Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

В ЛАБИРИНТЕ ИЛЛЮЗИЙ (часть 2)

***

Я покидал обитель психоаналитика в отчаянии и с омерзительными чувствами в душе, оставляя пепельницу, переполненную окурками сигарет, опустошенную бутылку виски, и какой-то предмет из шелка с кружевами, валявшийся под креслом. И тут я вспомнил, что у меня встреча с Амалией. И понесся, что есть силы, через улицы и переулки, навевающие взволнованное уныние.

Да, она уже покусывала свои губы, с нетерпением ожидая меня. Бутылка шардоне была опустошена на две трети. При моем появлении я заметил, как на ее лице, сквозь пелену невозмутимого взгляда искрящихся зрачков, на поверхность явно проступало желание патологического дантиста испытать на мне новую технологию по удалению зубного нерва. Я был невозмутим.

– Ты опоздал. А запыхался-то, - съязвила она.

– Прости. Все лишь из-за незначительной детали своего туалета: долго разглядывая себя в зеркало, я подбирал  галстук. Если тебе пришло в голову, что у меня их множество, то это явное заблуждение. Все три галстука, имевшиеся в наличии в моем гардеробе, я держал перед собой, не зная какому цвету отдать предпочтение, но как всегда это происходит со мной, надеваю тот, что явно не соответствует моему виду и указывает на полную безвкусицу. Не делай такое лицо, все мои внутренности уже ощущают твое негодование, я знаю, что заслуживаю всей силы твоей ярости.

– На тебе нет галстука, – она произнесла это полушепотом, слегка наклонив голову набок.

Я сделал инстинктивное движение рукой, прикоснувшись к груди. И дальше полное отчаяние в голосе, как если бы все беды мира взвалились на мои плечи одновременно. «Да, как же я мог!? Старый склеротик!»

– И от тебя разит алкоголем. А в честь чего праздник?

– Творческий кризис. Но я смотрю, ты тоже время зря не тратила!?

– А что мне оставалось делать? Я выглядела глупо, привлекая к себе жалостливые взоры окружающих, вот и скрашивала одиночество. Но сдается мне, что кризис у тебя затянулся. А я тебе такое эссе написала в своих мыслях, а ожидание все стерло из памяти. Там было про мою душу, чувства и… – не помню, наверное, про тебя, Боже, уже не повторю, но смысл был таков…

Она что-то говорила, но мои мысли были где-то в прошлом.

– Ты меня не слушаешь. Что так озираешься вокруг? – В этот момент я очнулся от своих фантазий.

Я подавлял свое смущение. «Зачем я вообще согласился на эту встречу?»

– Ну, есть, конечно, некоторая неловкость картины. Ты же мне почти в дочки годишься?! Ну, теоретически. И просто в голове разные мысли, что могут себе нафантазировать окружающие?!

– Аха-ха-ха! И что дальше, в этом есть что-то зазорное? Я просто не могу понять, либо ты себе это придумал, либо это какая-то уже паранойя.

– Тебе легко говорить, в твоем возрасте, а после сорока уже начинается паранойя. То, что мужчины выбирают молоденьких девушек, – это и оправдано, и льстит самолюбию, хотя в будущем сомнительно. Да, не делаю я никаких выводов, и я прекрасно понимаю, что разница в возрасте дает тебе значительное преимущество, ты красивая девушка, вокруг тебя должны просто увиваться молодые смазливые мальчики. Так что, я не строил каких-либо иллюзий на счет нас.

Видели бы вы ее выражения лица!? Она выдохнула, обдав меня легким запахом спиртного перегара:

– Ты утомил. Ввиду моего ретроградного интеллекта ты вписываешься в мой "возраст комфорта". Да, я красивая. Когда мужские взоры обращены ко мне, я чувствую себя гимнастическим снарядом, в роли гимнастического коня, на которого все пытаются взобраться. Я пребываю в некотором шоке  от количества разного возраста мужчин, желающих предоставить мне.., и от их словесных атак c разного рода предложениями. Но «самые разные» предложения меня меньше всего интересуют. Ты же все равно ничем не рискуешь, общаясь со мной.

Но в ее интонации сквозило нечто средним, между иронией и лицемерием, и мысли пронеслись в одно мгновение, как космический ветер: «Не верьте женщинам, не верьте их словам, улыбкам и глазам. И в той улыбке очарования, что завоевывает ваше доверие и располагает к себе, в наивном взгляде, подкупающем своей искренностью, и притягивающим ваше внимание, в их надуманной усталости, жаждущей вашего утешения, возможно, кроются коварные замыслы. Ее самоуверенные глаза говорят о том, что она делает выбор, как самка, наблюдающая за поединком самцов. Но лишь до тех пор, пока не появится какой-нибудь “неандерталец” и не скажет: “Я хочу тебя, девочка!” - И игнорируя ответ, возьмет ее чуть ниже талии и уведет с собой».

– Только своей репутацией, а так, конечно, ничем.

– Я не из тех, кто может подвергнуть репутацию другого человека, беспокоясь и о своей.

– Извини, если обидел тебя.

Напряжение никак не спадало. Она продолжала настойчиво молчать, делая вид, что погружена в изучение меню.

– Все еще дуешься?

– На что? А-а, так это ты насчет того, что мой интеллект ушел не далеко от обезьяны!

– Перестань. Я так не считал, ты на меня злишься? У тебя есть два варианта: либо простить меня, и мы продолжим вечер, не омрачая случайно возникшими бредовыми фантазиями, либо отправить меня куда подальше.

– Да, я и так знала про эти два варианта, спасибо, что ты мне рассказал. Думал, что я сама не догадаюсь до этого? Интеллект обезьяны, и до такого дойти может. Я не обижаюсь на тебя, я вообще не обижаюсь ни на кого. Ха! Ха-ха!!! – здесь она звонко рассмеялась. – Что же ты будешь делать, если я сбегу?

– Когда будешь сбегать, это, по крайней мере, будет выглядеть, как красивая сцена. Дождь, я стою и с грустным выражением лица провожаю взглядом стремительно исчезающий женский силуэтом, и потом в разделе «Воспоминания» появится запись. Но все равно наступит утро, но это будет уже другая история в жизни.

– А-ха-ха!!! Вспомнил про романтику!!  Ну, я право и не знаю, чего-то как-то грустно. И потом, как же тогда я буду тешить свое женское самолюбие?! Нет, в таком спектакле я участвовать не хочу, сразу можешь меня вычеркнуть. Ты странный все равно, и непонятный для меня. Нет, я так не играю.

– А как ты хочешь играть?

– Откуда мне знать, у меня нет шаблона! "Историю" можно написать либо вместе, либо по отдельности, никто не знает, где истина.

– Так ты не обиделась на меня?

– С чего бы это? Я разве дала повод...

– Уже то, что ты есть, это повод.

– Оригинальный ответ! Уже поверила, раскраснелась, растаяла… Обернул в свою пользу! Я по жизни борец, но все достается с боем. Знаешь, я поняла, ты из тех типов мужчин, кто не любит быть в проигрыше, и ты ловко, в силу своих знаний, вгоняешь собеседника в роль жертвы, это не по-мужски. Ты забыл, я девушка, у меня капризы, «пмс» и легковозбудимая душа, вот и все. Все остальное – это еще твоя гордыня.

– Да, что за напасть такая, при любом удобном случае ссылаться на «пмс». Давай выберем более доверительный тон... душевный!

– Мой тон такой, как я себя чувствую на данный момент, все остальное – твои фантазии, это лишь твое восприятие тона, либо твое понимание самой картины, можешь гадать сколько угодно на счет меня, доказывать и оправдываться не в моем амплуа. Хотя достаточно посмотреть на выражение моих глаз, по-моему, все ясно. Я воспринимаю человека только по глазам. А сейчас я вижу, что ты прячешься в своем внутреннем мире, выстроенным тобою самим, и не впускаешь в него никого. Что молчишь?

– Я думаю над твоими словами. Ты смогла меня озадачить.

– Чем же я тебя озадачила?

– Озадачила меня своими мыслительными конструкциями.

– И мои мыслительные конструкции для тебя неприемлемы? Ты считаешь по-другому?

– Нет, дело не в этом, и не важно, что я могу считать по-другому, но я не обещал, что это будет вечер чувственных откровений.

– Я же говорю, что ты неискренен. Может, на какое-то время забудешь, что я твоя студентка? О, Боже, и тянет меня в омут!

– А омут – это я? И тебя не пугает, что со мной может быть все непредсказуемо?

– Как может меня что-то пугать, если нас еще ничего и не связывает. И у меня нет определенной модели построения этих отношений, я все-таки больше живу чувствами. Да, уж, кстати, это страшно, когда чувства переполняют, это развивает душу, это нужно выплеснуть, или меня это убьет.

Она делала заказ, сопровождая достаточно длинный список блюд резкими движениями руки так, что официанту все время приходилось уклоняться в сторону, иначе он мог получить по носу, я наслаждался, наблюдая за ними. В то время, когда она углублялась в меню, “вытаскивая” оттуда очередное экзотическое название, он поглядывал в мою сторону жалобными глазами, тайный смысл которых был мне не понятен. То ли он сочувствовал мне, явно предвкушая, какие испытания ожидают мой желудок в этот вечер, то ли искал сострадания к своей участи, что ему предстоит обслуживать наш столик и терпеть выходки этой ненормальной. Меня чуть не вытошнило, но я глазом не моргнул, и ни один мускул не шевельнулся на моем лице, когда она в очередной раз произнесла: «Устрицы!» Передо мной возник образ жалкой улитки, шевелящей своими рожками.

Официант быстро и часто заморгал своими раскосыми глазками, он поперхнулся и вместо меня готов был излить содержимое своего желудка на мою спутницу, и в моей голове представилась глупая сцена, что в этот момент, будто уловив его гнусные намерения, она зацепила его своим массивным кольцом. Моей радости не было бы предела, я бы подпрыгнул и воскликнул: «Свершилось, вот так тебе, получи!» «Гримаса боли запечатлелась на его лице, и, выдерживая позу глубоко обиженного в ожидании извинений со стороны обидчицы, он приподнял голову кверху, чтобы не закапать ее капельками крови, появившимися из правой ноздри, тем самым, стараясь не усугублять создавшегося положения. Но она и не собиралась извиняться, потому что просто не заметила своей чисто женской оплошности, жадно впиваясь в меню. На этом месте моя спутница справилась с заказом, и так официант поплелся через весь зал, привлекая к себе внимание публики».

Мы поглощали пищу, запивая вином. Она болтала без умолку, рассказывая о своих подругах и об их сексуальных проблемах. Я молча слушал, но если б даже у меня возникло желание вставить хотя бы слово, то было бесполезно, ибо она, задавая вопрос, сама же немедленно находила в своей женской головке неординарный, опять-таки с женской точки зрения, ответ. Многое из того, что она говорила, пролетало мимо меня, но мне доставляло удовольствие звучание ее голоса, движения губ. Вся ее болтовня сопровождалась потрясающе изменяющейся своей выразительностью мимикой лица. Я слушал ее женские фантазии, разделывая внушительный кусок мяса, при этом думая совершенно о другом.

- А ты готов на первом же свидании при прочих равных условиях, если женщина очень сильно понравилась, взять, к примеру, напоить ее, заговорить и с вытекающими из этого последствиями?

У меня вновь округлились глаза:

- Ты удивительная, и просто меня поражаешь! Ты настолько непредсказуема, что я не знаю, какой будет следующий вопрос, и как вообще реагировать?

- Тебе повезло, что ты еще способен поражаться.

- Так объясни, в чем дело? Ты в таком состоянии, что хочешь, чтобы я тебя напоил?

- Нет, слава Богу, как раз таки ни за что не позволила бы такому случиться. Почему-то некоторые мужчины думают, что им все позволено, но не принимай на свой счет.

- И потом, как можно напоить женщину, если она не собирается спаиваться? Что загрустила?

- Хочу знать, кто я и этот мир на самом деле!

- С этим миром все понятно - вечно шатающийся в своем лицемерном непостоянстве, сопровождаемый страхами и переживаниями. А вот кто ты?

- Кто я? Если б я знала кто, не было б мне так сложно с самой собой. А разве у меня есть переживания? И потом, я все равно не изменюсь. Разговаривая со мной, ты ведь меня изучаешь, верно.

Я пожал плечами, сделал неопределенный жест.

- Все картины сменяют друг друга, и я не могу найти ту из них, где придет понимание и осознание всей системы мироздания. Я хочу научиться любить, чтобы жизнь обрела цельность. Я могу теплом своей доброты согреть всех, кроме себя самой. Да, я пользуюсь вниманием мужчин, но все равно одинока  в толпе людей. Я готова пустить жизнь на произвол судьбы. Почему-то меня воспринимают либо очень серьезно, либо никак. Мне нужен мужчина, для которого мне бы хотелось быть лучше, умнее, красивее, но при этом он должен любить меня, баловать и потакать моим капризам! Мужчину, ради которого я понесусь на встречу, а он - навстречу ко мне. "Он" – тот единственный, ради которого я захочу полностью раскрыться, чтоб больше познать себя, и реализоваться с ним, как настоящая женщина, с которым никогда не пройдет желание, не исчезнет пыл, не затухнет искра, он просто должен запасть куда-то в голову, а потом провалиться в сердце. Мой природный оптимизм подсказывает, что мои мечты и желания осуществятся только при одном, одном человеке, где он ходит, я не знаю.

- Все мы кого-то ищем, вопрос, реально ли это и зачем!? К одиночеству и самостоятельности привыкаешь, как это ни грустно звучит. Но вы, женщины, думаете одно, говорите другое, а поступки ваши перечеркивают и мысли, и слова.

– Кстати, мне не нравятся с «татуировками и горой мышц», они тупые, на роликах я тоже не катаюсь, потому что нет роликов, не люблю коньки, катаюсь плохо, ненавижу бегать. Иногда я катаюсь на велосипеде, и считаю это не только хорошим делом, но и забавным, я не хожу по ночным клубам, потому что я пришла к выводу, что это совершенно не мое. Иногда, когда мне хочется танцевать, я включаю музыку...

Да, это классно! Я люблю танцевать, прыгать с парашютом, обожаю древность, люблю летние вечера и ночи, люблю запах цветов, люблю солнце и жару, песок и океан. Хочу оказаться на одном из экзотических островов Атлантического океана, пить красное вино и апельсиновый сок. Не слишком?

– Как у тебя красиво получается! Единственное, что меня смущает, что ты прыгаешь с парашютом.

– Уже не прыгаю, коленку берегу для танцев. Но, возможно, когда-нибудь вновь прыгну, даже  если это будет мой последний прыжок.

– Я из той категории людей, у которых не раскрывается парашют.

– О, Боже! Фраза с парашютом все-таки наталкивает на размышления. А лодки под тобой не тонут?

– Лодки? Не знаю, думаешь, стоит проверить?

– Думаю, стоит.

– Все равно в спасательном жилете.

– Ты еще и плавать не умеешь?!

– Однажды я врезался лбом в стекло таксофона.

– Бедняга. Думаю, в такой ситуации жилет бы тебя не спас.

– Представляешь, стекло вдребезги! А я, как ни в чем не бывало, продолжил свой путь домой. Люблю быструю езду.

– Ну, да, а кто ее не любит, но ведь это рискованно?!

– Все в этой жизни рискованно, даже знакомство с женщиной.

– А вот с этим не соглашусь, это женщина рискует. И, похоже, что плавать ты уже не научишься!? А ты любил когда-нибудь?

Я сделал протяжное: «Э-э!» – В попытке найти хоть что-нибудь вразумительное, но она не дала мне раскрыть рот, поставив в еще более трудное положение следующим вопросом.

– А тебя в ответ любили?

– Думаешь, это важно?

– К сожалению, да. Какой же смысл, дарить любовь тому, кому она не нужна? Тебе разбили сердце?

– Давай сменим тему.

Наблюдая за тем, как она уничтожает свои устрицы, меня слегка подташнивало, и я уже ел без всякого аппетита. Мы и не заметили, как опустошили очередную бутылку красного вина, у нее слегка заплетался язык, я же, в силу своего опыта, не смотря на то, что до этого принял изрядную дозу виски, сохранял относительную трезвость ума. Официант обходил нас стороной, бросая косые взгляды и источая зависть.

- Ты ему, наверняка понравилась!

Ее рот был набит пищей, и с комическим выражением лица она обернулась в сторону официанта и фыркнула.

Я взял сигарету, повертел в руках, зажег спичку, наблюдая то за выражением ее глаз, то за пламенем огня, стремительно пожирающим древесину. Спичка догорела, обожгла мои пальцы и, вся обугленная и скорченная, была отправлена в пепельницу.

– Так, что ты там говорила про мой внутренний мир? Ты считаешь, у меня скверный характер?

– Наверное, не сахар, раз ты один живешь, если не врешь, конечно. Но мужчине оставаться одному выглядит подозрительно. Ведь ты встречался уже с женщинами!? Расскажи мне про свой опыт, впечатления, мне интересно.

– Это долго описывать. Да, и потом, если я сейчас начну рассказывать, думаю, что это ни к чему хорошему не приведет.

– Почему ты боишься рассказать мне о своих женщинах? Ну, расскажи хотя бы одну историю?

– Вы, женщины, сложные, непредсказуемые, вы появляетесь, будто откуда-то из другой планеты, потом вдруг неожиданно исчезаете.

–  И ты до сих пор никого не нашел? Ну, конечно, если устраивать конкурс мисс Вселенная! Итак, история первая.

Глаза искрились, вздохи ожидания с опьянено улыбающимся лицом. Но я мотал головой, не поддаваясь на женские уговоры.

– И потом, я эти истории приберегу... для следующей книги.

– Ну, вот, а я уже приготовилась слушать.

– Попробуй включить свое воображение.

– Интригуешь? Нет, я не цыганка, гадать не умею. Но признаюсь, как личность ты довольно нестандартен и интересен. Возможно, меня что-то притягивает к тебе, и я хочу понять, что ты мне определенно нравишься, но нужно рассмотреть со всех сторон.

– Пошла в ход тяжелая женская артиллерия - неприкрытая, ничем не завуалированная лесть! Давай, расписывай мои достоинства – это польстит моему самолюбию

– Еще чего, дифирамбы пой себе сам. Я не буду тебе льстить. Ведь ты сам центр мироздания, и в лести не нуждаешься.

– Ну, как всегда, а так хорошо начинала! И с каких, со всех сторон ты хочешь меня рассмотреть?

– Вот интересно, мужчины, которые так излагают свои мысли в письме, изучают психологию, на самом деле подсознательно пытаются просто завоевать женщину? – Но, не дав мне ответить, оборвав меня на полуслове, продолжала. – Так ты из тех повернутых, кто хочет найти ту единственную и неповторимую?

– Мне не нравится такая формулировка, может, найду, а, может, и нет. Согласись, что мы часто задаем вопрос, кого мы ищем в этой жизни, и зачем, но когда поиск оказывается достаточно длительным, мы можем даже потеряться в восприятии мира.

«Да, что я ей рассказываю? Фразы, наполненные напыщенностью и лицемерием! Если бы я не был так глуп, то не потерял ту, что уже встретил».  

– Это колесо фортуны, хотя я бы лучше назвала это случайной рулеткой. Ты фаталист?

– Что ты под этим подразумеваешь? Что все предрешено?

– Да, что-то в этом роде, что «на роду написано»: У меня был друг, торопился жить, в двадцать лет попал в автомобильную аварию, еле выжил.

– Но он же выжил! Значит, у Бога на него были планы.

– С третьего курса института ушел, скучно стало, оказывается в армию потянуло. Служил в разведке. С армии живым вернулся, а на пятый день его органы по всему асфальту собирали, машина под авторефрижератор попала, ему двадцать шесть лет было. Вместе с другом насмерть, а на заднем сиденье трехлетний сын. Я про то, что смерть за ним по пятам ходила, тогда выжил, а тут не ушел. Потом и, кажется, что от судьбы не уйдешь.

– Еще вспомни Хэмингуэя, что все истории заканчиваются смертью.

Я не знал, как разрядить гнетущую обстановку под впечатлением ее рассказа, она погрузилась внутрь своих переживаний, но не желая провести остаток вечера в одиночестве, я решил вернуть ее в реальный мир, но, может, с моей стороны, это было опрометчивое решение.

– Ты веришь в чудеса?

– Я не совсем поняла про чудеса, это к чему было сказано?  Случится какое-нибудь чудо?

– Ну, чудо – уже то, что ты есть! – Я лишь иронично подумал об этом, но случайно произнес вслух.

Она откинулась на спинке кресла, взяла в руки бокал с вином и, вращая его вокруг свое оси, изучающее посмотрела на меня.

– Но есть люди, которые иногда об этом напоминают.

Мимо проходил официант. Амалия, если бы я ее не знал, то, наверное, подумал бы, что она получила воспитание в какой-нибудь глухой деревушке, вульгарно поманила пальчиком официанта. Однако оскорбленный таким жестом официант, издав внутренний вопль возмущения, направился к другому столику и стал любезничать с другой парой посетителей. Время шло, а его все не было. Она «пожирала его залитыми кровью глазами», и, наконец, не выдержав, выставив свою грудь напоказ, и, метая искры из глаз, окрикнула его. Официант, прогнувшись в буквальном смысле, заставил себя приблизиться, но, тем не менее,  остановился на расстоянии вытянутой руки. Амалия достаточно громко выражала ему свое недовольство, не особо утруждая себя в выборе литературных эпитетов, приводя неоспоримый довод, что у себя на кухне она готовит форель, уж конечно, лучше. Она выплеснула в него эмоции всей мощью своей груди, а он, бедняга, в замешательстве и недоумении, стоял перед ней, преодолевая чувство страха, в ожидании своей участи и готов был пустить слезу.

- За такие деньги, голубчик, можно было и постараться. И вообще, почему ты так далеко стоишь, мне приходится надрывать свой голос, и чего доброго меня сочтут за истеричку?

И как ни в чем не бывало, развернулась в мою сторону, показывая своим видом, что она удовлетворена и в его присутствии более не нуждается, и официант с раскрасневшимся лицом удалился. А что я? Мне было смешно и весело, ей ведь надо было «выпустить пар», вот она и нашла «мальчика для битья».

Кажется, у нее вновь появился аппетит, и она набросилась на устрицы, заглушая свою нервозность. И тут, будто ее осенило, и она встрепенулась.

– Когда идет дождь, я грущу, но сегодня я смеялась. В лекционном зале все смотрели на меня, как на умалишенную. Правда, я оказалась в некотором замешательстве, позже поняв, что моя безудержная радость случилась на лекции по истории религии. Он читал что-то о зарождении ислама и про биографию пророка.

– Будь осторожна, ты могла задеть, чьи-то религиозные чувства.

– А чувства теперь у нас возводятся в ранг непреложного закона, запрещающий свободу выбора!? Если так, что они здесь вообще делают, не принимая моих ценностей, не признавая мою культуру, пусть заботятся о своих чувствах, на голове хиджаб, а на попе плотно облегающая одежда, выставляющая напоказ их вагину. Здесь я устанавливаю правила, либо вы их принимаете, либо отправляйтесь в Мекку и там предавайтесь своим фанатичным ритуалам. – И, придав своему лицу кокетливо-интригующее выражение, и перейдя на томно-зловещий шепот, произнесла, – Я, по крайней мере, честна, не прикрываясь маской стыдливости, когда привлекаю внимание низким декольте. Могу взобраться на стол и исполнить fouetté и проделать rond de jambe en l’air. Как тебе такое?!

Хорошо еще не уточнила, на какую высоту подымет работающую ногу, не то фантазиям не было предела. Но подобный финал вечера не входил в мои планы, и. расплатившись с беднягой-официантом, я потащил ее на улицу, чтобы она протрезвела.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Вой сирены пробудил ночную тишину. В глазах мелькали столбы, деревья, фасады зданий и огоньки рекламы. Люди в белых халатах кружились вокруг меня в беспорядочном танце, в меня подключали все, что только можно было, они давили мне на грудную клетку в определенном ритме, каждый раз считая до пяти, казалось, что ребра вот-вот затрещат. Мне искололи всю руку, боль стала отпускать, потом меня переложили на каталку, и понеслись мы по коридорам лабиринта. Резкий запах больницы заполнил мои легкие: запах лекарств, пота и испражнений.

Меня куда-то везут через систему лабиринтов, я не чувствую, что на меня оказывают давление, я покорно следую чьей-то воле. Дверь открывается, закрывается, потом другая, я сбиваюсь со счета. Перед глазами мелькают лица. Кажется, сильные руки – сколько же их было? - схватили меня и переложили на стол.

Ну, вот и все. Вся картина мира, что годами соединялась через перипетии и удары судьбы в пространство понятий, предстала в ее узком понимании, что жизнь не вечна и может оборваться в любой момент. Персефона раскрыла свои врата. Этот ответ был для меня более чем очевидным, он появился внутри, где-то в животе. Но такой конец как-то не входил в мои жизненные планы, я не хотел в это верить и отгонял прочь фатальные мысли. Возможно, жизнь прошла рядом со мной, а я не заметил этого. Мы потратили жизнь на то, чтобы приблизиться к пониманию разницы между априорным и апостериорным, ведь мы только и делали, что заново доказывали всеобщее и необходимое.

Если мы стоим перед выбором между жизнью и смертью, то наше желание всегда в пользу жизни с ее тяготами и извечным клубком неразрешимых состояний. Наверное, каждый человек задается вопросом, если бы пришлось начать все сначала, как бы я поступил, какое решение принял бы, что я изменил бы в своей жизни. Мы всегда хотели перемен, не предполагая, что реальность чудовищна, но даже предчувствие опасности не останавливало нас. Может, нас ужасает бесславие, мы не стали героями, из нас не вышли Наполеоны; мы были ревнивыми, но не опустились до варварства Отелло; мы любили, но не предвосхитили чистотой чувств Ромео; мы были жестоки, но  нравственность оберегала нас, чтобы не превратиться в злодеев,  вписавших свое имя в историю, подобно Равальяку; возможно, мы будем напоминать лишь жалкую пародию на Казанову.

Мы думали о том, чтобы создать семью и уж тогда реализоваться в детях, но и это нам не удалось. И что же? Сожалеть, что нам не суждено было озариться лучами славы? Слава, лавры, триумф – все это из области детских навязчивых идей. Близкие нам люди уйдут в небытие, мы растеряем друзей и не обретем новых, мы разочаруемся в любви, и, погрузившись в пространные рассуждения о смысле жизни, мы будем произносить слова запоздалого раскаяния. Если Бог дает нам право выбора, почему тот, что сделал я, мог оказаться неверным.

Нет!  Я - часть мира, я центр мироздания, и с моим уходом так или иначе для этого мира произойдет утрата. Этот мир будет оплакивать меня проливным дождем. И в час моей смерти часть души моей вместе с дождем упадет на землю и даст первый росток для будущего сада и появится там новый цветок, и зацветет он, и душа моя, видя его, обретет покой...

Дальше погружение в небытие, не определяемое временными рамками.

 

 

***

...Как молния пронзила музыка кладбищенскую тишину, музыка скорби, печали и слез, музыка уходящей жизни. Все громче и громче, нарастая со скоростью разрушительной силы и сотрясая мировой порядок. Обхватив руками голову и затыкая уши, я обратился в бегство, спасаясь от настигающих и пожирающих, как огонь, звуков стонущих камней.

Нет, нет. Это видения. Ведь мне показалось? Одна картина стремительно сменяется другой, но все они в одном временном порядке. И я не чувствую это время. Что-то вновь начинает меня тревожить. Я пытаюсь ощутить свое тело прикосновением рук, но не достигаю результата, руки проваливаются в пустоту. Тело вместе с внутренностями исчезло, но слышится биение сердца. Беспокойство только усиливается, и меня охватывает смятение.

Пауза. Вот Я – в центре лабиринта дискретного и диссимилятивного времени среди множества параллелей. Каждый шаг, каждое движение несет в себе ошибку. Я прыгаю и взрываюсь и разлетаюсь в разные стороны на мелкие частицы, заполняя пространство лабиринта.

Темно. Меня не удивляет, что я вижу в темноте, нет, я не различаю силуэты предметов, все в этой картине смазано, но, мне кажется, они здесь, рядом со мной. Я вижу себя лежащим в постели с закрытыми глазами, едва уловимые звуки упорядоченного хаоса. И так и не проснувшись, вскакиваю, настолько быстро, что не успеваю зафиксировать этого мгновения...

Не делая скоропалительных выводов и, уж конечно, не заключая, что мое состояние есть результат некоего мирового катаклизма, я прошел через всю комнату и приблизился к распахнутому окну, что еще более удивило меня, ибо накануне вечером, оно было плотно закрыто мною. Сомнения поколебали мою уверенность, однако не стали предметом углубленного размышления. Меня поглощало иное.

И охватил своим взглядом пространство, и представилась мне картина тишины. Я зафиксировал ее своим разумом, как если бы художник перенес на холст этот миг. На фоне безоблачного неба - яркое зарево восходящего солнца, долина еще погружена в ночь, и лишь вершины гор вступали в новую жизнь. Запах горных фиалок заполнял картину иллюзорного состояния. Но я не ощутил покоя от увиденного, эта картина скорее будоражила меня и, по непонятным мне причинам, притягивала внутрь. Нет, я не бросился нагишом через всю долину навстречу пробуждающемуся миру. Я отчетливо хорошо определял положение своего тела и, скорее, объяснял мистикой то явление, что нечто отделившееся от меня, контур которого представлял точную копию моего существа, очень мягко ступая по земле, удалялось в сторону гор.

И вновь эти звуки, вначале неясные и не отчетливые, всего лишь отрывками,  поглощаемыми ночью, но по мере того как мое "Я" удалялось все дальше и дальше вглубь долины, сливаясь с нею, и приближалось к низовью гор, я услышал музыку и узнал ее, музыку безмолвных камней. И в этот миг будто раздвинули занавес и увиденное мною потрясло меня.

И разверзлась бездна небесная. Из бездны вырастали горы, они окружали меня, размножаясь, выстраиваясь и замыкая в кольцо, и начинали вращение в танце и все быстрей и быстрей так, что даже небо пришло в движение, стремительно втягиваясь в точку и создавая иллюзию искаженного пространственного воображения. Перед глазами то появлялись, то исчезали знакомые лица. Все грохотало вокруг и взрывалось, соединялось и вспыхивало в этом  пространстве с множеством значений, и в следующее мгновение появилась трещина, молниеносно растущая и открывающая дорогу в небытие. И стихло, горы расступились, образуя долину и покрывая ее своей тенью.

Навстречу мне медленно приближалась черная нескончаемая вереница траурного шествия. Небритые мужчины в черных запыленных костюмах несли гроб с телом. Все молчали, потрясенные самой сценой, лишь прислушиваясь к звукам стонущей музыки. Я осмелился спросить, кого хоронят, но мне ответили укоряющим взглядом, тогда я приблизился к гробу и воскликнул от ужаса.

Плачьте. Сколько хватит слез. Рыдайте. Сколько хватит сил. И небо покроется тучами, и наступит мрак, и увидите вы самих себя! И пронесется ураган, и сорвет на своем пути трухлявые деревья, и унесет вашу боль и страдания. И содрогнется все вокруг, и обрушатся на ваши головы потоки нескончаемого дождя. Дрожите и тряситесь от жалости к себе, падите ниц и вскиньте руки и молитесь за спасение души своей грешной.

Бог милостив! Быть может, он простит вас. Если не заподозрит в неискренности. Ведь вы не всегда искренни. Вы раскаиваетесь из ложного представления о всепрощающей силе Бога, но вы не знаете наверняка, отпущены ли ваши грехи, вы всего лишь очень хотите в это верить и потом вновь опускаетесь до грехов, и, скорее, только раз в жизни вы достигаете вершины искренности, приготовляясь покинуть этот мир. Вы уже смирились с мыслью, что тело ваше обречено, оно постепенно угасает, за ним пришла Смерть, и тогда вы призываете все свои силы, всю оставшуюся энергию и начинаете верить. Верить в бессмертие души. Вам более нет смысла лгать ни самому себе, ни Богу, ведь это ваш последний вздох, последний шанс и другого случая не предвидится.

Я, обладающий всеми пороками, прошедший все ступени греха, падаю ниц и взываю к Великому Судье, молю, чтобы он услышал этот крик. Но у меня ничего не получается, я сам не слышу себя, только чувствую внутренний стон, потому что там, в гробу, Я. Но это невозможно!? Где реальность? Я не могу быть одновременно в двух измерениях, и там, и здесь, или явно физики доигрались, а я – часть неудачного эксперимента. Крик, боль, страдания - все уходит в прошлое и растворяется во Времени. Время, великое время, - оно стирает и заглушает раны, но оно не отпускает тебя, неотступно следуя за тобой, опережая тебя, подавляя тебя, превращая в тлен. Время уже приступило к разложению моего тела, и чувствую, как оно подбирается к моему разуму. Хочу бороться и сопротивляться. Внутри застрял вопрос: "За что?" Много ли вы встретите людей в этом мире, которые хотя бы раз в жизни не произнесли его. Но ответ на этот вопрос, наверное, находится в ином мире, в другом временном измерении.

Полдень. Солнце уже взошло высоко и стало невыносимо жарко и душно. Рубашка прилипла к телу настолько, что я не чувствовал ее. Запах пота смешался с пылью. Я смачивал горло слюной. Я замечаю, что рядом со мной стоит мужчина в странной одежде, совсем не похожей на одежду других. Я не чувствую в его больших глазах какого-то сожаления, но, вид задумчивый и печальный, и, кажется, он знает о том, что происходит.

Курчавые густые черные волосы и борода, смуглое лицо, не из-за постоянного воздействия солнечного света, а скорее, с рождения, крупная нижняя челюсть и от того нижняя губа выдается вперед, и орлиный нос, который приковывает к себе все внимание. Ничего не сказав, он поклонился мне, и исчез так же мгновенно, как и появился, и сколько бы я его не искал среди всей этой толпы, но его уже не было.

Дорога круто поднималась в гору. Музыка исчезла, только слышался хруст гравия под ногами. Вдалеке показались очертания крестов. Я, обессиленный и изможденный, влачился за ними, иногда обращая на них свой взгляд, но никто не поворачивался в мою сторону, никто не удивлялся моему присутствию, будто меня и не было вовсе. Их лица выражали суровость и безмолвие, как и эти горы, окружающие их и хранящие в себе многие тайны.

И, казалось, нет конца этой дороге, и будем идти мы вечность навстречу тайне человеческого небытия, предавая забвению прошлое, не ставшее частью истории. Но слышал я их безмолвные голоса.

- Но кто, покойник?

- Разве это важно?

- Но почему так много людей пришло, он прославил имя свое?

- Нет, в суете земной он, скорее, предал забвению постижение мудрости, или сделал ее частью своей тайны и унес ее с собой, и потому нам неведомо, был ли он мудр.

- Так стоит ли в таком случае печалиться и убиваться по столь незначительной утрате и оставлять его в нашей памяти?

- Быть может, его величие и заключается в том, что он не забил нам головы теориями, не взбудоражил душу чувственными откровениями и не взвалил на нас бремя своего ума. Ведь и мы последуем за ним, и потому мы здесь, чтобы пройти вместе с ним этот путь, ибо тот, кто преисполнен желания познать «лабиринт неизвестности», должен увидеть ту единственную дорогу, ведущую в небытие. И прольем мы слезы, но предназначаться они будут для нас.

Слышите то, что услышал я? Нет! Вы думаете, у меня искаженное восприятие самого себя и потеря чувства реальности? Разве вы никогда не испытывали ощущения присутствия того, кого вы больше всего боитесь?! Вот ваш удел, вы в одиночестве в замкнутом пространстве воображения. И даже множество дверей лабиринта не спасает вас. И, отгоняя прочь мысли о вечном, и обуреваемые чувством страха, вы открываете все двери подряд, забывая, или, что еще хуже, не зная, что некоторые из них запретны. И, наконец, вы подошли к той, что скрывает таинство мирового порядка.

Вот оно! Свершилось! Вы и не заметили, как рядом с вами «Тот», в сопровождении которого вы последуете в странствия бесконечности. Не оборачивайтесь, все попытки увидеть «Его» тщетны, «Он» быстрее вас, сильнее, могущественнее. Вы еще не прочувствовали приближение неизбежности?..

Мы пришли на кладбище. Могила была уже заранее вырыта. Место мне не понравилось, растительности вокруг почти никакой, солнце зависало над головой так, что жариться мне вечность. Да, и вырыли, как мне показалось, глубоко. Я стоял возле гроба и всматривался в собственные черты. Художник был небрежен и не уловил цельности картины, поработав над моей внешностью: слишком нахмуренный лоб, брови сдвинуты, губы сжаты, отсутствие блаженства на лице указывало на нежелание уходить из этого мира, даже галстук, и тот, сдвинут на бок.

И наступил момент погребения. Вокруг меня стояли все те же люди в том привычном порядке, что позволяет соблюсти традиции и необходимый в подобных случаях этикет, определяемый простым человеческим горем. Подумайте, найдется ли на этой земле человек, которому вы были дороги, кто будет искренне оплакивать вас, кто помянет имя ваше добрым словом, или горстка земли, брошенная в могилу, будет наполнена желчью и ненавистью? И меня охватила жалость к себе, и одновременно с этой мыслью я услышал плач и затем увидел склонившуюся надо мной женщину. То была моя мать, я хотел сказать ей: "Нет, не прощайся со мной, ведь я иду к тебе". Ее слезы орошали мое лицо, и я вспомнил их соленый привкус, я почувствовал ее дыхание над собой. И открыв глаза, сказал ей: "Мама, обними меня". Она простерла руки.

И только тут я понял: все это бредовое восприятие сна.

Еще не совсем проснувшийся, но уже явно не спавший, я предоставил мозгу волю воображения, как если бы это было продолжением увиденного мною. Я думал о том, что вот я одинокий, всеми покинутый и отвергнутый, почти больной, или в скором будущем суждено заболеть. "Я болен..." Болен, конечно же, неизлечимо. Воображение раздваивалось на самостоятельные параллели, но не опережающих друг друга, а идущих вместе: одна линия задавала условия, другая искала решения. "Сколько мне отпущено судьбой? Или Богом? Впрочем, все равно. Сколько же еще осталось! Месяц, два, а может, уже завтра Танатос призовет меня в свои холодные объятия, и черная мгла царства Аида окутает одеянием вечности, и свет померкнет перед глазами". И будто померк, что я отчетливо представил, как меня погружают в землю в плотно заколоченном душном гробу, и вот уже раздаются звуки падающих камней, и я уже чувствую это расстояние между жизнью и смертью, и, наконец, будто в грудь вонзают крест участники ритуала погребения, тем самым поставив последнюю точку над моей биографией, и тогда все, что какое-то мгновение я вполне мог считать себя покойником. Прошли секунды.

Я открыл глаза, и в то же время вернувшаяся ко мне способность ощущать свое тело, стала для меня убедительным доказательством жизни. Но тело еще находилось в состоянии покоя. Когда бездействует тело, бодрствует душа; и бог весть знает, куда же нас может завести его величество - воображение.

Увы, наша жизнь состоит из отрицаний, протестов и иных метаморфоз. Мы кого-то любим и их же предаем и, чем сильнее первое чувство, тем больше степень обиды, наносимой нами. Мы вместе живем, а потом бросаем друг друга. Но позвольте, как устоять в бурном потоке человеческих эмоций, как быть самим собой в мире контрастов и противоречий? Да, и что значит - быть самим собой!?

Значит ли это, что, окружая себя ореолом неприступности и тайны и пытаясь защитить себя, мы хотим оградиться от внешнего мира, замыкаясь в рамках иллюзорных представлений, чтобы «войти в круг» и найти там ту законченность и завершенность, что обеспечит нам состояние вечности!? И как только мы выходим за пределы «круга», мы создаем образы с помощью маски, за которой скрывается то магическое и тайное, что так привлекает и завораживает. Жажда мистификации – вот один из тех атрибутов, который определяет наше сознание и придает нам необходимый вес в обществе. Мы – продукты великой мистификации, утверждающей наше тайное божественное происхождение. И чем больше мистики, а стало быть то, что невозможно понять, лишь только поверить, тем больше наш интерес к жизни. Знание – уже из области тривиального и, соответственно, приводит к потере интереса.

Нет, я не уверен, что та цепь логических измышлений, предложенная и навязываемая мною, имеет связь с реальностью, но это то, над чем, возможно, стоит приложить усилия умственного порядка. Немного и нужно, лишь обратиться к сфере интуитивно-чувственного. И пусть никого не смущает прерывистость и случайный характер рассуждений, ибо система неоднократно повторяемых случайностей и есть необходимое условие для выведения теории, возможно, впоследствии становящееся законом.

И если так уж все мистифицировано и покрыто завесой недосягаемой тайны, стоит ли срывать «маску», чтобы распознать ее. Обратитесь к истории, которая восходит к той древности, что с трудом укладывается в сознании, перенеситесь в давно забытое и ставшее виртуальным и попробуйте воспроизвести картину первобытного мира с красками сюрреалистического характера, направьте свой взгляд в глубины недосягаемой бесконечности в желании постичь драму будущего.

Там  снежные вершины гор сливаются с небом, и звезды свисают так, будто их можно достать, лишь протянув руки, там бушующие потоки рек нарушают пространство тишины, и запахи цветов дурманят разум,  там, в царящей гармонии природы  существует власть вашего «животного-демона», как проекция подсознания, носящее тотемический характер. Он, символ, всегда будет рядом с вами, вблизи вас, и в глубине своего разума вы  будете чувствовать это безмолвное и неподвижное присутствие лишь состоянием негативного импульса, и, преодолевая внутренние противоречия, вы будете стремиться к его умиротворению путем «жертвоприношений». И чем экспрессивнее «животное», тем опаснее ваше поведение, и от принятых вами решений сюжеты обретают то или  иное направление.    Вы можете забыть о силе земного притяжения и, возможно, о том, что вы смертны, и тогда ничего не стоит изменить «ход истории легким движением руки»...

Мы так часто сменяем одну маску другой и при этом каждая новая не похожа на предыдущую, что мы просто уже не способны разыскать свое истинное лицо. Быть может, оставаясь одни, эта маска сбрасывается с наших лиц, и мы становимся беспомощными и одинокими в этом огромном мироздании. Мы забиваемся в угол кровати, принимая внутриутробное положение, натягиваем на себя одеяло и неизвестно, сколь долго просиживаем в таком состоянии, заслоняясь от внешнего мира и впадая в летаргический сон. На душе тоскливо, и, кажется, ничто не способно вывести нас из этого жуткого оцепенения. И все твердим себе, что мы никем не поняты, что мы посредственны и заурядны, слишком ленивы и неупорны. Так это ли наше истинное лицо, или еще одна, очередная маска, называемая страх!?

Страх! Он во всем и везде. Нам страшно пребывать в состоянии одиночества, к нам является меланхолия и излишняя склонность к философствованию, пагубно отражаясь на нашем сознании, ибо все более отдаляет нас от истины и, скорее, приводит к мистике. И всем нам, наверное, страшно умирать в одиночестве, и потому мы иногда сознательно не запираем двери. Нам страшно не только умирать, нам страшно жить. Мы боимся быть верными и преданными, ибо нас могут предать. Мы боимся любить и быть любимыми, ибо это к чему-то обязывает, требует возвышения наших душ и самопожертвования. И тогда для нас выводится положение, становящееся догмой, что все человеческие ценности святы для нас лишь при их недостатке или отсутствии. И так же нам страшно видеть свое истинное лицо, ибо в этом случае существует страх обнаружить еще большее уродство своего настоящего Я. И как только является это Я к нам, мы всеми возможными способами отталкиваем его прочь, мы трясемся и дрожим перед фактом быть разоблаченными. Да, мы зрячие, но хотим ли видеть, имеем слух, но слышим ли, способны говорить, но не изрыгаем ли ложь!? Тем самым обнаруживая абсурдность своего существования. Мы - величие ли природы, если истребляем самих себя и при этом получаем наслаждение!?

Остановись, оглянись вокруг. Все, что ты видишь, все, к чему прикасаешься, существует, пока есть ты. Но так же верно, то, что окружает тебя, что рядом с тобой, теряясь и исчезая, будет означать для тебя началом конца. Посмотри в зеркало, что ты там видишь? Свое отражение? Здесь Ты, а там уже - Он. Он с твоим лицом и телом, Он повторяет все за тобой; ты подымаешь правую руку, но у него она - левая. Он столь же противоречив и эксцентричен, как и ты сам. Все мысли, споры, идеи, произнесенные твоими устами, будут повторены им, но ты увидишь лишь движения его губ, а услышишь себя. Но ты любишь его. Он заставляет тебя раскрывать твои чувства, рассказывать о сокровенных мечтах, делиться тайнами. Ты охотно откровенничаешь, находясь в забытье, тебе приятен его сладостный голос, но когда к тебе возвращается твой холодный трезвый разум, ты в порыве ярости расправляешься с ним, безжалостно разрывая на клочья и превращая в груду мусора. Ты будешь смеяться: "И что из этого? Всем известны законы физики. И попытка усмотреть в этом нечто особенное, по крайней мере, выглядит нонсенсом". Да, верно - отражение. Но ты смотришь вперед, видя лицо, но никак не затылок, он же смотрит назад. Иди навстречу ему, и он приблизится к тебе, и вскоре вы сольетесь в единое целое, и станешь о "двух головах". Но каждый твой шаг вперед - это уже его шаг "назад", и вы оба все более и более будете удаляться друг от друга. И наступит день, когда Отражение исчезнет, -  Ты погрузишься в вечность. Так что же значит, быть самим собой? Достичь абсолютной завершенности, уподобляясь цветку лотоса.

...Все еще лежа в постели и сосредоточив взгляд на потолке, я взял сигарету, зажег спичку, чтобы прикурить, но передумал. Я наблюдал за тем, как огонь пожирает древесную палочку, потом осторожно взял за обуглившуюся часть и дождался, пока она не догорела до конца, и огонь погас. И усмехнулся про себя. Моя голова не раз рождала подобные фантазии, которых, быть может, хватило на несколько страниц, но я не успевал их зафиксировать. Случалось так, что не замечал, как засыпал с ними. Я не хотел бежать от них, наоборот, всякий раз возвращаясь к ним, испытывал наслаждение. Мне никогда не удавалось задержать в голове этот поток быстро пролетающих мыслей. Мысли, фразы, выражения, не высказанные вслух, увы, не приобретали логического завершения моего хаотичного мировосприятия.

Рука опустилась, я выронил сигарету и стал медленно погружаться в иное временное измерение;  видения будущего поглощали меня.

Церемония погребения завершилась. Участники похорон проходили мимо могилы, бросая свои последние взгляды; две женщины, оказавшиеся по разные стороны, на миг встретились глазами, в которых читалось лишь сожаление, храня молчание, они подошли к могиле, опустили букеты цветов и...

Стоп! Давайте запечатлеем эту сцену. Покажите скрывающееся под черной вуалью лицо с немым обаянием заплаканных глаз, перед которыми стоит ее обнаженное предательство прошлого. Она приподымает вуаль и подносит платок, чтобы утереть свою лживую слезу. Другая женщина держит голову вполоборота и отмеривает свою соперницу презрительным взглядом, она опирается на мужчину, что рядом с ней в позе покорного слуги. Нет, он мало напоминает мужчину, это, скорее, некое подобие; все еще детские глаза, не соответствующие возрасту, и чуть приоткрытый рот, выдающий его глуповатое содержание и указывающий на явную одышку.

Две женщины, две судьбы, переплетенные в разном времени. Они не были представлены друг другу, но одна из них знала, другая чувствовала. Та связь, что существовала между ними, теперь предстала в виде могилы. Исчезнувший дух соперничества приводит к потере собственного смысла.

Красный светофор. Мы стоим на линии старта. Рев моторов, напряжение достигает апогея, выброс адреналина превышает допустимые цифры. Зеленый. И понеслись мы сквозь солнечные блики, сквозь дождевую завесу и пелену тумана, испытывая превратности судьбы. И если удается вырваться вперед так, что соперники остаются далеко позади, и их уже не видно, ты теряешь ощущение реального времени, а если тот, кто значим в соперничестве, сходит с дистанции, гонка вообще теряет смысл. Но оставим наших женщин с их нереализованными чувствами в поисках новой гонки.

Группа мужчин, не обремененных печатью интеллекта, потеряв интерес к церемонии, тупо следят за обеими женщинами. Чуть в сторону, и уже другая группа женщин, одна из которых обращает свой взгляд к небу и тихо произносит: «Погода портится, будет дождь». Да, где-то мы потеряли священника.

Ну, уж нет, это я не пропущу. 

«Церковь в упадке, кладбище – оскорбление для потомков, аморальность возведена в смысл жизни. Гореть всем в аду, если не возродится вера из пепла. Вы тратите деньги на удовольствия и женщин, удовлетворяя свою похоть. Да, ниспадет на вас гнев божий, если вы оскорбляете память предков!»

«Что же нам делать, Святой отец, научи праведной жизни?»

«Трудом и верой!»

И показал всем пример своей неутомимой энергией, горящими глазами и сильными крестьянскими руками. Овцы пошли за ним, забыв о радостях жизни, пренебрегая интересами своих семей, урезая их бюджет, и понесли те деньги, что они считали излишками на возрождение церкви и веры. За последующие десять лет церковь была восстановлена, а потом дважды подвергалась насильственной реставрации, кладбище было поделено на две части. Та, что старая, так  и не была приведена в подобающий вид, но появилась новая, поражающая своими монументальными и помпезными скульптурами. Под грандиозными творениями покоились «благодетели». Овцы же обрели покой в той старой части кладбища, да и не все они удостоились такой чести, быть погребенными в земле, где они выкорчевывали прогнившие пни. Кто будет знать о том, что на центральной части установлен монумент вору, а рядом похоронен алкоголик, но был вхож во власть. Вы можете строить свои догадки, я же их знал, и выпивать приходилось. Сейчас подходя к кладбищу первое, на что обращаешь свое внимание – резкий запах жареного мяса. Не удивляйтесь, кто больше всех говорил о божественности души, не придумал ничего лучше, чем открыть, ну ладно еще пекарню, хлеб для бедных, но за деньги, но кафе? И потом, много ли можно требовать от сына мошенника?!

«Бог нас рассудит, кто из нас прав, ты, прикрывающийся за его спиной и творящий под его именем, или я, отлученный тобою от церкви», - бросил я ему вызов, пускаясь в странствия неизвестности. 

Вот он, в сане архиепископа в задумчивой позе роденовского мыслителя, ушедший головой в дебри человеческого бытия, в этот день его еще ждут два крещения и церемония венчания. А он постарел.

Стоит ли припоминать о произнесенных речах? Для кого-то смерть – это горе, для кого-то – облегчение. Кто будет утопать в море слез, окажется немногословен, кто в смерти найдет возможность – произнесет речь с фарисейской закваской, наполненную эпитетами, не имеющими отношения к покойнику.  Это всего лишь фрагменты, которые сотрутся в памяти с течением времени, попробуйте воссоздать картину сами, ведь это так просто, только немного усилий мыслительного процесса.

Итак, начинается медленное движение, будто из приличия, чтобы не показать свою занятость, чтобы никто не подумал, что в такие минуты мысли могут быть отвлечены еще чем-то иным. Но как бы они не сдерживали себя внешним поведением, на их лицах печать скорби сменялась печатью забот, тревог и суеты. Столь длительное молчание, связанное с погребением, уже превышало планку человеческих возможностей. И расходясь маленькими группами, по два-три человека, они заводили разговор о смысле жизни, подводя итог, что всех их ждет тот же путь, при этом, прося Господа, чтобы в день их  похорон погода была более переносимой.

Кладбище опустело. Я не уходил, стоя на коленях возле креста, и пытался рассмотреть дату смерти, но не смог. Я поднял глаза и увидел в конце аллеи, тянувшейся от могилы, отражение женского силуэта. Отражение вырисовывалось все отчетливее и все явственнее, но по мере приближения с нее исчезала одежда, и она предстала передо мной обнаженной. Она возникла в моем сознании как аппроксимация моих ощущений в виде приступа отчаяния со смешением красок и запаха крови. Она несла в руках букет из роз разных цветов, и с каждым шагом она выбирала один из них и бросала наземь. И непонятно было, случаен ли этот выбор, или имеет определенную последовательность?! Первой из них была бледно-лиловая, затем светло-розовая, белая и, бросив к моим ногам увядшую черную розу, она испарилась.

Как только я попытался осмыслить символику видения, оно стало размываться и исчезать, создавая для моего сознания непреодолимый барьер, увиденное же мною в реальности было иным. Я был один среди белых стен больничной палаты, все еще находясь под впечатлением “собственных похорон”, усилиями воли стараясь освободиться от мыслей пессимистического характера. Я думал, куда же Великий судья призовет мою душу? Вопрос отнюдь не столь простой, ибо на мне, как впрочем, и на большинстве моих современников, лежала печать великого греха, называемого Неверием. Простит ли мне Бог, что тридцать лет я отрицал его существование, а последующие годы подвергал сомнению постулаты христианства? Я жил с мыслью, что все есть обман, как средство манипуляции моими наивными представлениями миропонимания: справедливость, равенство, свобода! И если всего этого нет, не доказывает ли подобное его отсутствие.

Господи, если ты есть, почему мы столь несовершенны и отчего мир жесток. Всю жизнь мы чего-то ждем и обманываемся верой в некое нереальное, несбыточное будущее, более того, готовы обманываться мыслью, что уж “там” нас, наверняка, ждет всеобщее благоденствие. Мы, несчастные, погрязшие в грехах, весь остаток столь недолгой жизни обрекаем себя на страдания, выпрашивая прощения у своего Бога и вымаливая у него (даже смешно) “Райской жизни”. Всю жизнь мы говорим: “Дай, Бог!” Но Бог будто глух к нашим мольбам и просьбам, в свою очередь, призывая к Умеренности, Терпимости, Отказу. А затем и вовсе к себе. Все это где-то уже было, и в этом нет ничего удивительного.

Что есть Бог? Для одних страх, для других – оправдание, для третьих – сила.

“Уж лучше в Ад!” - случайно пролетела опрометчивая мысль. “Metus mortis!” Страх перед смертью заставляет нас торопиться. Одни торопятся привести в порядок дела, позаботиться о благе близких, составив завещание; другие сжигают письма любимых, чтобы никто не посмел своим прикосновением осквернить человеческое имя, его чувства; третьи уже на смертном одре делают признание в совершении ими грехов. Господи! Кому оно нужно!? Чтобы облегчить свою душу? Они переносят тяжесть грехов на плечи тех, кто остается в этом мире, обременяя их и обрекая на муки раскаяния”, - заключал я, вставая с постели, и с трудом вытесняя из головы своей мысли о смерти.

Я подошел к окну. Беспокойство было напрасно, окно плотно закрыто, как я и предполагал, и в том пространстве реальности не было ни долины, ни гор. Лишь продолжением видения могли явиться образы из стирающихся воспоминаний, будто списанных с картины начинающего художника с его неуверенными мазками. В мигающем свете образы скрываются и вновь появляются и рождают в воображении сумасшествие чувств наивного романтика, поддавшегося искушению и позволившего ввести себя в заблуждение мистической сюжетной линией.

 

 

*****

Не хотите, не верьте! Да, вас никто и не заставляет поверить в то, что все ничтожно, а вы всего лишь малая песчинка в этом великом и грандиозном. Впрочем, к чему вас пугать, вы и так за день получаете столько отрицательной энергии, что каждая предстоящая ночь для вас кажется адом. А может, несогласованность со своей совестью, приводит вас в состояние оцепенения?

Если все в жизни иллюзия, то наша история могла быть сплошным вымыслом, от начала и до конца, впрочем, как и сама жизнь, состоящая из вымыслов и фантазий. Но почему бы не допустить, что она могла произойти, не здесь и не с нами, а в другом временном измерении, и осталась незамеченной, или произойдет с кем-нибудь из нас в будущем, и тогда горе нам, что мы были неосторожны и неопытны, слепы и лишены мудрости.

Это всего лишь игра фантазий и воображения. И я не могу быть уверенным в том, что мои мысли существовали в реальности, как и все происходящее со мной. Сцены, как-то связанные и не связанные с моим участием, отчасти вымышленные, отчасти происшедшие где-то, с кем-то и давно ушедшие в глубины космического бессознательного пространства, всплывали в памяти раздвоенного сознания. Все сливалось перед глазами, исчезало и вновь появлялось в виде кратковременных вспышек света. И тогда, в моменты пробуждения, я видел наклонившиеся надо мной лица в масках, которые производили какие-то манипуляции с моим телом, сопровождая жестами и терминами, наполненные эзотерического смысла, понятные лишь им, как великим посвященным. Их голоса, сливаясь, создавали иллюзию жужжания пчелиного роя. Где-то там, внутри, сидела адская боль, с которой я не в силах был бороться. Впрочем, все это вариации фатальной неизбежности с финалом, от которого можно придти в состояние экзальтации и содрогнуться от ужаса, и мы, предоставленные самим себе, лишь можем предполагать об одной из возможностей, не зная заведомо, когда и где могли произойти реальные сцены.

Но предоставим волю нашему интровертивному воображению и предположим, что одна из вероятных сцен могла случиться в тишине гнетущего больничного покоя...

Меня отвлек женский голос:

 – О, пресвятая, Дева Мария!

Я обернулся и увидел перед собой юное создание, подобное ангелу, которое, как я подумал, было отправлено ко мне во спасение. Даже возникло чувство вожделения, обрадовавшее меня, о чем я не слишком сильно раскаивался.

Инстинкт веры в чудо возобладал над действием лекарственных препаратов, и она, выронив шприц, чтобы освободить свою правую руку, перекрестилась трижды:

– Славься имя твое, свершилось чудо! – и что-то произнесла шепотом, закатив глазные яблоки кверху, спрятав зрачки, и я увидел лишь только белизну ее глаз.

– Что, все было так плохо? -  Услышав свой голос, я не узнал его, это было похоже на некую имитацию. И еще, обнаружил, что мне приходится напрягаться в поисках нужного слова.

Мило и кокетливо улыбаясь, она произнесла своим еще детским голосом:

- У кое-кого это вызывало сомнение, но только не у меня.

Она вела себя так, будто мы уже знакомы, что-то забрезжило в моей голове, но решив, что мне вредно напрягаться, отмел в сторону все сомнения.

- Почему?

- Вы отказывались, чтобы вас кормили из ложки, и очень хотели сделать это самостоятельно. Даже пытались произвести на меня впечатление.

- Мне это удалось?

- Почти. - Она покраснела и отвернула свой взгляд в сторону выхода, будто боялась, что наш диалог будет кем-то услышан.

– А еще ваши сквернословия сопровождались аморальными обещаниями, – она запнулась, – я передам доктору, чтобы он осмотрел вас.

При упоминании имени доктора, что-то всколыхнулось в памяти, я сморщился.

- Мне было бы гораздо приятнее твое общество.

Она вновь вспыхнула румянцем, сделала легкое движение, но передумала. Она не торопилась уходить, ожидая, что я о чем-нибудь попрошу.

- Очень хочется курить, достань мне сигареты.

- Но в клинике запрещено курить, - в ужасе произнесла она, румянец спадал, она обретала уверенность и понимание своего превосходства в том, что я зависим от нее.

- Так мы же никому не скажем об этом, - я делал удивленно-наивные глаза.

Я наблюдал за ней, видя ее муки: с одной стороны желание угодить мне, с другой - боязнь нарушить запрет. Вот она – противоречивость женской сущности! Она не ответила, но по ее лицу было видно, что моя просьба будет удовлетворена. Она, упомянув, как бы вскользь, что заступила на суточное дежурство, направилась к выходу, поражая меня линиями своего тела, хотя я подумал, что слегка бы сместил их, изменил пропорции и усилил эту картину резкостью и пластичностью.

Слово «доктор» всегда настораживает и вызывает комок негативных эмоций, даже если вы думаете, что совершенно здоровы. Ведь вас пугает перспектива лишиться свободы выбора, и вы можете оказаться в виде очередного экземпляра для изучения потусторонних явлений. Но что еще хуже, если ваш случай оказался «интересным». Доктор – это же болтун, который запомнит вас до конца своей жизни, и при каждом удобном случае будет вспоминать вас и ту часть вашего органа, которую исследовала его рука. Нетрудно представить, как доктор во время ланча в кругу своих коллег, вымазанный в томатной пасте, влюблено рассказывает о том, что вот какой он талантливый, что излечил вас от какого-то страшного недуга, сопровождая сцену простонародной лексикой. И я ощутил легкий испуг тошнотворного характера.

Усиленные напряжения мозга воссоздавали стертые временем и обстоятельствами подробности той картины, что стала началом отсчета этой истории. Но может, ее и вовсе не было, и потому я создал картину виртуального содержания, чтобы свести воедино исчезнувшие сцены. Это был вечер, про который говорят, «не для всех». Сборище бездарностей, не способных решить «задачу о размножении кроликов», впрочем, и я далек от «метода приближенных вычислений». Класс буржуазии, пришедший на смену прогнившей аристократии, и, подвергшись глубоким метаморфозам, посеял новый «праздный класс».

Это чувство неприязненного отношения появилось уже тогда, в студенческие годы. Реальный мир вызывает чувство растерянности, и я, поглощенный романтическими страстями, прохожу мимо Астории. Там, по другую сторону окна, под приглушенным светом люстр за столиками сидели люди из другого мира. Я почему-то подумал, что не хочу смотреть на мир из окон Астории, но, тем не менее, прошло время, я могу позволить себе войти в этот мир, и вот я здесь. Что меняется в картине мира для человека, лишь ощущение своего превосходства?!

Я бы вообще не пошел на этот «вечер», если бы верил в астрологические предсказания. Это было накануне того дня, когда «духи имели обыкновение подниматься из преисподней», из-за расположения планет: Сатурн был в оппозиции к Солнцу, Луне и Венере, а Марс – в оппозиции Меркурию. Этот зловещий знак мог предвещать лишь драматические коллизии. Но философский трактат Цицерона «О дивинации» как-то ускользнул от моего внимания.    В этот день произошли с разницей почти в полторы тысячи лет два исторических события, но в одном случае буйствовала природная стихия, в другом – человеческое варварство. Но я запомнил лишь потому, что в этот день родился Enea Silvio Bartolomeo Piccolomini, будущий Папа Римский Пий II, которого немецкий любитель-исследователь обвинил в мошенничестве, что тот сфальсифицировал свою биографию. Да, он всю мировую историю назвал «великим обманом», его сплетни – хорошо продуманная цепочка не связанных между собой звеньев, создающая видимость теории.  И вспомнил из своего раннего:

Я знаю Папа Римский Пий Второй,

Хотел Мехмеда в христианство обратить,

Но как же крепко он повздорил с головой,

Что варвара об этом стал просить.

 

Но ведь убийца христиан душил и вешал.

И даже не щадил злодей младенцев.

Прочти историю об этом, кто не слышал

Про те бесчинства иноземцев.

 

Рожден был Папа под зловещим знаком,

Взял имя из Вергилия Энея.

И жизнь Христу он отдал целиком,

Судьбу перехитрив обычного халдея.

 

Он проявил усердное упрямство

Его настигла слава, примерил папскую тиару.

Как magnum scelus признал он рабство,

На варваров направил божью кару.

 

И объявил поход Крестовый,

На Мантуанском выступив соборе.

Звучал для турков приговор суровый,

Но жаль Европу вдруг настигло горе.

 

Не кстати, Папа испустил свой дух,

А деньги, собранные для похода,

Но то ли правда, то ли слух,

Француз украл на личные расходы.

 

Но было много еды, спиртного и, бесспорно, предмет нашего восхищения − женщин. Разных: красивых и неудовлетворенных, одиноких и неуверенных в себе, замужних и ищущих приключений на свою голову женщин. И почти всегда вы встретите ту, чьи мысли окутаны желанием мести, и она готова наброситься на вас, вымещая всю свою злость за когда-то разбитое ей сердце. Они были «полупрозрачны» и почти доступны. Дыхание перехватило, появилось учащенное сердцебиение, запах сводил с ума. Представьте, оглушающее переплетение звуков, ослепляющая гармония линий и красок послойно наложенной косметики, улыбки, заставляющие забыть обо всем на свете, ароматы парфюмерии, смешанные с запахом тела, оказывающие снотворное действие. И что только не приходит в голову женщинам, чтобы понравиться нам? Их диалоги, реплики и выражения обескураживали своей легкостью и полетом фантазий, в чем можно было бы позавидовать.

И вообще это довольно интересное явление в психологии женщин. Их трудно понять, облачают себя в одежды откровенно открытые, дерзкие по форме, шокирующие по стилю, обнажают свои телесные прелести, но при этом все движения рук направлены на то, чтобы хотя бы на несколько миллиметров прикрыть свое тело. И после этого они требуют, чтобы мы закрывали глаза, делая вид, что будто они раздеваются не для нас.

Но этот мир не был моим, и, в той, непривычной для меня ситуации, я не знал, как себя вести. Мне казалось, что меня рассматривают со всех сторон, и потому я чувствовал себя неуютно.

Разносили шампанское и русскую икру, к чему у меня сложилось определенное отвращение по разным причинам. От шампанского у меня болела голова, а икра не относилась к продуктам моего класса. Не заставляя себя долго уговаривать, и из желания занять чем-то руки я присоединился к тем, кто проводил гастрономические опыты над свом желудком. Сделал неуверенный глоток, потом второй, и, успокаивая себя мыслью, что я не аристократ, я в одно мгновение, не утруждая себя  длительными жевательными движениями, съел бутерброд с икрой без особого удовольствия и осушил бокал шампанского. Официант, или правильнее сказать разносчик, вновь появился с наполненными бокалами, и я немедленно повторил процедуру. Каково было его удивление, когда, обернувшись, он увидел меня и тот опустошенный бокал, который я возвращал обратно ему на поднос. Мне показалось, что разносчик был недоволен моими действиями, видимо, полагая, что я потянусь за следующей порцией, но первые признаки головной боли удержали меня от искушения, и я измерил его уничтожающе-презрительным взглядом, и был удовлетворен, видя гримасу конфуза. Впрочем, все могло выглядеть совсем не так, и вообще, попробуйте расшевелить свое воображение.

Разносчик удалился, бормоча себе что-то под нос, а я, скрестив руки на груди, ушедший в себя и отрешенный от внешнего мира, в позе, будто что-то понимающего в живописи, сделал вид, что поглощен игрой красок картины неизвестного мне художника, больше напоминающую безвкусную компиляцию. Я почти был настойчив в своем одиночестве, но краем уха улавливал шепот гостей.

− Ох, ты, Боже ты мой! Посмотри на эту, настоящее пугало, я ее целый год не видела. Говорят, весь этот год она лечилась. У нее от сильнейшего нервного срыва гормоны взбесились. Ей прописали таблетки гормональные, в организме произошел сбой, возникла опухоль доброкачественная,  и пошли фурункулы и всякая дрянь типа прыщей. Только, я думаю, еще хуже, на груди рубцы появились. У нее год жизни выпал. Я слышала, что они полностью не исчезают, иногда, если какой-то стресс, или даже легкая нервозность, они высыпают, только не такие сильные. Она даже пыталась покончить с собой.

− Что за бред ты несешь? И после всего, что она пережила, у нее такое открытое платье от кутюр. Что-то я следов от рубцов разглядеть не могу.

− Да, я видела ее в этом платье вчера на дешевой вечеринке.

− Что, не ночевала дома?

− Не смеши меня, какой же урод на нее польстился. Скорее, единственная вещь из ее гардероба, в чем она может показаться в приличном обществе?!

− Но любое платье может выглядеть отвратительно, если оно диссонирует с телом.

Подруга заморгала глазами, похоже, что произошел сбой в ее головном мозге от услышанного ранее неизвестного ей слова, но, не желая выглядеть невежественной, не стала переспрашивать значение слова «диссонирует».

Другая, воспользовавшись замешательством подруги, и ощутив состояние минутного превосходства, спросила:

− Ведь ты согласна со мной?

Все еще недоумение в глазах, и лишь женская интуиция подсказала ей ответ, произнесенный с раздражением:

− У нее безобразные ноги, − это было то ли утверждение, то ли вопрос.

− Ты права. С этим ей не повезло.

Я отметил про себя, что совершенно не согласен с таким мнением, мне с высоты моего мужского взгляда куда виднее. Я лишь мог согласиться, что длина платья обсуждаемой дамы указывала на явное откровение, при каждом ее шаге открывалась вся внутренняя поверхность бедра, и представил, что если она уронит сумочку, будет ли она смущена подобным обстоятельством?!  Но тут же поймал себя на мысли, что смущение не характерно для нее. Она имела много средств в своем арсенале женских уловок для привлечения внимания, я и сам как-то попался, правда, без особого сопротивления с моей стороны. Так что хотелось громко сказать этим двум сплетницам, что одним из тех, кто польстился на нее, был и я в том числе. Я не святой, но и они не агнцы божьи!?

«Помнится, отмечали юбилей ректора в каком-то театре. Что обычно происходит на подобных торжествах: хвалебные речи с употреблением несоответствующих истине сравнений, как например, «путеводная звезда», «наш отец родной», «наука без тебя просто сдохнет». Столь откровенное лизание, стоя на четвереньках, вызывало и отвращение, и жалость. Я к речам допущен не был, не говоря уже о том, что и близко не стоял к тому списку одухотворенных и вдохновленных. Просиживая в утомительном течении времени, и лаская свое терпение, я мысленно был в ожидании, когда живительная влага оросит мои уста. Уже то, что меня клонило ко сну, грозило тем, что я мог впасть в немилость. Но лучше бы так и случилось.

В том исполнении оргической мессы – музыка соответствовала стилю и содержанию загнивающей эпохи. Звон стекла бокалов, бряцание вилками, чавканья, скабрезные шутки, вызывающие площадный смех, отбили у меня желание вкусить усладу губ, и я унес свое тело на балкон, что открывал умиротворенный вид на сад с фонтаном, где я хотел спокойно выкурить сигарету. Одинока, полуизгиб полуобнаженной спины в дымке сигаретного тумана и маска доступности влекли за собой опасное притяжение.

Помню, та встреча нашептала мне строки для сонета, который впоследствии я превратил в "Венок сонетов":

I

Полуизгиб полуобнаженной спины,

И лишь слегка прикрыта грудь,

Стараясь откровенно намекнуть,

Когда грустила одиноко у стены.

 

Что небесами мы сотворены,

Волнуясь, я не смел взглянуть,

Лань безрассудную боясь спугнуть,

Ведь первые шаги всегда трудны.

 

Так продолжалось несколько минут,

Чьи нервы раньше всех сдадут,

Но не хотел я допустить ошибки,

 

Ведь обладая силой урагана,

Пленяла обещанием улыбки

В дымке сигаретного тумана.

II

В дымке сигаретного тумана,

Вращалась безрассудно голова,

Способная виски мне разорвать,

Под действием любовного дурмана.

 

Когда впервые встретил у фонтана,

Повисли в воздухе нелепые слова,

Так начиналась новая глава

В картинах красочных Сезанна.

 

И молнией сверкнувшие глаза,

Как если бы весенняя гроза,  

Явили образ откровенный.

 

На щеках вспыхнули румяна,

И мы в царящем запахе Вселенной

Стоим в начале нашего романа.

III

Стоим в начале нашего романа,

И кажется, что боремся с тенями,

Меняясь всякий раз ролями,

В истории не чувствуя изъяна.

 

И будто мы в просторах океана,

И, не щадя себя безмерными страстями,

В игре на грани со смертями,

Мы наслаждались радостью капкана.

 

Конечно, у сюжета вкус банальный,

Удерживая натиск рьяный,

Она от скромности молчит,

 

Но вот преграды сметены,

В случайном совпадении орбит,

Мы на балконе, умеренно пьяны.

IV

Мы на балконе, умеренно пьяны,

Поддавшись чарам развратного сатира,

Ведь приняли немного эликсира,

За что, надеюсь, будем прощены.

 

И, очевидно, в сцене той смешны,

В недосягаемой картине мира

Играла тихо сладостная лира,

И были мы немного смущены.

 

Но, осмелев, ей на ухо шепнул,

Как если с моря легкий бриз подул,

Пылали лица, близился финал.

 

И вздох из бесконечной глубины

Отправил важный мне сигнал -

Средь звезд, под освещением луны.

V

Средь звезд, под освещением луны,

Морские волны бьются о скалистый берег,

Дурманя разум сценами мистерий,

И мы в оковы страсти сплетены.

 

Но может, то навязчивые сны

В мистически вращающейся сфере?!

Но в мыслях пылких я уверен,

Что приближением навеяны весны.

 

Под властью переменчивой Фортуны,

В объятиях сливается рисунок,

Что создал образ совершенства,

 

И частью был божественного плана,

Но вот прошли мгновения блаженства -

Душа кипит, как лава из вулкана.

VI

Душа кипит, как лава из вулкана,

И было ангела касание руки,

С ней в небо возношусь, и мы легки,

Уверенный, достигнута нирвана.

 

Воскликнул пламенно: "Hosanna!"

И тут проснулись злые языки,

Но для кого-то это пустяки,

Вернется вновь мучительная рана.

 

Свободой выбора терзаясь,

И вечным рискам предаваясь,

Я ожидал Немезиса смиренно.

 

Услышав звуки старого органа,

Мы взглянем вместе вдохновенно,

Приблизившись к иллюзии обмана,

VII

Приблизившись к иллюзии обмана,

Когда останусь в будущем один,

Моих не скроет зеркало морщин,

Но как-то все довольно странно,

 

Приходит старость к нам нежданно,

И пронеслись под бременем лавин,

Свет застлан узором паутин,

И вижу сгорбленного старикана.

 

В пространственном сплетении интриг,

Казалось мне, гармонии достиг,

Но пропустил природы явный знак.

 

Я помню, там - мы оба влюблены,

Где, отражая натиск чувственных атак,

Трепещем под покровом тишины.

VIII

Трепещем под покровом тишины.

И души, не обретшие покоя,

Мечутся в поисках, неистово воя,

Под гнетом тягостной вины.

 

Но были принципам верны,

Избравшие стезю гонимого изгоя,

Надеясь, смерть принять героя,

А вы, в безвестность сгиньте болтуны.

 

Мне образ юный память разбудил,

Жаль, рок зловещий разлучил,

И думал, что любовь увяла.

 

Я не надел злосчастное кольцо,

Она с другим себя связала,

Мог наш союз закончиться венцом.

IX

Мог наш союз закончиться венцом,

Но длинный путь пройдя к своей мечте,

И, не сорвав звезду в кромешной темноте,

Искал я утешение в благом.

 

Рожденные в сознании больном,

Вели бесповоротно мысли к пустоте,

В моральной прозябая нищете,

Я встречи неизбежной ждал с творцом.

 

Увидим купол мы священный,

И преклонив безропотно колено,

Возможно, что в последний раз,

 

Ave, Maria, пламенно прочтем,

И не суди Фортуна строго нас,

Утратив время, его мы не вернем.

X

Утратив время, его мы не вернем.

Но космос от того не стал бы мрачен,

И все сложилось бы иначе,

Ведь дело лишь в характере взрывном.

 

Когда несдержанно идете напролом,

И если вам сопутствует удача,

За тайной истинное пряча,

Прославиться могли бы мудрецом.

 

Но хватит мне писать банальных строчек,

Сонет не пострадал бы, будь короче,

Но требует усилий каждый стих.

 

Ломая все в причудах настроений,

Покой ищу я в терниях земных

Под бременем ошибочных суждений.

XI

Под бременем ошибочных суждений,

Мы были беззащитными шутами,

Но прикрывались прочными щитами

С абсурдом символических значений.

 

И в лабиринтах научных изучений,

Пустившись в состязания умами,

Сравнить себя хотели с божествами,

В потоках нескончаемых течений.

 

И на вопрос, чего достигли в жизни,

В ответ слеза отчаянная брызнет.

Мы стали с возрастом глупей,

 

И пусть услышит мир мою мольбу,

Чтоб вышел я из суетных сетей,

На плаху возведя капризную судьбу.

XII

На плаху возведя капризную судьбу,

И, понимая, что она жестока,

Под взором пристальным всевидящего ока,

Крест пронесем на собственном горбу.

 

У нас с рождения написано на лбу,

Но вы меня избавьте от упреков,

Ведь сами порождение порока,

Тлеть телу бренному в гробу.

 

Когда под звуки колоколен,

Безропотно я подчинился воле,

Но силу чувств не смог измерить,

 

В потоке бесконечных утверждений,

Пытаясь безуспешно лицемерить,

В тоскливой фальши сожалений.

XIII

В тоскливой фальши сожалений,

И вы притворно не клянитесь,

Перед фатальностью смиритесь,

И не найдя разумных объяснений,

 

Придет за вами символ опасений,

Когда последний вздох вы издадите,

Один услышит только зритель,

Он худший сон и страхов отражений.

 

Но спорить с Ним запрещено,

Ему на наши беды все равно.

Скрывается солнце за тучей,

 

Когтями сердце кошки мне скребут,

По чьей-то воле стал я невезучий,

С собой ведя отчаянно борьбу.

XIV

С собой ведя отчаянно борьбу,

С ума я начинаю медленно сходить,

И каждый раз, пытаясь пережить,

Как на галерах, уподобившись рабу,

 

Сквозь бурю разъяренную гребу,

Ведь завтра Морта перережет нить,

И, зная, что придется заплатить,

Хочу дерзнуть, и разорвать табу.

 

Вращает сфера, и, кажется, мне снится,

Тогда уже мне было тридцать,

Цветами яркими сады цвели,

 

Но вот штрихи в сценарий внесены,

И вижу исчезающий вдали,

Полуизгиб полуобнаженной спины.

XV

Полуизгиб полуобнаженной спины

В дымке сигаретного тумана,

Стоим в начале нашего романа.

Мы на балконе, умеренно пьяны,

 

Средь звезд, под освещением луны -

Душа кипит, как лава из вулкана,

Приблизившись к иллюзии обмана.

Трепещем под покровом тишины.

 

Мог наш союз закончиться венцом,

Утратив время, его мы не вернем,

Под бременем ошибочных суждений.

 

На плаху возведя капризную судьбу,

В тоскливой фальши сожалений,

С собой ведя отчаянно борьбу.

 

Ну, я, как истинный художник, под впечатлением образа, мысленно представляя внутреннее содержание картины, уставился на нее с неприличием, не свойственным мне, пытаясь поймать ее взгляд. А там, в глазах, предвестники "панической атаки", когда женщины начинают употреблять алкоголь, ищут партнера для мимолетного развлечения, или еще какое-нибудь увеселительное заведение, выплеснуть свои внутренние переживания в диких танцах.

Попытка придать сцене хоть чуточку приличия рассуждениями о Венере, что смотрела прямо на нас, вызвала лишь зевок и презрительный взгляд. В стремлении ублажить ее слух метафорами, что она – живое воплощение кисти художника эпохи Ренессанса с тем же удивительным сочетанием линий и гармонией красок, нет, не так - голос природы, манящий своим благоуханием, приводящий к потере рассудка, я почувствовал, что превзошел самого себя и готов был поверить в искренность  своих словоизлияний. Конечно, я думал совсем о другом. "Бог мой! Куда меня понесло!?» Алкоголь делает нас разговорчивыми романтиками. Я хотел еще что-то сказать, но она остановила меня движением руки, приложив палец мягко к губам, глубоко затягивая сигарету и выпуская дым мне в лицо, она хрипловато-дрожащим голосом процедила:

− И ты думаешь, что лесть, оформленная  сладкими словами, так откровенно отдающая запахом отчаянной попытки соблазнения, может подействовать на всех женщин?! Что словами-то расписывать, уж не в том веке живем.

Да, и погода, кстати, благоволила, повеяв холодком. Мы нашли какое-то складское помещение, где хранилась запыленная утварь: ведра, швабры, костюмы и маски паяцев. В носу першило и хотелось чихать. И носом уткнувшись в прорезь платья, и ощущая у виска ее острое колено, я хотел засмеяться, но не мог по вполне понятной причине, но голова была свободна, и туда лезли всякие мысли. Неудобно, отвратительно и комично. Грохот, падения, и в шумных вздохах сквернословия и уж совсем откровенная брань, а за дверью «Шторм» Вивальди.

Я дал ей номер своего телефона, отряхиваясь от пыли покусанными пальцами, когда пытался прикрыть ей рот, но реакция была неописуема: «И ты надеешься, что я тебе позвоню? Я не то, чтобы мужчинам, я и мужу не звоню».

Тем временем две безнадежные сплетницы продолжали:

− А что с твоим недавним романом?

− Не береди мне душу! Я-то, дура, повелась на его хорошие манеры и галантность, и думала, что это будет продолжаться вечно, но его хватило на неделю и потом все исчезло. То, что он не поцеловал меня, вставая с постели, я, может, еще и стерпела бы, но когда услышала его ворчания во время завтрака из-за отсутствия на столе соли, и что хлеб черствый и чай холодный, я очнулась и сказала себе: "Боже! Все то же самое! Вот уж действительно холодный душ полезен. Эта скотина ничего не мог сделать ночью, а еще что-то требует. Ушел и хлопнул дверью!" И что? Выйдя за него замуж, я бы страдала, и думала про себя: "Почему, почему я это сделала?»

А накануне, вечером, когда все было наполнено обещанием наслаждения, когда он пожирал меня залитыми кровью глазами, как жертву… Ой, что я тебе такое рассказываю, мне как-то не по себе, да, и стыдно такое рассказывать, хоть мы и подруги.

Но подруга смотрела на нее в упор требовательным взглядом, не допускающий иного выбора.

− Ну, хорошо, только не смотри на меня так, ты же знаешь, какая я ранимая!? Он приподнял меня на руки, хотя это было нелегко. Ха-ха! Я даже завизжала и замотала ногами. И понес в спальню, там подойдя к кровати, все еще продолжая держать, он на какое-то мгновение задумался, и вдруг резко бросив меня, от чего пространство наполнилось звуками жалкого скрипа кровати, вылетел вон. Я, в замешательстве и недоумении, лежала и, преодолевая чувство страха, ожидала своей женской участи и готова была пустить слезу. Вся в трепете и дрожи я даже случайно коснулась и провела рукой по своему бедру. Но время шло, а его все не было. Наконец, не выдержав, я, можно сказать, в том первозданном виде отправилась на поиски злодея. О, ужас! Я нашла его на кухне, когда он совершал магические действия над холодным цыпленком табака. Волосы зашевелились у меня на голове, и, метая искры из глаз, я готова была схватить огромный кухонный нож и отрубить ему то, на что по праву претендовала.

− А я тебе говорила, повар – всегда повар.

− Ну, что ты такое говоришь?! Вместо того, чтобы поддержать меня…

− Перестань стонать.

− Нет, этот провинциал-педик не стал бы изменять мне, потому что не способен на это, да и деньги удерживали бы его от любовных интрижек. Его супружеская верность будет покоиться не на любви ко мне, а на любви к деньгам. И мне станет с ним скучно, его общество уже не будет радовать меня, не волновать, не тревожить, не согревать душу. И я почувствую моральную деградацию и устану. Устану от стандартных вопросов, от однообразного, заранее известного, диалога по системе "да", "нет", он будет улыбаться, но весьма наигранно, про себя же считать эти паршивые, гнусные деньги, ничтожный бухгалтер.

− Ты же говорила мне, что он повар?!

− Ну, прости, это я для того, чтобы ты мне не завидовала, что банкира соблазнила, − и, смахивая театрально слезу, она вдруг резко остановилась:

− Смотри, а ее подруга оказалась более разумной, правда, толстовата, да и разрез до самого лобка. И какой пленительный мужчина, как хорош. Внешность выглядит безукоризненно.

− Чушь. Это играет роль только в том случае, когда пусто в голове.

− Ну, скажешь, блистать умом тоже скучно.

− Ну, конечно, и рядом с ним такое чучело. Где у него были глаза?

− Да, ее манеры желают лучшего и никак не соответствуют гардеробу. А походка совершенно непристойная, ягодицы трясутся. Уверена, что ее рожали под рок-н-ролл, имя дали − Кассандра.

− Ой, повернулась. Мой, Бог! А грудь-то свою совсем не прикрыла.

− Возмутительно! Не позорилась бы, было бы что показывать.

− Но, какие на ней камни!?

− Ну, так не без помощи же своего любовника.

− Думаешь, это ее любовник?

− А кто же еще! Протри глаза, ты такая наивная. Неужели, не видишь разницу в возрасте?

«Вот две вороны не могут угомониться. Этот импозантный мужчина − не кто, иной, как ректор университета, а она – вот уж год, как женой зовется».

− Но это же еще ни о чем не говорит. В нашей жизни так много примеров. Может быть, у них большая любовь.

− Какая любовь? Ты не перестаешь меня удивлять. Это так очевидно. Она для него нечто неодушевленное. Трудно подобрать слово, может, больше подходит − интерьер?

− Но тогда мне жаль ее, что судьба так посмеялась над ней, уготовив ей фатальную участь.

Тогда та, что проявляла познания житейской мудрости, посмотрела в упор на свою подругу округлившимися глазами, набрав в свои легкие добрую порцию воздуха, готовая вот-вот взорваться. Подруга слегка отстранилась, опустила ресницы и пожала плечами:

− Что?

− Эта продажная девка сама, поставив на чашу весов любовь и деньги, сделала свой выбор. Это его надо жалеть, потому что она со своими запросами когда-нибудь его разорит, на худой конец, доведет до инфаркта. Посмотри, как голова свисает от тяжести, рога до самого пола.

- Ах-х! - Она вздохнула громко и с сожалением, намекая на то, что уже через это прошла.

Подруга поняла, что погорячилась и, казалось, проглотила язык, не в состоянии что-либо вымолвить, но в следующее мгновение ее коснулось глубинное озарение:

− Ладно, расслабься, пойдем лучше поедим, а то я стала плохо соображать. А что до него, так ему и надо. Все они - педерасты.

И подружки, представляя на обозрение мужскому взору свои кокетливо обнаженные стройные соблазнительные ножки и вызывающе покачивая бедрами, продефилировали в сторону ресторана.

Это не осталось незамеченным, две пары мужских глаз, прервав свой диалог, молча провожали их, исследуя каждую черточку их тела. И после того, как женщины скрылись за дверью, оба посмотрели друг на друга.

− Хм! – издал звук один из них, почесывая где-то у виска.

− Да! – кивнул в знак согласия другой, поправляя очки.

И выразив, таким образом, единодушное согласие, они продолжили свой диалог.

− Как ты думаешь, сколько еще продлится война «там»? – указывая рукой куда-то за спину, спросил тот, что был в очках.

Но вместо ответа услышал какие-то рассуждения вслух своего собеседника, который при этом сделал красочно пол-оборота головой в разные стороны. 

− Об этой войне скажут, что она возникла на фундаменте необузданных Эмоций. Конечно, будет иметь свою историю, к ней будут возвращаться с какой-то периодичностью, но годы будут стирать человеческие страдания, и все последующие поколения уже не увидят сквозь призму сухих фактов и цифр судьбы людей.

Тут меня осенило: «Боже, мой! Я же их знаю, ну, если быть совсем точным, лично не был знаком. Это же известные, обласканные властью, журналист и режиссер. Надо будет кому-нибудь при случае рассказать, что я с ними выпивал».

Тот, который был, журналистом, не сдавался:

− Но должны же мы предпринять какие-то усилия. Меня поражает общественность. Что это? Непонимание происходящего? Там, на войне, гибнут люди.

Глаза режиссера наполнились грустью.

− Возможно, планка твоих требований завышена. И потом, кого ты называешь общественностью толпу зевак? Война, как явление, лишь вначале будоражит человеческое сознание, приводя в состояние возмущенного чувства, но довольно быстро она переходит в разряд «повседневной темы», опускаясь до уровня светской хроники и приводя к чувству притупленного любопытства. Война будет предметом обсуждения как способ времяпрепровождения, так разговор ни о чем, не молчать же в обнимку с бутылкой водки. И, всякий раз, взяв в руки какое-либо издание, мы вскользь пробежимся глазами по ее страницам, лишь на мгновение остановившись на очередном интригующем сообщении.

Хотим ли мы вникнуть в суть проблемы? Отнюдь, нет. Мы не желаем вдаваться в подробности. Мы всего лишь падки на полусенсации, мы возмущаемся, когда убивают, насилуют, но всего лишь возмущаемся. Нам кого-то нужно ругать, кого-то обвинять, успокаивая таким образом свою совесть и убеждая себя в непричастности к этому жестокому миру.

− Но мы можем хоть как-то воздействовать на общественное сознание через печатные издания, документальное кино, показав трагедию человеческой судьбы?

− Ах, да, верно. Мы готовы страдать и ужасаться при виде зрелищ и чужих страданий, это только возбуждает нас. Мы готовы глазеть и наслаждаться, что дух превращается в тлен, мы способны судить и осуждать, ибо нам так легче и спокойнее, но, сочувствуя и сопереживая, мы с трудом представляем себя в их роли. Но согласись, ведь смешно представить, что мы начнем новый день с раздумий о судьбе мироздания. Что предвещает нам утро нового дня! А кого, собственно, это заботит! Нас волнуют наши проблемы.

И сегодняшний день принесет радость одним, горе другим. И сегодня мы встретим счастливые лица, и увидим целующиеся пары и резвящихся в парке детей. Кто-то появится вновь на свет и сделает свой первый крик – крик жизни, кому-то будет суждено в последний раз вздохнуть. И рядом со всем этим будет умножаться число совершаемых в мире преступлений. Ну и что! Разве было что-то иначе в другие исторические времена? История человечества – это история войн. Войны во все века уносили человеческие жизни. Думаем ли мы о том, что походы Александра Македонского принесли людям многих стран горе и несчастье, не восхищаемся ли мы победами Наполеона?! Эти истории происходили вдали от нас и не коснулись нас, временной разрыв столь значителен, что литературу о прошлом мы читаем как увлекательный «приключенческий роман».

− Но разве мы не способны изменить ход истории, или хотя бы влиять на своих правителей, которые играют судьбами людей?! Ведь мы в демократическом обществе.

− Это мания социальной значимости. Мы наивно полагаем о существовании демократии, но ее суть и содержание известны лишь правителям, и это позволяет им, как кукловодам, управлять нами. Хотите Демократию – пожалуйста, хотите закон – вы его получите, но никто не обещает вам исполнение этого закона, и только посмейте посягнуть на сложившиеся устои, тогда на вас обрушится вся мощь государственного аппарата, и вас объявят государственным преступником, или вы окажетесь в психиатрической клинике. Не забывай, «демократия» для нас – новые возможности.

− Есть, наконец, позиция Церкви.

Но здесь саркастический смех, и взгляд, похожий на тот, что был у одной из подруг, в их недавнем диалоге, что-то среднее между надменностью и снисходительностью.

− Нет, мы утратили веру, которая должна была бы поддерживаться церковью, но вместо этого она превратилась в институт порока, и потому мы не стоим коленопреклоненные перед священным алтарем. Мы во власти суеты, ибо наша жизнь сводится к тому, чтобы грешить, а потом лицемерно раскаиваться.

И тут в моем сознании промелькнули события из моего недавнего прошлого, на которые наслоились и другие сцены, где я не был непосредственным участником, а все это случилось с кем-то из близких, но настолько ясно и отчетливо, что могло быть со мной.

«Помню, некая группа людей из университета, что именовала себя – творческая интеллигенция − то ли по собственной инициативе, то ли по распоряжению сверху, − ну, конечно, игра в демократию, − отправлялась в зону боевых действий для освещения событий. Некоторых я знал лично, с кем-то просто сталкивался, но не был близок, вот только в группе была еще одна супружеская пара, о которой не знал никто. Костюм, белый воротничок, галстук, и острый, колющий взгляд, способный замечать каждую деталь происходящего вокруг. Она – милашка, познакомившаяся со всеми в первые же минуты, и так сблизилась, что для всех было очевидно, если ее о чем-то попросить, она обязательно исполнит, и даже не откажет в утешении. И я гадал, то ли у них свободные отношения, то ли их связывает нечто другое.

Ну, нельзя сказать, что я был переполнен нравственным долгом в своем желании отправиться в гущу тех трагических событий, а, скорее, чтобы отмести от себя всякие подозрения на счет жены ректора. Она оказалась настойчивой и ненасытной, ее откровенные преследования, уже превращавшиеся в тему для сплетен, подвергали мою репутацию явной опасности. И надо было принимать решения, иначе шепот превратится в хронику.

Я встретил утро вместе с группой в аэропорту маленького провинциального городка, проведя там всю ночь в ожидании, когда разрешат наш полет. Рейс задерживался по метеоусловиям, а времени оставалось все меньше и меньше. Боевые действия приближались к границе, но от меня ничего не зависело, и я вынужден был только ждать, уповая на судьбу.

Я уже допивал третью чашку кофе в кампании  летчиков, с которыми успел завести достаточно теплые отношения, впрочем, за ночь здесь уже все друг друга знали.

Вот и сейчас, седовласый старик, сошедший с картины Боттичелли, проходя мимо нашего столика, кисло поздоровался со всеми будто знаком с пеленок, потом задержался на несколько секунд с дежурным вопросом:

- Ну, что, какие прогнозы на сегодня?

Один из летчиков, тот, что при всех обстоятельствах улыбался, казалось, его невозможно вывести из себя, и это вызывало сомнение относительно его нормальности и некую боязливость при мысли представить его за штурвалом самолета, такому, чего доброго, придет в голову спикировать на вершину горы, развел руками, отвечая довольно лаконично и исчерпывающе: "Туман..." - и сопровождал свою декламацию таким тоном и жестом, будто хотел сказать: "Что сам не видишь!?"

Старик не обиделся, грустно покачал головой и в бурном излиянии проворчал, обращаясь скорее к самому себе: "В чем мы провинились, что природа измывается над нами? Бог отвернулся от нас".

Мы вспоминаем Бога, когда наша жизнь сопряжена с трудностями, горестями и невзгодами. В горе мы становимся философами, в страданиях мы задаемся вопросами о смысле жизни; мы уходим в себя, прикрываясь и заслоняясь от внешнего мира плотной оболочкой глубокомысленных рассуждений. Почему? Почему черное - это черное, почему земля вращается, почему есть день, а потом наступает ночь, почему бываешь зачат ты, а не кто-нибудь другой, почему смерть одних знаменует рождение других, радости сменяются горестями, на место беспокойствам и переживаниям приходит уверенность, почему есть именно такой порядок вещей и его невозможно изменить?

Ты - маленькое существо, вышедшее из тьмы и становящееся на путь борьбы с превратностями судьбы, которые могут тебя поглотить. Ты встаешь на ноги. Неудачно. Падаешь, отчаиваешься, плачешь и снова встаешь, наконец, делаешь первый шаг, второй, третий... и вот ты уже идешь, не пользуясь посторонней помощью, смеешься, радуешься и произносишь первое слово - мама, но оно же и станет твоим последним вздохом.

Этот старец принимал все тяготы судьбы с покорностью раба, не ожидая, что его ждут еще более тяжкие испытания. Будет война, которая принесет разрушения, голод, смерть. Дом, построенный его руками, очаг, которому он посвятил всю свою жизнь, семья, что он создавал долгим кропотливым трудом и терпением - все исчезнет и превратится в прах, как и Сад, который он сделал цветущим с помощью Создателя, потеряет свой облик ярких разноцветных красок и станет Черным...

И мало что будет напоминать о когда-то существовавшей жизни: разрушения, хаос, смерть. Пространство ужаса, пространство бесчинствующего беспредела, заполненное зловонным запахом разлагающихся трупов, и к горлу подкатит ком тошноты.

От сада останутся лишь выжженные камни; все живое исчезнет; земля будет усеяна трупами, которыми насытятся грифы и шакалы. Перед глазами встанут картины вандализма:

«И светило померкло, и небесный свод погрузился во мрак. Они пришли рано утром, когда все еще спали; Сад наполнился звуками выстрелов; вот они выволокли из домов жителей. Дети плакали, женщины пытались их успокоить, крепко прижимая к груди. Они отрывали детей от матерей и заживо бросали в костер, женщин раздевали и, надругавшись над ними, превращали  в мишени для стрельбы, потом раскаленным металлом выжигали кресты на груди и, приколачивали их к сооружениям в виде распятия. Наполните эту застывшую картину ужаса, создающую ощущение присутствия смерти, стаей парящих в небе грифов, и издайте неистовый стон боли. И в жилах ваших застынет кровь при виде магической, но зловещей силы, и пусть врежется в ваше сознание буря ненависти».

«Господи, за что же ты обрек меня на скитания, разрушив мой семейный очаг, которому я посвятил всю свою жизнь? Как допускаешь гибель безвинных? В чем их грех? Или их любовь к тебе  была не так сильна? Ты с высоты своей способен взирать на объевшихся священнослужителей, которые целый день проводят в молитвах, а потом, как только спускается ночь, предаются разврату, ты слеп к бесчинствам правителей, и не останавливаешь тех, кто в погоне за деньгами, вершит беспредельное зло. Можешь ли ты защитить меня от того хаоса, что царит в этом безумном и безрассудном обществе? Но если я и позволил себе усомниться в твоем могуществе, то цена расплаты несоизмерима с моими грехами».

И произнесет он свою молитву. Но  не будет услышан и, видимо, его молитва останется с ним, и список жертв еще открыт...

И вспомнил я слова апостола Павла: "А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему [его]: "зачем ты меня сделал?" Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?" (Рим. 9, 20-21).

Он постигнет ужас увиденного и, превозмогая отвращение, придав останки земле, покинет свой Сад, и больше никогда не вернется обратно, но не найдет покоя на другой земле.

...Туман все еще держался. Ждали первого пилота, отлучившегося несколько минут назад, наконец, он появился со своей обаятельной улыбкой, по которой вряд ли кто определил бы, что он - торговец оружием. Но до этого я заметил, как к нему в комнату отправился «костюмчик», и в полуоткрытую дверь было видно, как, наклонившись над ним, а роста он был гигантского, что-то выговаривал ему назидательным тоном, показывая раскрытый лист бумаги.

- Хватит кофе пить, бог услышал чьи-то молитвы. Летим.

- Что-то я взлетную полосу разглядеть не могу, -  в моем тоне явно звучало недоверие.

- Это, наверное, сказывается чрезмерное употребление коктейля, и у тебя галлюцинации.

- Но если так, как ты говоришь, тогда вместо хвоста твоего самолета, я должен был увидеть хвост аиста, а на нем предмет мужского вожделения.

Летчик скорчил лицо, видимо, оттого, что я оказался такой непробиваемый, и попытался, чуть ли не на пальцах, мне объяснить:

- Понимаешь, все-таки “он” не очень усердно молился, наверное, несколько раз перекрестился, поэтому  хватило лишь на то, чтобы показались вершины гор, а нужно прошибить голову, чтобы небо стало кристально чистым. В общем, лучше заранее справить свои физиологические нужды».

- Что стало с человеческими ценностями, ведь мы - гуманисты…

Я усмехнулся при упоминании слова «гуманист». Хотелось вмешаться, вскрикнуть, протестовать. "Да, кто вы такие, чтобы говорить о гуманизме? Вы те, кто жалеет об отмене рабства, ведь вы - потомки рабовладельцев. Это всего лишь лицемерный крик возмущения. Мы, объявляя себя гуманистами, не предполагаем, что являемся соучастниками совершаемых преступлений и истребляем свои физические и духовные силы, тем самым, увеличивая пропасть и ускоряя приближение Апокалипсиса.

Все это пустая трата времени. Мы будем произносить высокопарные речи.  Но нам не услышать чьи-то стоны, чей-то крик протеста против насилия и жестокости, плачь скорбящей матери, ибо это нас не касается. Человечество, отвернувшись от геноцида армян пятнадцатого года, обрекло себя на повторение трагедий, и своими руками создает этот пошлый, мерзкий, гнусный мир. Наш век превзошел самого себя и масштабами, и изощренностью. Мы уже были свидетелями массовых уничтожений народов по этническому признаку, убийств под лозунгом «борьбы с врагами народа» и ради защиты «жизненных интересов государства», свидетелями экспериментов, проводимых на людях в концентрационных лагерях, проверяя на них действия продуктов научных технологий".

Я так и не услышал, чем закончился этот диалог, потому что в этот момент я обратил внимание в другом конце зала на вновь прибывшую пару, вокруг которой столпились гости. Возникло явное оживление. Я стоял слишком далеко, чтобы уловить тот бред, что так увлекал присутствующих; время от времени, они взрывались неудержимым смехом глуповатого содержания. И, надо же, рядом с ними мой знакомый архитектор. И он здесь, среди этого сброда? Ну, конечно же, как я не догадался, ведь его мастерская находится в двух минутах ходьбы. Я хотел было направиться к ним, сделав несколько шагов, но счел это неуместным, и остановился. И замер...

Нравится
14:35
14
© doctor Po
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение