с отдельным человеком, время (социально-историческая эпоха) для поэта так же смертно, так же недолговечно, тем более, если оно подточено тяжкими испытаниями и богато метаморфозами. Потому и идёт в стихотворении речь об «умираньи века»: отмечается взаимосвязь и взаимовлияние человека и современной ему эпохи, ведь «болезни» (душевные, конечно: страх, ожесточение и т.д.) передаются эпохе, времени от человека – и наоборот.

    Стихотворение построено на приёме опредмечивания метафоры.

    Здесь два центральных образа: измученный, жаждущий покоя лирический герой и больной век, образ которого то очеловечивается, то опредмечивается. Во втором случае век приобретает облик советской Москвы с её «железными законами». Москва здесь у Мандельштама олицетворяет столицу советского государства и является символом политического режима диктатуры, тирании (в отличие от Петербурга – в мандельштамовском тогдашнем восприятии символа духовности, центра мировой культуры); кроме того, она осознаётся своеобразным «экстрактом» советского общества – несвободного, подавленного, покорного, замершего в страхе и надежде уцелеть, приняв установления и мораль нового режима.

    Сквозной мотив в стихотворении – путешествие лирического героя через время – художественно реализован как поездка больного, усталого, озябшего человека под Новый год в санях по зимнему большому, чужому, плохо освещённому (с погруженными во мрак переулками и отражениями разноцветных неоновых реклам на снегу), густонаселённому городу со смутной надеждой убежать из него и из-под власти его законов на волю, обрести покой и отдых. Поездка эта обогащает героя новыми впечатлениями, в какой-то мере содействует установлению мира в его душе, помогает смириться с осознанием неизбежности трагического исхода для него в недалёком будущем и с участью отчуждённого от современников летописца, пророка и духовного врача, которому остаётся только «боль»

                    «…искать потерянное слово,

                      Больные веки поднимать 

                      И с известью в крови для племени чужого

                      Ночные травы собирать» (с.152).

    «Слово» здесь – символ не только искусства, но и утерянной коммуникации внутри современного общества, а также между современниками и потомками; только найдя это «слово», можно обеспечить прозрение - «поднять» веку «больные веки» (навевая ассоциацию с гоголевским «Вием», Мандельштам, очевидно, указывает на то, что больной век уже уподобился чудовищу); сбор  трав и означает поиск лекарств, способных вылечить век. Неудивительно, что герою-поэту хочется облегчить свою участь, ведь она тяжела и опасна.

    Но стремление спастись оказывается безрезультатным (попытки «полость застегнуть», укрыться на санях не удаются: «не поддается петелька тугая, /Всё время валится из рук»). Собственно, они и не могут удаться, ибо лёт саней – это бег к смерти; Мандельштам использует известное со времён Древней Руси иносказательное выражение «сидя в санях», что означало «готовясь отправиться в последний путь» (в «Поучении» Владимира Мономаха сказано: «В санях сидя, отправляясь путем всея земли…»). Обыгрывая деталь погребального ритуала, Мандельштам, изображая поездку героя в санях по холодной, заснеженной Москве, тем самым вновь опредмечивает метафору. Изображённой ситуации придаётся автором стихотворения смысл «обозрения на пороге смерти», и трагизм усиливается от осознания читателем того, что не возраст героя становится причиной его ожидаемой смерти, а чуждость советской Москве (режиму и обществу), что сама смерть будет безвременной и насильственной гибелью. Одиночество человека и неприятие его временем будет ещё не раз подчёркнуто авторским использованием зрительных и осязательных образов холода: кругом снег, на улице мороз, руки седока в санях замерзают, он озяб и т.д. Бесполезность усилий героя избежать безвременной гибели подчёркивается тем, что он – «рядовой седок», что он путешествует, «укрывшись рыбьим мехом».  И автору, и герою видится перспектива «братства» «мороза крепкого и щучьего суда» (каков бывает суд щуки над мелкой рыбёшкой, попавшей ей в зубы, объяснять, наверно, не надо, а определение поэтом в судьи двух (а не одного) оппонентов усиливает мотив грозящей герою расправы).

    Однако герой не собирается меняться в угоду времени и надеется с честью пройти остаток жизненного пути:

                    «Ужели я предам позорному злословью –

                      Вновь пахнет яблоком мороз –

                      Присягу чудную четвёртому сословью

                      И клятвы крупные до слёз?» (с.153).

   В размышлениях героя, авторского двойника, - отказ изменять своим убеждениям («четвёртому сословью» дореволюционной России, из которого вышел и сам Мандельштам, - т.е. разночинцам, многие из которых были демократами по общественно-политическим взглядам). Духовное родство со своей средой ко многому обязывает поэта и вместе с тем придаёт ему новые силы. Даёт знать о себе жизнелюбие поэта, подкрепляющееся воспоминаниями о поре детства и юности, а также развитым эстетическим чувством (недаром Н.Я.Мандельштам так настойчиво обращала своё внимание на умение поэта наслаждаться проявлениями жизни даже в тяжелейших обстоятельствах внешней несвободы). Воспоминания о  детстве и юности реализованы в тексте фразой «Вновь пахнет яблоком мороз». Ассоциации тут сложные: хруст снега, всегда свидетельствующий о морозе, ассоциируется в воображении героя с хрустом яблок, а яблоки тут представляют собой как бы опредмеченный экстракт тепла: лета, солнца, юга; так автором подчёркивается контраст тепла и холода – как другой способ уже описанного противостояния жизни и смерти; кроме того, яблоки под Новый год в России начала ХХ века (в пору детства и юности Мандельштама) были непременным содержимым ёлочных кульков (подарков детям) и украшением праздничного стола. Созданная посредством введения мотивов тепла и душевного веселья атмосфера торжества жизни пересиливает негативные эмоции героя, обусловленные его одиночеством и ощущением своей чуждости времени, а также враждебности времени по отношению к себе. Авторское стремление утвердить жизнь реализуется также подчёркиванием в дальнейшем впечатлений праздничности от открывающихся взору героя картин, особенно пейзажа, обостряющего эстетическое чувство: «Зима-красавица, и в звёздах небо козье / Рассыпалось и молоком горит». Ярко, празднично выделяющийся на ночном небе Млечный путь намеренно ассоциируется с разлитым молоком, что вновь влечёт ассоциацию с детством и домом, а значит, с заботой, любовью, теплом человеческих чувств. Так красота видимого природного мира вкупе с опорой на духовно-нравственные источники энергии обусловливают прилив сил героя, служат поддержкой его духа. Обстоятельства новогодней ночи вселяют веру в чудеса, несмотря на жестокость реальности - замороженную Москву, т.е. в полной мере испытавшую суровость времени. Реальность описана детально. Это грохот зимней ночи, неопрятность и малозначительность человеческого существования («А переулочки коптили керосинкой…»), которое поглощается мраком этой ночи (пустоты, небытия), - ведь переулочки эти пропадают во мраке, заледенелые, с отсветами неоновых вывесок на снегу и льду, уподобленные в скрытом сравнении больным, простуженным людям («глотали снег, малину, лёд»). Реальность – это не остановимое даже в новогоднюю ночь функционирование официальных советских учреждений, занятых подготовкой указов и распоряжений, о чём говорит щёлканье ундервуда (в ту эпоху, как известно, только учреждения, а не отдельные лица имели право пользоваться пишущими машинками, и все машинки были на учёте).

    Чем ближе к финалу, тем острее становится ощущение противостояния жизни и смерти в «чёрном бархате советской ночи». Герой на равных обращается к веку:

                    «Кого ещё убьёшь? Кого ещё прославишь?

                      Какую выдумаешь ложь?» (с.153) –  

и советует ему избавиться от надчеловечески-казённо-властных черт, перестать грозить человеку «щучьим судом»:

                    «То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш –

                      И щучью косточку найдёшь» (с.154).

    Уже видится герою благая перспектива:

                     «И известковый слой в крови больного сына

                       Растает, и блаженный брызнет смех…», -

но он осознаёт невозможность реализации ни такой перспективы, ни своих советов веку, так как ощущает в наборе свойств и качеств своего века руку Провидения, играющего человеческими судьбами:

                    «Но пишущих машин простая сонатина –

                      лишь тень сонат могучих тех» (с.154).

     Финальные строки стихотворения явственно перекликаются со строками другого поэта –  поэтического соратника и близкого друга Мандельштама, расстрелянного органами ГПУ в 1921 г., – Николая Гумилёва, написавшего в знаменитом стихотворении «Заблудившийся трамвай»:  «.. я понял: наша свобода – / Только оттуда бьющий свет…», – и эта перекличка является весьма показательной для характеристики их мироощущения пореволюционной эпохи – мироощущения трагического и вместе с тем отражающего глубокое проникновение в суть эпохи и в психологию своего современника – сына века и одновременно жертвы века. 

 

*   Стихи О.Мандельштама цитируются по следующему изданию: Мандельштам О. Собр. соч. в двух томах, том 2. – М.: Худ. лит., 1990.  В скобках указывается страница.

Нравится
14:55
29
© Лина Яковлева
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение