Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

В ЛАБИРИНТЕ ИЛЛЮЗИЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

 

 

 

Где-то в далеком пространстве, где зажигаются и гаснут звезды,  наши души, не обретшие покоя, мечутся в поисках своей звезды. Там, допущенный до тайн божества, прикоснувшись к тайне сферы, и услышав голос Вселенной, может прозреть, раскрыв замысел творца. Но в недосягаемой мистерии картины мира, что должно было стать олицетворением гармонии, предстает в искаженном восприятии. Предоставленные несовершенству своего разума, и терзаемые той пресловутой свободой выбора, мы неизбежно обречены. В мучительных сомнениях познания устройства абсолютной истины, пытаясь преодолеть мрак, мы, охваченные смятением, подвержены рискам в принятии наших решений, все более отдаляющих нас от истины, и наш выбор оказывается совсем не тем, что нам нужен. И, пренебрегая нравственностью, мы растеряем чувства, мы пройдем мимо добродетелей, и не заметим, что оказались на дне пороков, мы безрассудно махнем рукой, и той же рукой мы будем пытаться поймать то, что мы называем счастьем. В слепом подчинении правилам мы принесем выбор в жертву ради необходимости, утверждая, что так диктует жизнь. Сон и явь, мечты и реальность, все смешивается и обретает бесформенное состояние хаоса. Мы лишь жалкие продукты божественного эксперимента, чья воля может предопределить будущее.

И зажглась звезда в конце того Пути, что из струи молока, брызнувшей из груди богини, и «она взяла меня за руку, и в окружении множества огоньков я повел ее к алтарю, чтобы совершить жертвенное таинство...»

Разве что-то не так? Я же вам не какой-нибудь великий литературный классик, способный увлечь запахом красоты. Мне кажется, это могло быть вполне сносным началом для произведения. Аплодисменты! Вот формула человеческого совершенства, как реализация воли: от платонической восторженности и романтической чувственности, где мы в вечном поиске глубины и смысла, до клятвы в единстве, святости и нерасторжимости.  Достойный финал любовного сюжета! Что это я такое произнес. Финал? Я оговорился? И вот, что забавно, у этого термина есть и другое значение,  – смерть, и тогда получается, что, не начав историю, мы ее завершаем!? Но есть и другое определение финала – Gloria, то есть слава и счастье. Тогда бы я предпочел: Finis est amor fabula.

Хотя в действительности так заканчивается произведение. Можете не утруждать себя поисками последней сцены, перебирая листы обслюнявленными пальцами. Не скромничайте, мы часто это делаем, считая, что достаточно было бы взглянуть, на последние страницы, ведь нам не терпится узнать, что нас ждет по окончании, чтобы составить  впечатление о произведении, и решить, стоит ли тратить свое драгоценное время, если “там” нас ждет разочарование, и мы окажемся неудовлетворенными. Мы столь умны, что по финалу способны определить весь сюжет. Возможно, что-то и заставит нас прочесть несколько легких отрывков, но все то, над чем пришлось бы приложить умственные усилия, мы пропустим, или не заметим. Мы все хотим счастливого конца, вот он, получайте, если, конечно, в этом счастье. Но Gloria – это удел сказки с вымышленными персонажами в нереальном пространстве, как и возлюбленная Петрарки – Laura. Так что можно и не начинать длинную, скучную историю. Все определяется тем, какой вопрос нас больше волнует: «Что?» или «Как?». Что для нас более важно: само явление или сущность вещей? Но за любым действием скрываются наши мысли и желания, и нам любопытно погружаться в мир чужих фантазий.

Попробуйте совершить этот мысленный скачок во времени, чтобы оказаться в прошлом или в будущем, и представить, как будет выглядеть финальная сцена. Время, место и персонажи, но особенно, детали той картины, могут не совпадать, или не соответствовать вашим видениям.

Она – в длинном белоснежном платье, легка и грациозна, томно опускает глаза со стыдливым румянцем на щеках, чуть-чуть от страха предстоящего семейного будущего, немного от скромности, как того требует этикет ритуала, предвосхищающего своей грандиозностью, или от предвкушения предстоящего акта дефлорации, подводя итог девственному прошлому. Но при внимательном рассмотрении не останется и тени сомнения, что сквозь тонкую и хрупкую оболочку мнимой скромности явно проступает ее восторженное состояние, наполняемое чувством безграничной радости. Это, если хотите, «триумфальное шествие поработителя», увенчанного лавровым венком, только что принявшего вашу капитуляцию, причем на самых кабальных условиях. И как только дуновение ветерка сбросит с нее маску воображаемого, обнажая и являя нам истинное лицо горгоны Медузы, то разрушится наше представление о прекрасном, и войдем мы в каменный ступор.

Но, тем не менее, я, не являясь персонажем столь значительным (боюсь, если не упоминание о собственном присутствии, я, возможно, так бы и остался незамеченным), рядом с ней и счастлив в экстатическом постижении «картины мира». Я – тот «художественный образ», про которого с течением времени скажут, что ему невероятно повезло, либо с нотками сожаления и злорадного сочувствия произнесут: «Это была его роковая ошибка». Да, все очень просто, не тешьте себя иллюзиями, будто вы герой романа. Заблуждение! Мир вращается вокруг нее, и это она со своим женским инстинктом все тщательно распланировала. Какое лицемерие! А ведь выдавала себя за феминистку. Она олицетворение зова предков, не смирившаяся с утратой власти матриархата, с тайными желаниями мести за невинно убиенную девушку Медузу, чья участь была предрешена в неравном бою. Ведь Персей для победы воспользовался помощью «заговорщиков»: богиня Афина вложила в его руки меч, от Аида он получил шлем, Гермес снабдил его сандалиями, Гефест – серпом из адаманта, а вездесущие и лицемерные Нимфы подарили ему волшебную сумку и шапку-невидимку.

Но какой из меня Персей? Ведь не был я допущен до секретов богов, и Афины рядом не было, хотя меня, конечно, окружали «нимфы», но получить от них что-то «волшебное» – это лишь в несбыточных фантазиях; я слышал в спину, закрывая за собой дверь, лишь женские проклятия. «Да, чтоб тебе… поймать букет на свадьбе! Я – это лучшее, что было в твоей жизни!» Ну, как она могла быть самой лучшей!? Сколько же ей объяснять, что Сафо – это древнегреческая поэтесса, одна из Девяти лириков с острова Лесбос, а не та софа, на которой она нежит свое пышное тело, и не надо так возбуждаться при упоминании названия острова. Для нее – Шодерло де Лакло – это французское вино, а Хэмингуэй –  просто какое-то непристойное ругательство.

Моим оружием могли быть ум, сердце и перо, и я, ослепленный взором той, что стала для меня «Bice», и ведомый порывом безрассудства, решил, что она именно та, что преподнесена мне Фортуной. Но ведь, как сказано, в том средневековом манускрипте «Carmina burana», она - «velut luna statu variabilis, semper crescis aut decrescis; vita detestabilis nunc obdurate et tunc curat ludo mentis aciem, egestatem, potestatem dissolvit ut glaciem». Меня стихами вагантов не испугаешь, и вообще я уже отвлекся, и, Бог знает, куда меня занесут рассуждения о средневековье?!

Я создал ее в своем воображении и написал тот портрет, который должен был удовлетворить мой душевный порыв. Увидев ее, я сказал: “Она прекрасна!” Я приложил руку к сердцу, - оно клокочет, прикоснулся ко лбу, - он горяч, взялся за голову, - она безумна. И тут я стал выстраивать линию поведения. По жизни я не был склонен к подвигам, но все изменилось в одночасье, меня потянуло на героические поступки, я купил ей букет цветов, что из крови Адониса, жаль, что по дороге к ней в тот суровый морозный вечер осыпались лепестки розы, и я с отчаянием смотрел на этот увядший букет в моей застывшей руке. Я испытывал нерешительность в объяснениях, мои мысли смешивались, слова замирали. Каждый раз я хотел придумать нечто, привлекая на помощь классиков, забывая о том, что это можно читать, но не произносить.

Я строил из себя человека, обуреваемого страстью, объяснялся в любви, разбрасывался чувствами, театрально вздыхал, обижался, почти искренне страдал и ревновал, но все это было лишь частью моего грандиозного плана. Но в стремлении заманить, с помощью уловок и хитросплетений, в ложе любви, и, забыв на утро обо всем, что говорил, я запутался в лабиринте чувств. В тех излияниях изысканных выражений и изощренных сладких речах, доведенных до совершенства, питаемые легкомысленностью и самоуверенностью, мы, не ведая, куда ведет глупое безрассудство страсти, и уже потеряв голову, вдруг обнаруживаем, что подошли к той грани, когда обратный путь уже во мраке, а будущее сулит неизвестность с ее грезами иллюзорных видений. Но ведь в той легкости влечений, обуреваемые порывами наших чувств, мы наслаждаемся волнением и трепетом души.

Мы только думаем, что по природе женщина глупа. Да, в общем-то, так оно и есть. Но природа в качестве компенсации наделила ее каким-то чутьем, недоступным для нашего понимания. Она, конечно же, догадывается, о чем думаем мы. Она не верит ни  одному слову. Скорее, боится верить, чтобы не разочаровываться. Нет, она не равнодушна к  душетрепещащим словам, ей более чем приятно, но она старается не выдавать себя.  И это случилось, я загнал себя в ловушку, расставленною мною. Я бы и сам был не прочь посмеяться, будь я сторонним наблюдателем…

Но, Боже! Я участник события, что мы называем созданием нового очага, знаменующее продолжение рода, точкой отсчета в семейной жизни! Но ведь это коллизия  с  переплетением человеческих судеб и столкновением характеров, приводящая к катастрофе неразрешимых конфликтов, которые, конечно же, придется обходить, но не устранять, и потому они будут возникать вновь и вновь. Это драма, в которую мы втянулись, добровольно самостоятельно подписали себе, своей же рукой: «И в горести, и в радости, пока смерть не разлучит нас». Нет, нам и этого мало, блаженство смерти останется в мечтах, «и пронесем свой крест, и взойдем на Голгофу, как мученики».

Она «скальпирует» нас без тени смущения, и мы, постигшие участь облысения, будем перед выбором, смириться ли с хихиканьем девушек, или отращивать те жалкие остатки волос, что еще чудом сохранились  с боков, для прикрытия светящейся макушки, создавая иллюзию волосяного покрова. Но подует все тот же коварный ветер, волосы встанут дыбом, и будем мы похожи на какой-нибудь отвратительный персонаж еще более отвратительного и пошлого американского фильма ужасов. Стрессы и переедание доведут нас до ожирения и употребления чрезмерного количества нитроглицерина, или успокоительных капель, мы постигнем приступы одышки и несварения желудка, бессонницу и частое недержание. Ее сексуальные домогательства добьют нас окончательно и вынудят предпринимать меры, одной из которых станет подсыпание ей на ночь снотворного. Но даже последнее обстоятельство не гарантирует  спокойного сна, потому что мы будем вздрагивать, как только  нас коснется какая-то часть ее тела. Сквозь ее голову пронесутся неведомые нам потусторонние сигналы, и она, еще не проснувшись, в полуобморочном состоянии, резко выскочит из-под одеяла, мы и опомниться не успеем, и, с криками «Коррида!», взгромоздившись на нас, и хватая за горло, будет исполнять болеро. Мы будем терзаться в сомнениях, во сне или наяву, произошло наше растворение в ней?

Но каждый раз, подходя к ее изголовью и наблюдая, как блаженно и умиротворенно она посапывает, мы будем думать про себя, что она воплощение наших грез.

 

*****

 

Там, за окном, неистовая стихия сокрушала мир, погружая во мрак, вселяя в меня взволнованную безысходность. Взгляните на эти ноты, услышьте музыку, стучащей в дверь Судьбы, эти звуки пятой симфонии Бетховена.

 

И под эти звуки я отправился на кухню, чтобы сварить себе кофе, перебирая в голове те жалкие наброски, что должны были стать, в моем представлении, квинтэссенцией книги, и, успокаивая себя мыслью, что, наконец, на меня снизошло озарение. Стрелки часов показывали пять ночи. Кофе был готов.

С наполненной чашкой я приблизился к письменному столу. Мне казалось, что сделав паузу, выпив кофе и выкурив сигарету, возможно, мысль обретет ту необходимую формулу и жизненную силу, способную дойти до моего сердца, и вот я уже на пороге гармонии и равновесия. Но здесь самый захватывающий момент моего творческого процесса: один взгляд на устройство окружающего меня мира, как все те фрагменты историй, что всплывали в пучине мыслей, испарились в одночасье. Так часто бывает, когда настраиваешь себя на некую мысль, долго и упорно муссируешь ее, кажется, она уже выстраивается в определенную логическую цепь, и ничто не мешает ее высказать, но только делаешь попытку и выясняешь, что все куда-то исчезло, а на поверхности лишь пена. И сейчас, положив перед собой чистый лист бумаги, я обнаружил пустоту. Я еще раз прошелся по комнате, предполагая таким образом ослабить возникшее в сознании сопротивление, все тщетно, волнение усиливалось. Мелькнула мысль сожаления, что рядом со мной нет той Gretchen, что готовила бы мне кофе, стирала белье, а еще ходила бы за мной и записывала мои мысли под диктовку, ну, а по ночам… Опять фантазии – не к месту и не ко времени.

Волевой образ рока, нарастающий исступленно и приводящий к апокалиптическому взрыву, лишь порождал страхи и вызывал чувство бессилия. Пропал спонтанный всплеск, исчезли образы, голова перестала слушаться, сон одолевал меня, и я уже не в состоянии был о чем-либо думать, и вокруг стало все серым. Предчувствуя, что в оковах тревожных образов таинственная тема поглотит меня, веки глаз отяжелеют и начнут слипаться, да и руку уже не буду чувствовать, я прыгнул в постель и спрятался под одеялом. Кофе был недопит, нетронутым и чистым лежал на столе белый лист бумаги, в пепельнице догорала сигарета.

Как мучительно признать, что это сущее наказание, не быть озаренным божьим даром, – какая жалость, что не явился «сон моей матери, и при рождении не вкусил я плодов ягод лаврового дерева, не испил родниковой воды, и не превратился в павлина», – но с презрением противясь очевидному доводу, я настойчиво продолжал увлекать себя мистической надеждой. За то время, что я делал попытки написать книгу, любой студент написал бы, как минимум, повесть, а может, и несколько рассказов, я же только и делаю, что перевожу бумагу и не могу сдвинуться дальше первой страницы, где время от времени лишь меняется название. Ладно бы книгу, я умудрился не написать ни одной литературной статьи за последний год, что я провел в привлекательном, в своем роде, университете в роли преподавателя литературы. Хотя не совсем так. Я написал пару новелл, что, по моему мнению, выглядело совсем даже неплохо, да что там скромничать, это было великолепно. Это были вымученные, выстраданные, выдавленные откуда-то, из-под диафрагмы, рассказы, каждая на 10 страниц.  Хотя, по поводу одной из них еще можно было бы сомневаться, что вызывала пошловатое послевкусие, но чтобы сравнивать, вам пришлось бы прочесть «Рассуждения» Аретино. И трепетно держа в руках, я понесся в издательство. Какие-то коридоры, зигзаги и множество дверей с надписями, вселяющими страх, какие-то длинноногие девочки, будто сошедшие с обложек модных журналов и снующие взад и вперед. Я широко улыбнулся одной из них, и даже отпустил пару комплиментов, и, наверное, это возымело действие. Она ответила взаимностью, и поманила за собой в кабинет. Я поплелся за ней, хотя в душе сомневался в компетентности этой блондинки. Мы сидели друг против друга, конечно, я нервничал. Она, надев очки с обычными прозрачными стеклами, которые, конечно, ей совсем были ни к чему, пролистывая страницы беглым взглядом, иногда косилась в мою сторону и даже неподдельно смеялась. Когда она дошла до второй новеллы, она изменилась в лице: жадно-вожделенный взор, зрачки расширились, брови приподняты, рот приоткрыт, изредка глотает слюну; обнаженная шея до глубокого декольте покрылась красными пятнами. «Да, она уже мокрая! Вот уж не думал, что столь невинный рассказ может произвести такое впечатление». Отложив в сторону мои произведения, быстро справившись с минутным возбуждением, она, с чувством знатока, за плечами которого должно было быть, по крайней мере, два, а то и три опубликованных успешных романа, принялась обсуждать мои работы.

Она заострила свое внимание на сцене, никак не отражающей фабулу произведения, где стоит невыносимо жуткий холод, девушка, опрометчиво нарядившаяся в кашемировое пальто, под которым легкое платье, чулки и туфли на каблуках. Она вся дрожит, ноги заледенели, лицо покрылось коростой, кончик носа уже слегка белеет. И вот она встречает того, ради которого совершила подобную глупость, и радости ее нет предела. И в следующее мгновение между ними происходит диалог, который, по ее мнению, абсурден: длительные паузы и бессвязные реплики, ну, конечно, это же не восторженные слова любовного содержания, напоминающие трель соловья. «Бла, бла, бла…, мороз, ветер между ног, которых она уже не чувствует, она вот-вот превратится в ледяную статую, и вы хотите убедить меня, что она способна построить членораздельную речь с этими женскими вздохами?! Да, при каждом открывании рта ее легкие будут наполняться холодным воздухом, оттуда будет слышен лишь свист, дребезжащий от дрожащей нижней челюсти. А этот, ну, тот, который мечта всей ее жизни, в сладострастно расплывшейся улыбке наслаждается убаюкивающими и ублажающими слух признаниями чокнутой девицы. Да, это какой-то арт-нуар!»

Да, она ничего не смыслит в литературе! Даже у великих писателей встречаются нелепые сцены: так я читал, как один герой в холодную ночь греб веслами, переплывая озеро, после чего это никак не отразилось на его руках, он совсем не устал, и, приняв значительную дозу виски, даже не свалился с ног.

И потом, это ведь в действительности из моей жизни – очередная история расставания, хотя не очень-то и помню, что я там ей наплел, что женат, а жена в инвалидном кресле, и я – такой мерзавец, – заблудился в своей одиссее.

Но я не буду описывать, что мне пришлось услышать, я мог удержаться от злости только с помощью мысленного отвлечения:

Да, не гони мне на душу пургу,

Жонглируя словами без конца.

Еще есть силы, еще сверну в дугу

Я пальмовую ветвь для своего венца.

 

И даже сочинить сонет смогу,

Признай, литературная овца,

Что критикой твоей не обожгусь,

За мною будет слово мудреца.

 

Вот видишь, и совсем ты неправа –

Здесь рифма есть, а не конструкция со швами.

Возможно, горьковат на вкус "отвар",

 

Из-за тебя я не зальюсь слезами,

Всех только позабавит мой провал,

Но оценен я буду небесами.

С тех пор мои творческие позывы находились между рвотой и головной болью. И моим самым большим успехом была статья в университетскую газету двумя годами ранее, в которой после вмешательства заместителя редактора, я не нашел ни одной своей фразы.

Хотите знать, почему я так долго продержался? Исключительно благодаря моей коммуникабельности, конформизму и умению приспосабливаться, или точнее, улавливать сиюминутное настроение руководства. Но, видимо, я исчерпал и эти свои таланты, что оказался на улице со своим потрепанным портфелем. Хотя, может, это случилось совсем по другой причине, но не думаю, что легкая интрижка с молодой женой ректора как-то могла повлиять на мой добровольный уход. И вижу саркастический смех. Паяцы! А вы никогда не ошибаетесь, и ваши поступки всегда подчиняются здравому смыслу?! Да, не было там никакого романа, просто не надо было идти на тот злосчастный ужин. Я всего лишь хотел выкурить сигарету в одиночестве на балконе, а там она. Было сыро и туманно, а она почему-то замерзла, вот я и повел себя, как мужчина, проявив заботу. Я не знаю, что она там себе нафантазировала.

Но я не долго болтался по улицам, потому что все-таки еще существуют учебные заведения, которые не то, чтобы их можно было назвать не престижными, но как бы так мягко, чтобы не задеть ничье больное самолюбие… К сожалению, ничего не приходит на ум, вот опять сказывается моя языковая ограниченность, и почему я не пошел преподавать историю?! Да, что я хожу вокруг, да около, этот другой университет, да, и не университет вовсе, а «помойное ведро», заведение для дебилов. И то хорошо, что мне не пришлось для этого переезжать в какой-то захудалый провинциальный городок, и потом, можно прослыть гением среди тех, кого природа обошла стороной, но ведь они настолько могут быть ограниченны, что вряд ли способны будут оценить мое превосходство над ними. В жизни всегда так: или гений среди идиотов, или идиот среди гениев. Так я мысленно успокаивал себя в поисках оправдания своего нынешнего состояния.

Я подъехал к зданию университета и хотел припарковать автомобиль, и в этот момент мне стало как-то жутковато, я вдруг ощутил пропасть между мной и тем, что называется современный мир, и был готов впасть в отчаяние. Мне показалось, что я где-то в далеком будущем с их космическими конструкциями. «Кажется, я пропустил нашествие инопланетян!?» Мой старый добрый седан вообще никак не вписывался в увиденную мною картину из будущего, и чтобы не привлекать ничьих любопытных глаз, мне пришлось искать стоянку на противоположной стороне улицы.

Новенькими занимался проректор по кадрам, кажется, так называлась его должность, у меня плохая память на такие названия. Он был настолько смешон, что в одно мгновение родилась сцена для книги. Но немного внимания! Сейчас вы увидите то, что произошло в результате метаморфоз, и над чем так упорно потрудилась «она», разрушив, растворив, растоптав «наши» природные дарования, сведя на нет божественные старания. Детям это показывать нельзя.

Шаги. Медленные, осторожные, дающиеся усилиями воли.  Пауза.  На фоне тишины слышится частое сердцебиение. Тук-тук, тук-тук, тук-..., тук-тук.

Появляется... бесформенное, не подлежащее никакому математическому измерению, не применимое ни к какому закону, не поддающееся описанию существо в обличии мужчины. Любуйтесь, вот он – шедевр семейного бытия, достойный кисти художника сюрреалистического направления. Маленькая сияющая голова с улыбкой на лице и открытым ртом младенца с обнажающей ровной розовой линией десен. И не подумайте, что у него нет зубов, он с гордостью держит свои зубы в правой руке, зная, что это у него никто не отнимет. И без того короткие ноги слегка подгибаются в коленях, удерживая огромный мешок... живота. Брюки свисают, бляха ремня болтается где-то между ног, из-под пиджака высовывается изжеванная сорочка, из кармана торчит кончик галстука. Он наклоняет голову, опуская взгляд, чтобы сбоку рассмотреть свои до блеска начищенные ботинки, потом обращает глаза куда-то кверху в поисках ответа и, наконец, машет рукой, указывая, что пора гасить свет. Даже если то, что предстало вашему взору, пародийно и смешно, пожалейте это безобидное существо. Чем не прекрасное окончание книги?

Он все время поправлял очки, которые съезжали к кончику носа. Сдается мне, что слабоват он на голову. Глаза то смотрели на меня, то углублялись в мое досье, у меня даже голова от этого устала. Да, все мое досье – это два листочка бумаги, что там такое можно найти?! В окне каркала ворона, и я стал корчить свое лицо, в надежде, что та поймет мои незамысловатые мимические движения и исчезнет с моих глаз. Видимо, я увлекся, что не расслышал вопроса.

– Женаты?

Я и не понял, что обращались ко мне, тогда вопрос повторился в более настойчивой форме, я мгновенно очнулся: «Еще подумает, что я какой-то кретин-орнитолог». Да, я должен был просто догадаться, что он произнес, потому что он щелкал протезами, картавил, и сопел, и жевал слюну, которая скапливалась у него на нижней губе. Вместо "ж" послышалось "ш", концовку слова и вовсе невозможно было разобрать, вот и догадайся, на какой язык он перешел и что это могло означать?! То ли "scena", то ли "scenata"? Что с итальянского имели совершенно различные значения.

– Что, простите? – Лишь благодаря математическому перебору возможных букв я смог понять смысловую нагрузку слова.

– Ах, да, то есть, нет, как вы могли подумать?! То есть, нет, я не это имел в виду, я хотел сказать, что это никак не повлияет на мою профессиональную деятельность. Точнее, я был женат, – здесь я запнулся и посмотрел на него в упор, чтобы удостовериться, правильно ли его понял, но, кажется, все именно так, – ну, не совсем, скорее, что-то вроде соглашения, – я усмехнулся, но вовремя взял себя в руки, чтобы никак не омрачать первое впечатление о себе, – это было так давно, что уже успел позабыть, ну, сами понимаете, ошибки молодости, хотя я могу и приукрасить свои фантазии. Помнится, пришлось произнести: «И в горе, и в радости…»

Здесь я заметил, что он смотрит на меня пристально, нисколько не меняя выражения лица, я же говорил, что утратил свои способности читать чужие мысли и желания, и что означало это выражение, мне было непонятно, но точно не предвещающего восторженных аплодисментов. Я стал запинаться, делать некоторые паузы, в ожидании, что меня перебьют, но ничего подобного не происходило.

– «…Пока смерть не разлучит нас!» – я изобразил широкую улыбку. «Но все произошло гораздо раньше, и уж не знаю, с кем она сейчас прыгает в постели, а я наслаждаюсь свежим глотком воздуха».

– Гей?

Я огляделся по сторонам, потому что совсем не понял, что означали эти звуки, ассоциативно направившие меня совсем в другую область знаний. Я, конечно, слышал, что это что-то вызывающее в обществе неоднозначное отношение: неумолимое неприятие противников, и чрезмерно откровенное навязывание сторонниками идеи о собственной уникальности, по сути, нарциссическое расстройство личности; когда-то отвергаемое обществом, но ставшее обычным явлением под веянием извращенной моды, возведенное в ранг «религии». Я слегка наклонился вперед, в сторону проректора и перешел на шепот:

– Что это?

Я наблюдал за реакцией его глаз, но в ответ лишь убийственный взгляд.

– Хм, простите, я не правильно сформулировал. Кто это? Нет-нет, ничего не говорите. Я хорошо соображаю, в студенческие годы у меня был один из высоких IQ среди, среди..., – я набрал в рот воздух.

– Вы приняты, – он произносил эти слова и ставил свою резолюцию под моим заявлением одновременно. Я даже приподнялся и заглянул через его голову, чтобы зрительно убедиться, что меня не подводит слух.

– Спасибо, спасибо вам большое, вот увидите, я вас не подведу, вы не пожалеете. – Хотя в голове пронеслось, что время не подвластно над нами, и никому не ведомо, что нас ожидает в будущем.

Я был так настойчив в своей благодарности, что, приподымаясь с кресла, уронил свой портфель, но, желая поправить ситуацию, при этом, не опуская протянутую правую руку, я успел подставить ногу и подкинуть портфель кверху и почти поймал его кончиками левой руки. Все было настолько быстро, что я не мог правильно оценить свои действия: почему-то дернулась левая нога, я как-то умудрился запустить портфель на стол к проректору. Надо отдать должное ему, или его превосходной реакции, он поймал портфель двумя руками. Это было бы наименьшим злом, если бы все так бы и закончилось. Но, оказавшись на некоторое время на одной ноге, я потерял равновесие, и, падая, пытался ухватиться за рабочий стол проректора правой рукой, но вот беда, – «что же мне так не везет?!» Я снес со стола добрую половину его содержимого: какие-то папки, возможно, чьи-то личные дела, канцелярские товары и рамку с семейным портретом. Конечно, я ударился при падении, конечно, где-то промелькнула дикая боль, но все картины в голове мгновенно исчезли, когда я увидел среди папок порнографический журнал. У меня инстинктивно дернулась рука, как если бы я обжегся. Дикий вопль застрял внутри меня. И тут я понял, что если бы я разнес проректору весь его кабинет, если бы разбилось стекло на рамке семейного портрета, это было бы ничтожным преступлением по сравнению с тем, что я увидел. Ну, согласитесь, это часто встречающееся явление в жизни, когда преступление определяется не тем, что вы сделали, а тем, что вы увидели, или услышали, став невольным свидетелем «запретной информации». Я от страха зажмурил глаза, судорожно пытаясь найти способ смягчить невинное падение. Логика подсказывала, что надо просто накрыть журнал другой папкой, ну, или повернуться на другой бок, корчась от боли, но я лег на него, закрывая обзор проректору своим телом.

– С вами все в порядке, или пора вызывать неотложную медицинскую помощь? – Его язвительный голос хрипел, нижняя губа дрожала, артикуляция перешла в ринолалию. Так что среди шипения и свиста, я с трудом разобрал его слова. Я же искал путь к отступлению, но для того, чтобы принять правильное решение, голова должна быть свободна от нелепых мыслей, типа: «Старый извращенец!»

– Воды! – Это была попытка вызвать жалость ко мне, но, помнится, я не видел в его кабинете никакого графина с водой. Проректор, все еще держа в руках мой портфель, направился к выходу, видимо, за помощью секретарши, что дало мне возможность справиться с ситуацией. Я спрятал журнал под полой пиджака, резко вскочил на ноги, превозмогая где-то застрявшую боль в голове, и произнес, сохраняя на лице все то же глупое выражение улыбки:

– Не стоит беспокоиться, я в полном порядке, и даже себе ничего не повредил, – на языке вертелась непристойная брань, но я улыбался, выдавливая из себя вежливость.

Видели бы вы его лицо, искаженное гримасой отключенного сознания.

– Я могу здесь прибраться, если не возражаете, – произносил я извиняющимся тоном.

В ответ он покачал головой:

– Вы свободны, только постарайтесь не разнести здание университета. – Он готов был взорваться, как воздушный шарик, но пытался быть вежливым, хотя чрезмерно переполненные вены на шее плохо скрывали его ярость, лицо багровело, он весь покрылся испариной. Хорошо, что я находился на том безопасном расстоянии от него, иначе он забрызгал бы меня своей слюной.

– Не могли бы вы мне выдать небольшой аванс, а то я совсем поиздержался. – По взгляду я понял, что это уже чересчур. – Ладно, забудьте, вы этого не слышали.

Он выдавил меня из кабинета моим же собственным портфелем, внутренне произнося: «Идиот!» Я в долгу не остался, потому что сам подумал про него: «Кретин!» Так, улыбаясь, и мысленно наделяя друг друга эпитетами, но без особого желания броситься во взаимные объятия, мы обменялись прощальными наклонами головы. Я посмотрел на его секретаршу: «Миленькая! Интересно, спит он с ней, или нет? Можно было бы попробовать приударить за ней. Только не это. Слишком много в первый же день».

Закрывая за собой дверь, я почувствовал облегчение, и в то же мгновение в памяти всплыла картина из прошлого, которую так и не удалось вытеснить из сознания. «Я прикасаюсь к ее маленьким закоченевшим пальчикам, она дрожит, находясь в состоянии легкого страха, и вижу, как сквозь одежду вдохновенно вздымается ее грудь, как восторженно смотрят ее слегка увлажненные искрящиеся глаза. Она смущенно прячет свое улыбающееся лицо, пытаясь скрыть выступающий румянец на щеках. И еле уловимый шепот губ, как легкий бриз, произносящий некое заклинание. В той картине из прошлого, ощущая эту бесконечную близость, рождающую фантазии восторженных чувств, я упивался вдохновением».

                                                                               ***

Я входил в аудиторию, как в логово хищников, для которых я мог стать легкой добычей при любом моем неверном шаге. Я должен был завоевать их доверие, зажечь огонь в их сердцах и поразить их умы своими знаниями. Но, что я знал? Не уверенный ни в чем, ни в своих профессиональных способностях, ни в знаниях житейской мудрости.

В аудитории царил хаос: группа из нескольких студентов смотрела в окно, что-то привлекало их внимание, вызывавшее непристойно возбужденное обсуждение. Совсем близко ко мне две студентки о чем-то перешептывались, одна из которых приспустила ворот своей кофты, да, так, что полностью оголила часть своего тела до плеча, а вторая своими пальчиками оценивала на ощупь качество ткани демонстрируемого нижнего белья. Даже я издали понял, что это натуральный шелк. Какая-то пара выясняла между собой отношения: девушка вначале, захлебываясь, в своем надменном смехе, резко остановилась в гримасе возмущения, и все закончилось тем, что она огрела его по голове толстым учебником, скорее, по классической европейской литературе, (какая ирония!), да, так, что, я подумал, что произошел взрыв. Все обернулись, ну, и, конечно, заметили меня. Та студентка стала поправлять кофту, но как-то не торопилась, какое-то странное движение головы с закатыванием глаз кверху.

Ну, вот они начинают меня оценивать, уподобившись истинным натуралистам, и рассматривая меня под микроскопом, как амебу, распластанную на предметном стекле. Легкие перешептывания и ироничные ухмылки, открытые рты и мигающие от недоумения глаза. Самцы-конкуренты, готовые вступить со мной в состязание за право обладать своими «самками», и студентки, то есть «самки», которые уже сняли с меня одежду и просканировали все мое тело. «В воздухе запахи извращенных умов. Но не так все страшно. Вряд ли они хотят «сорвать с неба звезду»?! Кстати, одна из них особенно привлекательна, та, что была «полуобнажена».

Я дождался тишины и, отбрасывая в сторону свои похотливые желания, вживался в роль. В той тишине, возникшей каким-то чудесным образом, обладающий сверхчувствительным слухом, уловил бы сердцебиение юных созданий.

– Зачем вы здесь?

По аудитории прошел легкий ропот недоумения.

– Я спрошу иначе. Что вы хотите извлечь из наших занятий? Вы хотите сделать литературу частью вашей жизни, а потом, возможно, разочароваться, что в конечном итоге приведет к внутренним неразрешимым конфликтам? – Я сделал паузу и огляделся вокруг. На лицах легкий испуг. – Если вам повезет, вы станете подражателями и сплетниками, как некто Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantôme, или превратитесь в литературных критиков, высмеивающих и поливающих грязью даже самых талантливых писателей, а в противном случае, вы можете скатиться до «черной колонки» в какой-нибудь провинциальной газетенке, вечерами напролет напиваясь до положения риз. Но, может, случиться так, что превратитесь в «литературных негров», и имя ваше будет предано забвению.

Или вы, спите и видите, как под аплодисменты ликующей публики взбираетесь на кафедру, награжденные миртом, плющом и лавром, чтобы произнести патетическую речь, затмевая самого Цицерона?! Хотите повторить участь Петрарки и умереть в своем кабинете, возложив голову на книге с пером в руке? Вы будете задаваться вопросом – в чем ваша уникальность и особенность, вы знаете то, чего не знают другие? Разница в том, что, не побоявшись быть осмеянными, вы об этом написали, и, возможно, за некоторыми из вас будут повторять ваши чувственные откровения. Мы все хотим оставить след в понимании той системы взаимоотношений и характеров, что переплетаются в жизни.

Но не надо кормить меня пустыми выражениями, что писатель – это тот, кто стремиться понять самого себя, и ощущает противоречия своего духовного мира с реалиями времени, будто это есть нечто уникальное, присущее лишь писателю. Или повторять за другими критиками, что писатель «сеял животворные семена», и задавать идиотский вопрос, а что же этим хотел сказать писатель? Ну, конечно же, никто ничего не понял, вот он, или, простите, она сейчас нам все объяснят. Да, мне, что за печаль!? Меня убеждают, одному Богу доступна картина мира, но беда в том, что он с нами не разговаривает, как бы меня не уговаривали в этом церковные экзегеты, а если вы меня отправите изучать Священное писание, что там есть все ответы, то это будет наивным заблуждением, которое может подвести лишь к одному заключению, что никчемное это дело – писать. А читать – потерянное время в жизни. Возможно, в какой-то из книг есть какая-то малая часть картины мира, и каждый раз закрывая ее после прочтения, в наших умах остается один маленький элемент этой мозаики. И плох тот учитель, чей ученик, взойдя на олимп, или заняв когда-нибудь государственную должность, не будет руководствоваться принципом категорического императива. Литература может научить нас быть свободными, и только свободный человек достигает нравственное совершенство. Чему же научил Луций Анней Сенека Нерона, будучи его воспитателем и наставником? Сенека, известный своими нравственными письмами, «Epistulae morales ad Lucilium», рассуждениями о пороках и добродетелях, Сенека, которого считают тайным христианином, отказавшегося участвовать в репрессиях против христиан, тем не менее, породил дьявола, сам став впоследствии жертвой этого дьявола.

Но мы отвлеклись. Как-то, делая наброски к занятию, я решил пролистать лекции других литераторов, от рядовых до именитых и значимых. Ну, значимость, – вещь довольно субъективная, опубликовал один роман и уже можешь считать себя знатоком всей многогранности литературы. Как тот писатель, что получил престижную премию по литературе за составление путеводителя по священному городу, исторически не имеющего к нему никакого отношения.

И вот, что обнаружил: больше половины лекции они посвящают историческим экскурсам, будто это не урок литературы, а занятия по истории, политике и экономики. А в оставшееся время впадают в глубокую яму биографических подробностей, не скупясь на похвалу, и даже захлебываются в изощренности своих выражений, соревнуясь друг с другом. В хвалебных речах две ипостаси: чувство униженного достоинства и неспособность даже приблизиться к великому, заполняя пространство фальшивыми вздохами и возгласами. И в неудержимом потоке словесных излияний, он, или она, доводят себя до «мокрого» состояния, что в воздухе уже стоит запах этой влаги, того и глядишь, перейдут в неистовый стон. И в этом нет равных лекторам-женщинам, которые набирают в свои легкие столько воздуха, что может треснуть застежка на той, сугубо женской части белья, и грудь выпрыгнет наружу. Если хотите узнать про эпоху, так возьмите соответствующую литературу и прочтите. Много ли меняется в человеческой натуре в зависимости от требований времени? Мы же все равно будем ставить на чашу весов пороки и добродетели. Кстати, какой из пороков, проявляется раньше всего?

Но я повелительно махнул рукой, не дав раскрыть им рта.

– Зависть! По Демокриту: «Зависть полагает начало раздора среди людей». Лишь от осознания того, что кто-то может быть счастлив, появляется чувство внутренней угнетенности, пожирающее все органы, и делает завистника несчастным. Думаю, что таким несчастным мог считать себя Плутарх. Блуждая в лабиринтах тайн познания, запутался в собственных рассуждениях, предпочитая использовать высказывания  знаменитых авторов. Его философские потуги не внесли ни одной новой идеи в философскую мысль, его литературные экзерсисы – просто откровенные компиляции. Но с каким наслаждением он ополчился на Цицерона в период его падения с политического олимпа и последующей опалы?! Он хочет убедить нас, что Цицерон оказался малодушным и никчемным политиком, опустившимся до унижений просителя. По утверждению Тацита, император Нерон, упражнявшийся в стихосложении, настолько завидовал Аннею Лукану, что запрещал ему распространять свои сочинения.

Я остановился на мгновение, таких длинных речей я еще не произносил, и, пожалуй, добрая половина аудитории меня вообще не слушала, но, может, и хорошо, потому что последние замечания были совершенно излишними, постепенно скатываясь в яму тавтологических изысков.

– Сейчас вы все еще питаете себя иллюзорными представлениями, что мир можно спасти, как Antoine de Saint-Exupéry, который сказал, что хочет драться, потому что его к этому вынуждают любовь и внутренняя религия. Или хотя бы сделать этот мир лучше, но когда вы покинете эти стены, часть из того, что мы с вами будем обсуждать, вы забудете, или сознательно оттесните, столкнувшись с реальностью, иллюзии исчезнут. Там, пролитая слеза младенца – не означает, что тот переворот, который произойдет в душе, сохранит ее чистоту. Вам предстоит постичь картину мира не из книг, а из собственного опыта.

Но там – под черные и красные знамена, идущие ровным строем колонны, отчеканивающие шаг под дробь барабанов и лживой трели флейты. Там, ласкающие слух обещания о «вечной жизни» и «молочных реках» в Раю. Там те, кто прикрываются лозунгами: «Все для народа, все во имя народа!» Но в их головах сидит аристотелевская формула из «Никомаховой этики», что человек, являясь частью общества, должен считать для себя благом то, что является благом для государства. Там ненасытная Мессалина, предающаяся оргиям в собственном лупанарии, и соревнующаяся с другой проституткой Сциллой, там жестокая продажная девка Фульвия из рода плебеев втыкает шпильки для волос в язык отрубленной головы Марка Туллия Цицерона, и призрак Агриппины, преследующий Нерона. Там турецкий ятаган рубит головы миллионов агнцев идущих на заклание.

Язычники и христиане, увлеченные непримиримой борьбой между собой, отчасти стали причиной гибели Александрийской библиотеки, позволив арабам приписать себе многие литературные ценности, способствуя порождению новой религии, орудиями которой стали меч, огонь и распятия.

Мы же в поисках принципов абсолютного добра и зла впали в моральный релятивизм, став «узниками платоновской пещеры», то есть чувственного мира, в извечном диалоге с «тенями на стене этой пещеры», чтобы познать сущность идей и приблизиться к идее справедливости. И лишь наивный будет полагать, что демократия существует, как существует ваш голос. Да, и какая разница за кого голосовать, проголосуете за левых, вы рискуете оказаться в жерновах революционных перемен, в пучине кровавого месива, за правых – вас обложат налогами, что вы завоете; вы попадете под зависимость банков и ростовщиков, и однажды окажетесь на улице, пополнив ряды безработных, только не говорите про «центристов», потому что те – завуалированные или левые, или правые, напоминающие буриданова осла.

Обществом правят те, кто получает «билет» в элиту. И вы будете перед выбором – сохранить ли чистоту своих чувств, или вступить в погоню за «билетом», выстраивая сексуально-ориентированную нравственность в постели дорого отеля, в кабинете на столе у руководителя, в келье своего духовного наставника. И всегда побеждает та невежественная доярка, которая за всю свою жизнь не держала в руках книги, а лишь соски коровьего вымени, но осмелившаяся оскорблять и унижать ученого, чье имя могло наводить ужас на весь мир за создание самого смертоносного оружия.

Мы  забываем про свои пороки,

Предательство и ложь, и зависть,

Что обретают в жизни смысл глубокий,

Лишь могут в аморальности прославить.

 

Уводит в бездну скользкая дорога:

Народ безмолвствует, а правят нищеброды.

И жалок тот, кто сетуют на Бога,

Союзники писателя – любовь, мораль, свобода.

Но, вот, что забавно, писатель всегда в выигрыше, ведь что бы ни случилось в этой жизни, ваши рассуждения плавно лягут на листы бумаги, вскармливая умы черни. Ведь несовершенство мира – является той благодатной почвой, которая вас питает. Вы, конечно же, будете ругать власть, зарабатывая себе «протестный капитал», писать памфлеты на развращенных чиновников, высмеивать, подобно François Rabelais, жиреющих церковников. Только соизмеряйте свои силы, чтобы не надорвать живот и не заработать геморрой, или, что еще хуже, не оказаться на помойке истории, став жертвой какого-нибудь фанатика.

Лица, преисполненные негодования, протеста и возмущения, смотрели на меня с безграничным чувством осуждения. А что они, эти юные создания с не пересохшим молоком на губах, ожидали?! Моего участия, или сострадания, тогда они – заблудшие овцы, которым не место в волчьей стае. Хотя, ну, какой из меня волк, подумал я про себя: потрепанная шерстка, «стертые клыки», разбивший лоб об амвон.

– Вы в замешательстве. И не удивительно, что вы объяты сомнениями и возражениями в ожидании поразительных открытий. Наверное, мы с вами должны правильно сформулировать, в чем будет заключаться суть наших занятий?! Боюсь, если мы будем вращаться вокруг определения «сверхзадачи», то это может привести нас к полному провалу, хотя бы потому, что я сам не знаю всех ответов. Но если мы построим наши занятия на основе наших мыслей и чувств, мы сможем понять, в чем заключается красота литературы, как способа познания мира.

Нам предстоит определить, литература – это лишь филологический феномен, где мы занимаемся смыслом и значением слов, или же действительно вид искусства, как музыка, живопись, скульптура?! Если искусство связано с органами чувств, то есть музыка возбуждает слух, изображения – зрение, а что же делает литература?

В литературе не нужно искать исторических ляпов, достоверность истории – это удел историков. Литература не занимается изучением человеческого поведения, с этими вопросами к доктору Павлову с его рефлексами, или к доктору Фрейду, который ограничил красоту инстинктами. А если кому-то интересны вопросы влияния социальных механизмов на человека, то это вообще на другой курс, где изучают Бурдье с его детерминистским видением социального, хотя я и сам не разобрался в его теории.

Литература – это плод воображений, фантазий и мечтаний. В литературе вы можете реализовать свои тайные желания. Она позволяет менять историю, наделять людей сверхвозможностями, создавать и разрушать мифы, но что еще важно, проникать в человеческие умы, что делает ее опасным оружием. Хотя нас и будут одолевать сомнения, обладаем ли мы этим правом «поэтического вымысла», о котором высказывался Giovanni Boccaccio. Когда вы читаете, вы можете сравнивать, сопереживать, возмущаться, любить и ненавидеть, – все это называется  эмоциями, и лишь потом вы будете спорить об истине, или о ложном представлении явления. Литература – это часть философии, где мы ищем ответы между жизнью и смертью. Но истина – это картина мира, существующая помимо нашей воли, разум – несовершенен, смысл – наделен ошибочными суждениями. А ваши решения определяются то ли вашим животным-демоном, то ли дьяволом, то ли действительно Богом. Может, Бог иногда и принимает участие в нашей жизни, но я не заметил его рьяной активности.

Писатель – это, как тот художник, который стоит перед мольбертом, впиваясь взглядом в незаконченную картину, ту, что должна была будоражить мозг, приводить в смятение душу и вызывать ужас. И среди всего этого ужаса есть то, что спасает наши души – и это любовь.

Я сделал небольшую паузу, а сам подумал про себя: «А у меня иногда что-то получается». Я подошел к окну, постоял несколько секунд, чтобы отдышаться, и, развернувшись, произнес, насколько это могло быть театрально:

– «Nox perdet amantes, e quibus illa fuit longa dignissima vita; nostra nocens anima est. ego te, miseranda, peremi», – и здесь я, самодовольный, и преисполненный чувства превосходства, обвел взглядом этих желторотых прыщей, но, увы, я не мог долго наслаждаться этим чувством. Я же понимал, что заранее подготовился, тщательно повторяя каждое слово, чтобы запомнить, и будь я на их месте, точно так же, высунув язык, хлопал бы глазами. – «Ночь уничтожит двух влюбленных, из которых она была достойна долгой жизни. Моя душа виновата, ведь я погубил тебя, бедняжка». Что это вам напоминает?

– Так это же Шекспир «Ромео и Джульетта»! – «Я про себя назвал ее «Амалией», ассоциативно сравнив с горной козой». Притягивающее нежное обаяние грациозности, очарование женственности с благоуханием плоти. Она, обведя взглядом вокруг в надежде, что поразила своими литературными познаниями, робко и неуверенно посмотрела на меня в поиске поддержки. Я улыбнулся и поощрительно кивнул головой, но вздрогнул от нелепо пролетевшей мысли. «Нет, это бредовая идея. Но почему бы и нет?! Может, она станет для меня Музой, пусть мимолетной, но потрясенный, я испытаю тот необходимый эмоциональный всплеск, что позволит мне, наконец, дописать книгу». Но в памяти всплывают чьи-то другие черты, пусть слегка смазанные и тот высокий голос, напоминающий звук скрипки.

– Не совсем, но очень похоже. Это история «Пирама и Фисбы» из Овидия. «Любовь ко мне убила тебя! – воскликнула она. – Что ж, и во мне есть мужество. И я сумею доказать, что люблю тебя. Смерть думала разлучить нас, но ей не помешать нам быть вместе! А ты, дерево, сохрани следы убийства. Пусть твои ягоды служат для всех памятью о нашей любви и нашей крови!»

Но, как вы понимаете, нас больше будет интересовать история Ромео и Джульетты. Любовь в борьбе с обстоятельствами, пренебрежение принципами нравственности, отказ от семьи, обман и все та же завистливая Фортуна, обрекающая героев и их любовь на смерть. Но ведь нам это нравится, это становится примером для подражания. Наше представление, что «вечная любовь» – лишь та, которая приближает к смерти. Как финальные слова клятвы: «Пока смерть не разлучит нас!» Может, мы подсознательно мечтаем убить того, кого считаем, что любим?! В каждой подобной истории необходим фактор, который разделяет два существа, и на что способны они для реализации своих желаний. От стихийно-восторженной любви-игры до умопомрачительной страсти, до одержимости и безумия, приближаясь к смерти в финале, как результат скрытых желаний?! Принцип обладания и принадлежности: «Я не из тех, кто делит женщину». «А я не могу себе представить, что могу принадлежать кому-то еще».

История основана на конфликте. Нет вражды – нет истории. Попробуйте немного расшевелить свое воображение, и представить иное развитие сюжетной линии.

 «И тогда скрепили они любовь узами брака. И вот Джульетта на кухне, перемывающая гору посуды, Джульетта, утопающая в стирке белья, и все это сопровождается детскими воплями и криками. И в то время, когда мальчики «провозглашают Республику!», девочки, ну те понятно, натуры возвышенные, но мнят, что количество извилин у них куда больше, укладывают своих кукол спать, имитируя материнство, и видя в этом нечто божественное. И Ромео, уже немолодой, с отвисшим брюшком, надрывающимся голосом напевает серенаду».

Я почти сорвал аплодисменты, аудитория расхохоталась.

– Ну, что не согласны, что не впечатляет?! Куда лучше принять яд и вонзить кинжал в грудь, чем перечитывать нудную, вялотекущую мелодраматическую историю со счастливым концом, где любовь заслоняется бытом. Слезы и сопли, но ведь нам нужен плач скорби, что навзрыд, что наполнит океан страданий.

Я увидел их лица, они готовы были меня разорвать, началось какое-то бурное обсуждение. Но меня это нисколько не волновало.

– И пусть я сознательно позволил себе некоторое примитивное суждение, но, исключительно, лишь ради того, чтобы приблизиться к пониманию драмы и как художественного образа, и с точки зрения исторического события. В этом смысле мы будем употреблять термин «история», как последовательность событий, связанных с жизнью героев.

Я так увлекся, что совсем забыл про тот злосчастный журнал, который выпал из-под пиджака у всех на виду. «Боже! Какой стыд! Гореть мне в аду». Но мгновенно я справился с ситуацией, заслонив собою предмет, который, как мне показалось, не вызвал излишнего любопытства у студентов, и, пнув его ногой, отправил куда-то под кафедру. Амалия как-то странно стала смотреть на меня, что вызвало во мне душевный переполох.

– Так, на чем мы остановились? Ах, да! Шекспир. – Я вновь сделал паузу, молча, обвел всех взглядом, при этом предостерегая себя: «Не переигрывай!» Я стал ходить по аудитории, мелькая перед их глазами, потом резко остановился так, что Амалия оказалась на расстоянии одного фута от меня. И ей пришлось смотреть на меня снизу вверх, обнажая линии своей шеи.

– Шекспир! Шекспир! – Здесь голос слегка дрогнул, и губы на миг отказались от подчинения, но удалось справиться с легким волнением. – Им восхищались, ему подражали, его признавали великим, да, до такой степени, что в Европе в 18 веке появился некий феномен в виде «культа Шекспира», даже не ошибусь, если предположу, что он сохраняет за собой лидерство популярности по совокупности критериев. Лишь немногие позволили вольную критику Шекспира. Вольтер, что хвастал тем, что подарил Франции Шекспира, назвал его «пьяным варваром» и «грубым клоуном». Лев Толстой пошел, куда дальше, обрушившись на Шекспира со всей толстовской мощью в очерке «О Шекспире и о драме». Я бы хотел заострить ваше внимание на высказываниях Толстого, которые могут ввести ваши юные головы в лабиринт сомнений, ведь либо вы принимаете Толстого, как уважаемый авторитет, что пошатнет ваше представление о Шекспире, либо вы должны игнорировать его суждения.

 «Читая или слушая Шекспира, вопрос для него уже не в том, чтобы оценить то, что он читает; оценка уже сделана. Вопрос не в том, хорош или дурен Шекспир, вопрос только в том, в чем та необыкновенная и эстетическая и этическая красота, о которой внушено ему учеными, уважаемыми им людьми, и которой он не видит и не чувствует. И он, делая усилия над собой и извращая свое эстетическое и этическое чувство, старается согласиться с царствующим мнением… Главное же то, что, усвоив то безнравственное миросозерцание, которое проникает все произведения Шекспира, он теряет способность различения доброго от злого. И ложь возвеличения ничтожного, не художественного и не только не нравственного, но прямо безнравственного писателя делает свое губительное дело».

Бернард Шоу, назвал этот очерк "великой толстовской ересью". И нам предстоит выяснить, так ли уж прав Лев Толстой с его требованиями к искусству и к драме. Тут я, конечно, вспомнил из своих «набросков» поэтического характера, но постеснялся их прочесть, чтобы не навлечь на себя еще большего осуждения:

 

Писатели мне чужды и поэты,

Что получили имя воровством,

Как и Шекспир, что признан божеством,

Хотя украл историю Ромео и Джульетты.

 

Мошенник, вор и браконьер!

И вот я слышу в адрес свой упреки,

Да, как посмел я написать такие строки!?

Ведь перешагнул дозволенный барьер.

 

Но жизнь его из мифов и обманов,

Покрыта даже тайной смерть,

Откуда взялся клоун самозваный,

Не знавший толка в тонкостях манер?

 

Никто не смог низвергнуть с пьедестала имя,

Но о Шекспире пару слов сказал Толстой,

И обвиненный в том, что в творчестве застой,

Его статья лишь с ересью  была сравнима.

 

Хотя, вы можете предположить, будто я сам ополчился против Шекспира, завидуя ему, в обреченных поисках возможных изъянов? Но хотел бы вас предостеречь, если чей-то гений заслонит ваш разум, то вы безнадежны. Не становитесь подражателями Гете – «слепопорожденными, которому чудотворная рука (Шекспира) даровала зрение!»

Кстати к Шекспиру не было бы никаких претензий, если бы он не представил трагедию «Ромео и Джульетта», написанную одним из итальянских авторов эпохи Возрождения, как свое собственное произведение, а лишь, как авторскую инсценировку, основанную на литературном произведении нетеатрального жанра. Но, как сказал Пикассо: «Хорошие художники копируют, великие – воруют!» Но о феномене Шекспира, чье имя окутано тайнами, что, бесспорно, породило множество мифов о нем, мы поговорим позже.

Вольтер ополчился против Шекспира, что его трагедии пресыщены буфами, элементами шутовства в серьезных сценах, назвав их «чудовищными фарсами». Вот, что он пишет в своих «Философских письмах»: «в трагедии «Венецианский мавр», весьма трогательной пьесе, муж удушает на сцене свою жену и эта бедная женщина, умирая, вскрикивает, что погибает совсем невинной, а в «Гамлете» могильщики роют яму и при этом пьют вино, поют водевильные песенки и отпускают по поводу отрытой ими мертвой головы шуточки, достойные людей их профессии…». Хотя стоит ли придавать значение словам безнравственного человека, указывающего на отсутствие эстетического совершенства, чье литературное наследие, мягко скажем, преувеличено. Но, может, Шекспир, действительно в своих трагедиях изображает бесконечную реальность человеческого мира, используя этот прием, добавляя буффонады, характерные для «ярмарочного» жанра, чтобы усилить трагическое комическими элементами!?

Лишь мельком, искоса взглянув, на Амалию, я поймал себя на мысли, что исполняю перед ней «танец павлина». Я набрал в легкие, как можно больше, воздуха и выплеснул:

– Ромео и Джульетта – это трагедия, основанная на развитии событий, носящее неизбежный фатальный характер, и обязательно приводящее к катастрофическому для главных героев исходу. Но это и история любви.

Истории пишутся не для того, чтобы вас научить жизни. Да, и никчемное это занятие – просвещать. Увы, все истории совершаются, и еще будут совершаться с их нескончаемым числом вариаций, и благо, если мы будем сторонними наблюдателями, и боже нас упаси (!) стать ее непосредственными участниками, ибо для одного из нас финал может оказаться непредсказуемым и драматичным. Но пусть это вымысел, пусть это бред чьего-то больного воображения. Но лишь в любви мы постигаем счастье, в той мере, в которой непостижимы границы дозволенного, возводя в категорию смысла, и тогда никакие инсинуации ревности ничто в сравнении с силой наших чувств. Ведь если есть что-то великое в этой жизни, так это любовь, и, разрушая ее, мы теряем всякий смысл, время останавливается для нас, и нам суждено доживать свой век с опустошенными чувствами, прикрываясь оболочкой порочности и таинственности. В любви мы возвышаемся до пределов безумного и невозможного, мы страдаем и становимся одержимы, мы опускаемся до низменного и ничтожного, в любви мы гении злодейства!

Честно говоря, в этот момент я чуть было не потерял нить своих рассуждений, поэтому мои вопросы появились в моей голове совершенно спонтанно:

– И в чем интрига трагедии «Ромео и Джульетта»? Только не говорите мне, что вражда двух семей Монтекки и Капулетти –  это сюжетная линия драмы, основанная на конфликте. Сама вражда – это, скорее, экспозиция, то есть обстоятельства и причины, «запускающие» сюжетный конфликт. Кстати, напомню вам, что французский театровед Жорж Польти в 1895 году в изданной им книге «Les 36 situations dramatiques» утверждает, что все драматические произведения основываются на какой-либо из тридцати шести сюжетных коллизий.

 

У Вольтера в «Заире», хотя надо признать, довольно посредственная драма, –  это любовь к врагу с вытекающими отсюда внутренними противоречиями, основанными на выборе между верой и любовью, у Толстого – с одной стороны, социальные устои общества, с другой, – страсть, обуявшая Анну Каренину, приведшую к саморазрушению ее души в мире, где «все ложь, все обман и зло». Неразрешимость разжигает огонь катастрофы, так же как и в случае с Эммой Бовари Флобера. Но если у Флобера все герои порочны и безнравственны и располагаются в одном «круге», то у Толстого появляется параллельная сюжетная линия, Левин – Китти, с их нравственными посылами, хотя сглаживает ли это восприятие трагедии?! И, как мне кажется, у Флобера – это драма одного человека, одной женщины, у Толстого – в драму вовлечены и сам Вронский, и муж Анны, и если хотите – ее сын.

Я сделал паузу, чтобы смочить горло слюной, перед следующим прыжком.

– Трагедия, как высшая форма страдания в ее стремлении познать тайный смысл. В основе – феномен дионисийского начала! Рожденный в муках, недоношенный, испытывающий страх смерти и потому вечно скрывающийся от преследования Геры. Зевс превращал его то в козла, то в девочку… Но магия Геры настигла его и превратила в безумного. Мы – порождение внутренней порочной сущности и того природного «конфликта», идущих из глубин античного сознания. И всякое добро, как и сама красота, в постоянном противоречии со злом, которое стремится их низвергнуть.

Конечно, можно призвать на помощь Аристотеля, по сути, основоположника теории драмы, который в своем трактате «Поэтика» определил шесть основных составляющих трагедии.

Хотя, никогда не мог представить, как через "катастрофу", точнее через смерть героев, происходит "катарсис"? Мне кажется, если очищение души и возможно, то все равно носит лишь кратковременный характер. Более интересную характеристику дал Данте, что "трагедия в начале своем восхитительна и спокойна, тогда как в конце смрадна и ужасна. Потому и называется она трагедией – от "tragos" ["козел"] и "oda" ["песнь"], означая примерно "козлиная песня", то есть смердящая будто козел, как явствует из трагедий Сенеки".

 

Потом мы стали «играть в угадайку», жонглируя терминами, и это меня вполне устраивало, я кивал головой, пожимал плечами, расплывался в улыбке, и не важно было, соглашался я с ними, или нет. Когда мне это наскучило, я решил вернуть их в русло своей умозрительной схемы, но впал в ступор, потерявшись мысленно в своих рассуждениях, Амалия, видя мои сомнения, пришла мне на помощь.

– Разве вас не смущает, что Ромео был влюблен в Розалину. И, когда эта любовь оказалась безответной, он как-то быстро перенаправляет свои чувства на другой объект, более доступный, в силу своей неопытности, наивности и даже глупости, ведь Джульетта – совсем дитя. Именно безответная любовь толкает его в объятия Джульетты. Вспыхнувшее пламя страсти подводит всех участников к реализации его безумного замысла. Шекспир устами Ромео произносит слова в первом же акте, подводящие нас к осознанию неизбежной фатальности. И, мне кажется, Шекспир немного перебрал с характером Ромео. Ах, вот он паинька, всеми любимый, и всех он любит, и никому не хочет причинять зла. Но именно по его вине погибает Меркуцио, и потом он сам убивает Тибальта. Но все сходит с рук, всего лишь изгнание. Добавьте сюда еще и смерть Париса.

Ну, хорошо, Джульетта, – юная глупышка:

«Prodigious birth of love it is to me

That I must love a loathed enemy», – «Чудовищно рождение любви, что вместо ненависти, должна любить врага».

– Это лишь страхи и переживания, которые часто являются спутниками женских душ. Неуверенность – лишь усиливает внутренне эмоциональные противоречия.

– Да, о чем она вообще думала?! И только, что вкусив сладость неги, поглощена пространством безумия. – Не сдавалась Амалия, в чрезмерном возбуждении настаивая на своей позиции. – Конечно, повторный брак с Парисом – это великий грех, но признаться родителям в том, что она тайно венчалась с Ромео, означало раскрыть свой позор. Между грехом и позором! Согласитесь, непростой выбор.

Она, излучая женскую страсть, наслаждалась победой надо мной. «Долго ли?!» Я улыбнулся, но поощрительно кивнул, ощущая еще хрупкую, но зарождающуюся связь с Амалией. И здесь произошло то, чего я никак не ожидал, я потерял контроль над аудиторией, они меня просто вытеснили и устроили жаркую полемику между собой.

Тут вдруг проснулась та миленькая девушка, которая двинула своего соседа учебником по голове. Пусть будет – «Шарлотта».

– Да, если бы я только знала, что мужчина воздыхал по старушке, какой бы он не был красивый, одна только мысль мне была бы противна.

Сосед смотрел на нее преданными глазами:

– Какая мысль?

На что она лишь вздохнула с сожалением:

– Не важно! – и добавила. – Да, ты безнадежен!

– Ха-ха! Любовь юноши к даме, значительно старше его возраста – это скорее получение опыта.

– Извращенец!

– Недотрога!

– Был ли трагический финал предопределен тем, что брат Лоренцо, тайно обвенчавший Ромео и Джульетту, и сделавший это против воли родителей, а потом не успевает предупредить Ромео, что смерть Джульетты – мнимая. И вы скажете, ведь он делал это из благих намерений, желая примирить враждующие семьи, через скрепление любви. А не является ли его поступок результатом собственного тщеславия в стремлении обрести славу и выглядеть в лице окружающих спасителем. Лишь он способен сделать то, что до сих пор не удавалось никому, ведь даже герцогу это оказалось не под силу.

Ну, конечно, можно перебрать все персонажи трагедии, начиная с Капулетти, отказавшего и отчитавшего своего племянника на балу публично; Тибальта, с его уязвленным самолюбием, затаившим злобу на Ромео, и будучи решительным в своем стремлении получить сатисфакцию, и это было лишь вопросом времени, – в результате гибель Меркуцио и самого Тибальта, – Ромео в изгнании, отец Джульетты настаивает на браке с Парисом. А, впрочем, так ли все это важно?

Попробую привлечь ваше внимание лишь к некоторым вопросам, для чего все-таки придется обратиться к истории создания трагедии. Но целью не является опорочить чье-либо имя: ни самого Шекспира, ни итальянских писателей Ренессанса, ни исследователей, кто посвятил себя изучению темы трагедии. Мы можем делать лишь какие-то эмпирические умозаключения, не имеющих под собой достоверных доказательств, и будем основываться на сравнениях, аналогиях и параллелях. Затруднение представляет, проводить ли анализ с возможного первоисточника, где мы точно можем заблудиться, или в обратном порядке, где тоже не достаточно ясно, и вернемся к началу, где все-таки нас ожидает разочарование, что не раскроем тайну произведения?

Начнем с того, что нам доподлинно известно. Малоизвестный английский переводчик William Painter, который жил во времена Елизаветы I, вошел в историю литературы лишь тем, что опубликовал в 1560 «Antiprognosticon» William Fulke, ярого противника католицизма и интерпретатора христианства, впоследствии ставшем капелланом Роберта Дадли, 1-го графа Лестера, чье имя, возможно, всплывет в другом нашем скромном анализе. Затем, где-то в 1566–1567 годах, издал антологию «The Palace of Pleasure, beautified, adorned, and well furnished with Pleasant Histories and Excellent Novels etc.», куда вошли произведения античных авторов и новеллы итальянских и французских новеллистов эпохи Возрождения. И вот, что интересно, имеется утверждение, что это были переводы с латинского, греческого, итальянского и французского языков, куда вошли такие произведения, как история Кориолана из Тита Ливия, история герцогини Мальфи из Франсуа де Бельфоре и, конечно, история Ромео и Джульетты из Маттео Банделло (1485-1561гг.). Который, к тому же является автором «Много шума из ничего», «Цимбелин», Двенадцатая ночь». Вижу, как меняются ваши глаза. Ну, я бы согласился с тем, что это был перевод с французского, потому что…

Кстати, когда итальянский профессор говорит о том, что Шекспир не мог написать «Венецианского купца», для чего нужно быть либо итальянцем и знать историю, культуру и устои Италии, либо много путешествовать, чтобы черпать эти знания, вполне можно было бы с ним согласиться, ведь мы знаем, что Шекспир никогда не покидал пределы Лондона. Но... Но, когда у тебя на руках готовый источник всех произведений, не нужно знаний - ни языков, ни каких-либо особенностей культуры других народов. А некоторые фанатики вообще договорились до полного бреда, утверждая, что Шекспир был хорошо знаком с творчеством Овидия. Но куда же подевался Джефри Чосер? Невежественная Англия, именно благодаря ему, обратилась к литературе, и долгое время больше, чем компиляции предложить не могла.

Мы знаем, что Артур Брук, основываясь именно на антологии, написал поэму «The Tragical History of Romeus and Juliet» в 1562 году, и это было его единственное произведение. И тут появляется еще одно важное имя - Ричард Тоттель - английский издатель и член юридического сообщества, у которого имелся свой магазин, расположенный в Temple Bar на Флит-стрит в Лондоне. Именно он издал и Артура Брука в 1562 году, и «Дворец наслаждений…» Уильяма Пейнтера в 1566-1567 годах. И возможный вывод, простите за такую откровенность, либо англичане запутались в хронологиях, либо имеет место откровенный подлог. Начнем с того, что они приписывают Уильяму Пейнтеру знание языков, что совсем сомнительно для человека, не закончившего Кембриджский университет, при этом признают факт, что он был обвинен в государственной растрате.

Но как Артур Брук использовал «Антологию», если она публикуется позже?

Неоспоримым остается факт, что был использован французский источник: в 1559 в Париже был издан сборник «Histoires Tragiques extraictes des Oeuvres italiens de Bandel», по сути произведения Маттео Банделло, переведенные на французский язык. В его варианте история Ромео и Джульетты называлась «Histoire troisieme de deux Amants», где французский переводчик позволил себе внести некоторые изменения. Именно у него впервые появляется аптекарь, и он искажает возраст главных героев.

Но кто именно автор французского издания, не совсем ясно.

Профессор Оксфордского университета Стэнли Уэллс - ведущий мировой исследователь творчества Шекспира, из клана «стратфордианцев», то есть тех ярых сторонников, кто разделяет авторство Шекспира, утверждает, что достаточно свидетельств, которые говорят в пользу авторства пьес и стихов Уильяма Шекспира из Стратфорда-на-Эйвоне, считая "нонсенсом попытки найти других кандидатов на авторство". Который, кстати, вместе с реставратором Алеком Коббе даже подбросил мировой общественности портрет Шекспира, но в действительности это портрет поэта, близкого к королевскому двору, сэра Томаса Овербери (Sir Thomas Overbury).

Так вот, в своем многотомном издании, посвященном Шекспиру, указаны два автора: Pierre Boaistuau и François de Belleforest – писатели эпохи Ренессанса, которые то ли в разное, то ли в одно и то же время были при дворе королевы Маргариты Наваррской. Pierre Boaistuau, известный некоторыми своими философскими трактатами, был первым редактором  «Гептамерона» Маргариты Наваррской. Ни для кого не секрет, что «Гептамерон» это сплошная компиляция новелл Джованни Боккаччо, его «Декамерона». Является ли автором переводов новелл сама королева, или сделал это, например, Pierre Boaistuau - французы скромно умалчивают, и как в случае с Шекспиром, используя выражение, что королева «черпала вдохновение». François de Belleforest - автор первого французского пасторального романа "La Pastorale amoureuse", и некоторые исследователи приписывают ему создание "Трагических историй". Ну, либо я был невнимателен, либо свидетельство знакомства между двумя авторами и их совместная работа над парижским изданием где-то глубоко затерялись.

Исследователи предполагают, что Маттео Банделло, в свою очередь, переработал ранее опубликованную другим итальянским писателем Луиджи Да Порто (1485-1529 гг.) произведение «Historia novellamente ritrovata di due nobili amanti». Исследователи обнаружили также заимствование сюжета у Мазуччо Салернитано, настоящее имя Tommaso Guardati (1410/1420-1475 гг.), чей сборник «Novellino» вышел в свет в Неаполе в 1476 году уже после смерти автора, в которой 33-я новелла – это история любви Mariotto и Giannozza. Авторской рукописи не сохранилось, и по свидетельству издателя Francesco Del Tuppo рукопись была разорвана на куски и «сожжена теми, которые узнали из нее новости о себе самих». Предполагают, речь идет о папе Александре VI из рода Борджиа.

Но вернемся к Луиджи да Порто: считают, что история, написанная им, – автобиографична и имеет отношение к жизни самого автора и его любви к своей кузине Лучине Саворньян. Всем им, конечно, была известна история Пирама и Фисбы из «Метаморфоз» Овидия.

Обо всем этом написано много различными исследователями, и вам самостоятельно придется перечитать как сами новеллы, так и комментарии к ним. Остановимся лишь на деталях.

У Мазуччо Салернитано инициатором брачного союза выступает девушка, – это и не удивительно, рассудительность – неотъемлемая черта вообще женщин. Они подкупили монаха-августинца, у Шекспира – это персонаж брат Лоренцо. После чего они наслаждались скрытой, но дозволенной любовью.

Марьотто в случайной драке убивает одного почтенного горожанина и вынужден покинуть Италию, перебравшись в Александрию к своему дяде, купцу, Никколо Миньянелли, посвятив в свою тайну одного из своих братьев. Его осуждают на вечное изгнание и объявляют врагом отечества. Дальше полная схожесть сюжетов: отец Джаноццы хочет выдать ее замуж, она понимает всю гибельность для нее подобного действия, и у нее рождается замысел мнимой смерти, употребив некий порошок, но заранее посвящает в свой замысел монаха, добившись его согласия, пустив «в ход чары Иоанна Златоуста», то есть подкупает. У Шекспира такой сценарий приходит в голову брату Лоренцо, это и не удивительно, ведь возраст Джульетты убавлен  настолько, что ей вряд ли пришло бы подобное в голову. Здесь начинаются некоторые отличия: ее тайно извлекают из гробницы, переносят в келью, где она приходит в чувство, и, переодевшись послушником, отправляется на корабле в Александрию к своему возлюбленному. Но злой Рок вмешивается в судьбу, корабль прибывает на несколько месяцев позже, отправленного письма братом Марьотто, известившего его о кончине Джаноццы, посланец же Джаноццы по дороге в Александрию был схвачен пиратами и убит. Марьотто в горе таком, что готов принять смерть, чтобы соединиться со своей любимой, и отправляется в Сиену. Когда он пытается вскрыть гробницу, чтобы проникнуть внутрь, пономарь заслышав звук и приняв его за вора, желающего ограбить мертвеца, призывает на помощь монахов. Он схвачен, подвергнут пыткам и приговорен к отсечению головы. Джаноцца заканчивает свою жизнь в монастыре, куда ее поместили, она, «погруженная в душевную скорбь и, обливаясь кровавыми слезами, не вкушая почти никакой пищи, без сна, отчего совершенно лишилась сил».

Почему-то на ум приходит совсем другая героиня из другого романа: «Матильда стремительно двигалась по комнате. Она зажгла одну за другой несколько свечей. Положила на мраморный столик прямо перед собой голову Жюльена и целовала ее в лоб».

Я сделал паузу, чтобы дать им возможность вспомнить, или догадаться, или не знаю, еще чего, но бесполезно. «Зачем вам вообще литература, если вы ничего не читаете?!»

– Ну, конечно же, вы читали роман «Красное и черное» Стендаля, историю Матильды и Жюльена.

У них на лицах было: «Ах, да, конечно! Вот еще немного времени, и мы сами бы это сказали…»

– Не знаю, как вам, но история Мазуччо Салернитано все-таки имеет различия с историей Ромео и Джульетты, как впрочем, история Пирама и Фисбы из Метаморфоз Овидия, которую, с таким же успехом, можно утверждать, что переписали все последующие авторы и адаптировали к условиям эпохи, изменив лишь декорации и нравы. Истории двух влюбленных, основанные на драматических коллизиях, не являются чем-то новым, они сопровождают нас на протяжении рода человеческого, и, как и в любой драме, вмешивается Фортуна. Не удивительно, что многие исследователи озабочены поисками подлинности этой истории.

Нет никакого смысла проводить какие-либо параллели, чтобы доказать и без того очевидный факт. Кстати, когда вспоминают «Золотого осла» Николо Макьявелли, никто не сомневается, что это исполненное в стихотворной форме произведение Апулея. Возможно, кому-нибудь все-таки удастся развеять миф гениального драматурга. Но вернемся к трагедии, и я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые детали.

История начинается с того, что есть две враждующие семьи, но по какой причине возникла жестокая и кровавая вражда между семьями Монтекки и Капеллетти, они не знают. Вот, что любопытно: во-первых, эти имена впервые встречаются в «Божественной комедии» Данте. Это вы знаете, а так же вы знаете, что историки склоняются к тому, что эти семьи принадлежали к двум враждующим кланам – гвельфам и гибеллинам. Каковы причины этой вражды, о чем умолчал Шекспир? Шекспир этого просто мог и не знать. И зачем же ему  утруждаться в выяснении причин вражды, если итальянские авторы сами на это не указывают?! Но мы с вами, в отличие от Шекспира, любопытны. И это любопытство раскрывает нам некоторые детали, что Ромео Монтекки принадлежал к партии Гибеллинов, Джульетта Капулетти к партии Гвельфов, причем к Белым.

Гвельфы выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии, соответственно, Гибеллины являлись сторонниками императора. Сам Данте принадлежал к партии Белых Гвельфов, и был изгнан из Флоренции в 1302 году, найдя приют в Вероне у Бартоломео I Делла Скала. Виновником своего изгнания он считал папу Бонифация VIII. Кстати, позже Данте стал ревностным Гибеллином. В 1298 году Данте женился на Джемме Донати дочери Манетто Донати из партии гибеллинов. Когда Данте был изгнан из Флоренции, Джемма осталась с детьми во Флоренции. Но между Данте и Джеммой Донати не было любви. Один из первых биографов – Бокаччо, называвший вспыхнувшую любовь между Данте и Беатриче божественным произволом,  считал, что Данте женился по принуждению – это был деловой брак по политическому расчету.

И вот еще что. «История эта случилась во времена Бартоломео Делла Скала». Сразу хочу пояснить, что было два Бартоломео Делла Скала, потому что в поисках истории, которая легла в основу сюжета, мнения разделились.  Одна из якобы версий гласит, что герцог Бартоломео II Делла Скала был влюблен в девушку из рода Ногарола, но она отдала предпочтение другому, из семьи Маласпина. Графский род Ногарола в Вероне относились к клану гибеллинов. В 1452 году Фридрих III даровал роду Ногарола титул графов Священной Римской империи. Бартоломео убили в 1381 году, а его брат Антонио в отместку арестовал возлюбленных и членов их семей и подвергнул пыткам. Под пытками возлюбленные погибли. Если даже эта версия беспочвенна и надумана, то и она имеет право на существование, потому что это еще одна история двух влюбленных с трагическим финалом. Но есть все основания полагать, что история произошла при герцоге Бартоломео I Делла Скала, взошедшего на престол в 1301 году и правившего до 1304 года.

Но вот, что поведал Никколо Макьявелли в «Истории Флоренции», утверждая, что с нее началась та длительная и непримиримая вражда семей.

«Что были две могущественные семьи – Буондельмонти и Уберти, а за ними шли Амидеи и Донати. При этом Амидеи были в родстве с Уберти. Буондельмонти, которому была обещана одна девица из рода Амидеи, однажды встретив девушку необыкновенной красоты из рода Донати, загорелся желанием обладать ею, не думая о данном им слове. И, не теряя ни минуты, он справил свадьбу. За нанесенное оскорбление Буондельмонти поплатился жизнью, и был убит под статуей Марса. И после этого случая одни приняли сторону Буондельмонти, другие – Уберти. Так, на протяжении многих лет длилась их вражда; они в зависимости от обстоятельств то несколько успокаивались, то вновь начинали пылать яростью».

Но так же есть и другая интерпретация вражды, что противостояние гвельфов и гибеллинов началось с банальной пьяной драки в селении Кампи под Флоренцией в 1216 году. Драка переросла в поножовщину. Молодой патриций из знатного тосканского рода Буондельмонте деи Буондельмонти заколол кинжалом некоего Оддо Арриги. Опасаясь мести, родовитый юноша пообещал жениться на родственнице Арриги из купеческого рода Амидеи. Но обещания не выполнил. И решил жениться на более выгодной партии – девушке из дворянского рода Донати. Но когда он на белом коне направился к дому невесты, дважды оскорбленные Арриги подстерегли его и убили на главном мосту Флоренции – Понте Веккьо.

Данте – изгнанник, принадлежавший к одной из враждующих партий, что нашел приют у герцога Бартоломео I Делла Скала в Вероне, за возвращение в родной город которому грозила смертная казнь через сожжение. И, конечно, вы возразите, потому что нет героини, той Джульетты, что была бы рядом с ним в это время. Ведь любовь всей его жизни, Беатриче Портинари, умерла задолго до этих событий. И Данте не произносит одну из ключевых фраз трагедии: «Я – причина твоей гибели!» Так что, история слишком хороша, чтобы быть правдой. Но вам не кажется, что слишком много совпадений? Я не собираюсь вас в чем-то убеждать, но возможно, предположить, что сама "история" – это некоторая компиляция с наложением друг на друга различных сюжетов.

Попробуем провести анализ трагедии с ее финальной сцены, по сути двойного самоубийства главных героев. И призовем в помощь такие науки, как математика и философия, но, не углубляясь в тонкости, хотя бы потому, что нам это не под силу, и лишь настолько, насколько это вообще может нас приблизить к пониманию картины мира.

И первый термин, который нам следует усвоить –  это «каузальность», то есть – причинность, которая обусловливает последовательность событий во времени. И «детерминизм», то есть – ограничение явлений, – события, имеющие причинность, – взаимосвязаны, предопределены и очерчены границами. «Состояние Вселенной есть следствие его прошлого и причина его будущего», – эта формула принадлежит французскому математику, стороннику каузального детерминизма, Пьеру-Симону Лапласу. «Разум, которому в каждый определенный момент времени были бы известны все силы, приводящие природу в движение, и положение всех тел, из которых она состоит, будь он также достаточно обширен, чтобы подвергнуть эти данные анализу, смог бы объять единым законом движение величайших тел Вселенной и мельчайшего атома; для такого разума ничего не было бы неясного, и будущее существовало бы в его глазах точно так же, как прошлое». Подобный «Разум» назвали Демоном Лапласа, что дает нам возможность смотреть на некоторые явления и события совсем другими глазами. Хотя писатели увидели это раньше математика.

Финальная сцена: герои в склепе – настоящее для них то, что привело сюда прошлое и определяет их будущее, то есть смерть. И сразу перенесемся в прошлое: вечер масок, устроенный Капулетти. Ромео привели туда события, связанные с прошлым, его чувства к Розалине, и то, что происходит на балу, встреча с Джульеттой и их взаимные чувства, предопределяют их будущее. И лишь потому, что существовала непримиримая вражда двух семей. Но вы возразите, а при чем тут Демон Лапласа, ведь разум героев не способен был увидеть это будущее? Но ведь вы хотите увидеть это будущее, связать его с прошлым и создать цельную картину произведения. И с помощью «Демона Лапласа» мы могли бы проанализировать каждую сцену и убедиться в цельности произведения, за исключением некоторых сцен, что не позволяет нам отнести эту трагедию к числу совершенных.

В прологе уже становится все ясно, что герои в своей любви обретут смерть, и получается, что интриги вовсе нет, которая должна захватывать зрителя, держа его в неведении и неизвестности. Кстати, нарушается другой математический принцип – принцип неопределенности. Зритель смотрит трагедию, как последовательность действий, и ждет финальной сцены. И сразу вспоминается Лев Толстой и его жгучая непереносимость Шекспира. А что Толстой? Если мне не интересен автор, я его не только не читаю, а отправляю книгу в дальний угол шкафа, чтобы она томилась там, в пыли и одиночестве. Но Толстой признается, что перечитал Шекспира не один раз, и не только в переводе, но и на английском языке?! Вот так Лев, вот так позабавил! Сам черт Толстого не поймет!

Хотя, просто «висящее на стене ружье в первом акте» и то лучше, чем откровенное начало Шекспира, ведь ружье, исходя из принципа неопределенности, не обязательно выстрелит. Полагаю, я вас окончательно запутал, но простите, что иногда становлюсь узником аллегории Платона, теряясь в своих рассуждениях.

Первый миг встречи Ромео и Джульетты! Образы, проникающие в сердце через глаза. Dolce stil nuovo – так итальянцы назвали литературное направление «сладостная новая манера письма», как еще одно явление Ренессанса, где религиозное мировоззрение начинает обретать земной характер. «Эта дивная Донна явилась мне облаченной в белоснежный цвет». (Данте. Новая жизнь. Пер. А. Эфроса.) Данте впервые встретил Беатриче в возрасте 9 лет. И следующий пример, как Петрарка описывает Лауру. «Я  увидел  перед  собой   женщину неописуемого сияния и блеска», и далее: «я, ошеломленный необычным  светом,  не  смел поднять глаза навстречу лучам, которые струило солнце ее  очей». (Петрарка. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Пер. М. Гершензона).

У Боккаччо это «Фъямметта», которая так же сопровождает его на протяжении многих произведений. Образ женщины – это символ любви, через который происходит связь с божественным, так же как и образ мужчины в виде соединения «стихийной силы» и благородства. Поэтому я не буду подробно останавливаться на том, с помощью каких эпитетов и символов, итальянские авторы описывают своих героев и тот самый сладостный миг встречи.  Но к этому мы еще вернемся, когда будем обсуждать тему любви в литературе.

Следующая сцена, где Джульетта делает предложение Ромео: «Если вы рассчитываете соединиться со мной не законными брачными узами, вы сильно ошибаетесь и согласия моего не ждите.  Если вы так же хотите быть моим, как я вашей, вы должны назвать меня своей женой. Если вы женитесь на мне, я всегда буду готова сопровождать вас, куда вы только пожелаете».

Но не забывайте, у итальянцев Джульетте 18 лет, и она рассудительна и прагматична. И мысли, и слова, вложенные в ее уста, разумны и даже мотивированы. Это она дает согласие на тайный брак с Ромео ради блага двух семей, ради прекращения вражды. В отличие от шекспировской Джульетты, она сознает, что ей может предвещать судьба, но готова принести себя в жертву. Но у Шекспира та же сцена, то же «предложение руки и сердца», только возраст Джульетты 14 лет. Неважно, что было слепое переписывание, Шекспир понимает, что женщина независимо от возраста одинакова в своих устремлениях и желаниях. Шекспировская Джульетта не изображает из себя неприступную леди: «Я твоя, но сначала женись!»

То, что у Луиджи да Порто монах францисканец, а не августинец, как у Мазуччо, видимо, не столь принципиально, и те, и другие относились равно к нищенствующим орденам, но августинец был подкупен, францисканец оправдывал свои действия великим предназначением. И вот теперь появляются существенные отличия. Когда Ромео убивает Тибальда, его приговаривают к вечному изгнанию. Шекспир упускает сцену из «оригинала», где Ромео и Джульетта тайно встречаются, в которой Джульетта предлагает сбежать вместе с Ромео:

«Что я буду делать без вас? Сердце не позволит мне больше жить. Уж лучше я пойду с вами хоть на край света. Я обрежу волосы и стану вашим слугой, – ведь никто лучше и вернее, чем я, вам служить не сможет».

– «Богу не угодно, душа моя родная, чтобы вы, если уж на то пошло, сопровождали меня в ином качестве, чем как моя супруга, – сказал ей Ромео. – Но я уверен, что долго так не продлится и что наступит между нашими домами мир, когда я смогу от государя получить прощение. Поэтому я считаю, что вам придется недолго оставаться без моей плоти, а в мыслях я все время буду пребывать с вами. Если же дело обернется не так, как я предполагаю, то мы потом обсудим, как нам быть».

Кстати, откуда такая уверенность у Ромео, что «мир между домами» может наступить? Любо он глупец, либо история построена авторами для неизбежного финала?!

Некоторые критики утверждают, что в трагедии Шекспир точно показывает, что проблема исходит от самих персонажей, где они выбирают единственный путь. Но, позвольте, Джульетте четырнадцать лет, и она не принимает решение, она покорно следует в поглощающую ее пучину неизвестности. Они с Ромео не думают, чтобы остановить вражду, эту роль на себя берет монах, они готовы отречься от своих семей ради собственных эгоистических желаний. У Вольтера, в его трагедии, «Заира», построенной на конфликте между верой и любовью, героиня готова отречься от любви во имя веры.

Но у Вольтера Заира так же погибает невинной, заколотая кинжалом Оросмана, когда он обвинил ее в измене, – так смысл эстетического совершенства заключается в том, что в финальной сцене она об этом не вопит? Но, мне кажется, его героиня, какая-то вымышленная и противоречивая для истинной христианки. Это вам не Байроновская героиня, с гордостью произносящая: «Я, гречанка!», но с сожалением – «я рабыня».

Кстати, трагедия Шиллера «Коварство и любовь», также как и "Венецианский мавр" основаны на ревности, но с тем лишь отличием, что герой Шиллера – Фердинанд принимает яд вместе со своей возлюбленной – Луизой

У Шекспира Джульетта полностью во власти Ромео и его решений, она ничего не предлагает. И еще одна сцена у Шекспира, которая вызывает смущение, – аптекарь, с которым встречается Ромео по дороге в Верону и торгуется для приобретения яда. Более нелепой сцены я себе представить не могу. У Луиджи да Порто Ромео уже имел флакон с ядом, который взял с собой, – явление обычное для Италии того времени. Ну, мне кажется, что персонаж аптекаря только портит произведение.

Ромео сталкивается с Парисом и убивает его. Еще одна смерть. И в этом я усматриваю определенное противоречие в поведении, если у Ромео горечь утраты той безудержной любви, и чувство раскаяния, что он виновник гибели Джульетты, и ищет смерти, почему же не дает заколоть себя? Некоторые «экзегеты» сочли бы, что данный акт есть ни что, иное, как результат аффективного состояния, и является естественным продолжением сцены. Внутренне состояние Ромео и Джульетты, мне думается, имеет отличие. Ромео впадает в безумие, иначе и не объяснить убийство Париса, Джульетта – в горе. Ее душа – это часть космоса, по Платону, обладающего и душой, и разумом, и она глубоко верит в соединении там, в космосе, с душой Ромео, ведь для нее этот брак стал символом вечности, и для нее смерть – способ соединения душ.

Сцена расставания.

Ромео: «…Молю вас, не отчаивайтесь после моей смерти, лишь для того, чтобы думать о том, кто, пылая к вашей красоте любовью, умирает здесь перед вашим взором».

Джульетта: «Если вы умираете из-за моей мнимой смерти, что же мне делать из-за вашей истинной! Я жалею лишь о том, что мне не суждено умереть раньше вас, я ненавижу себя за то, что еще жива, но я твердо верю, что пройдет немного времени, и я, ныне причина вашей гибели, стану вашей  спутницей в смерти».

Ромео просит Джульетту остаться жить, но ее страдания столь велики, что горе убивает ее. Шекспир меняет сцену, и не дает возможности героям проститься, чтобы не вызвать ни малейших сомнений в последующих действиях Джульетты.

Но на ум приходит другая сцена, из подлинной истории с ее историческими персонажами. Последние мгновения жизни Сенеки, приговоренного к смерти его учеником, императором Нероном, но с возможностью выбора способа самоубийства.

Я чувствовал, что время на исходе, и не совсем понимал, как закончить эту импрессионистскую лекцию, ведь нас в любой момент прервет спасительный звонок.

– Сенека обнял Паулину с той нежностью, с которой можно было представить в последние мгновения его жизни.

Паулина Помпея! Сенека познакомился со своей будущей супругой после возвращения с Корсики, куда был сослан благодаря своему злейшему врагу, жене императора Клавдия, Мессалине. Сенеке было почти 53 года, Паулина была вдвое моложе, но несмотря на возраст, по признанию современников, она была красива, умна и добродетельна. Джоавнни Боккаччо включил имя Паулины в число ста шести знаменитых женщин в своем произведении «De claris mulieribus». Вот только вводит в некоторое недоумение, по какому принципу составлял этот список Боккаччо. Например, в его списке есть Иокаста, царица Фив. В чем же ее такая исключительная особенность? В том, что она была супругой собственного сына царя Эдипа?! Но почему же в его списке нет Антигоны – дочери царя Эдипа, которую, по праву, можно считать первым персонажем любви, жертвенности и нравственности. Здесь же у него мать Нерона – Агриппина, безжалостная и жестокая женщина, на совести которой смерти многих людей.

Паулина посвятила свою жизнь Сенеке, она была рядом с ним и в радости, и в болезни, но не желая, чтобы смерть разлучила их, готова была принять смерть вместе со своим супругом.

«Умерь свою скорбь и не предавайся ей вечно, созерцай мою жизнь в добродетели».

«Что моя жизнь без тебя? Ты оставишь меня, чтобы я стала жертвой кровожадного убийцы, рабыней, над честью которой будут глумиться?! Пусть меч пронзит мою грудь».

"Я тебе указал на  то,  что может облегчить тебе жизнь, а ты предпочитаешь украсить себя смертью:  я  не буду завидовать [величию] твоего примера. Пусть твердость столь мужественной кончины равна у нас обоих, но в твоей кончине больше славы".

После  этого  в один и тот же миг  они  вскрывают  себе  железом  на  руках  жилы». (Корнелий Тацит. Анналы. Кн. XV, гл. 60 – 64).

И здесь мы подходим к теме любви и нравственности. Ведь наша оценка должна соотноситься с той системой ценностей, сформулированную античными философами и христианской идеологией, которую мы проповедуем. Но если мы с вами бросимся в бесконечные рассуждения о любви, боюсь, что это будут долгие споры, и чтобы не засорять ваши души никчемными рассуждениями о страсти, одержимости, половом влечении, глубоких переживаниях, жертвенности, мы примем за основу лишь одну характеристику, – это феномен. И, здесь, возможно, начинается самое интересное.

Я мягкой ощупью глаз прошелся по их недоуменным лицам.

– И тогда я спрашиваю: «Способен ли Разум предотвратить трагедию? И если да, покажите как?»

Воцарилось молчание, а я уже предвкушал триумф, я выдержал паузу настолько, чтобы она выглядела театрально, и поспешил:

– Герои Овидия – Пирам и Фисба – принимают решение сбежать, что означает: «Я с тобой до конца дней своих». В отличие от Ромео и Джульетты, которые, предаваясь утехам тайной ночи, вверили свои жизни во власть коварной Судьбы. Хотя во всех случаях, вмешавшийся зловещий Рок предопределил их участи.

У них на лицах было то выражение выпученных глаз питонов, которые готовы были проглотить меня. И тут, вспыхнувшая ярким румянцем Амалия, озаренная собственной догадкой, воскликнула:

– Но как же! «И в радости, и в горе, пока смерть не разлучит нас». Ведь католическая церковь запрещала разводы, и они «навечно» связаны узами брака.

Наши взгляды встретились, я этого боялся больше всего, но прозвенел звонок, и какая-то часть моего тела была спасена.

– Подготовьте все ваши возражения, теории и доводы к следующему занятию, и.., –  здесь я выдержал паузу, и, расплывшись в саркастической улыбке, обвел всех взглядом, – И ваши чувственные откровения в свободной манере изложения на тему: «мужчина и женщина» и что есть любовь, – и я вылетел из аудитории.

 

*****

 

Пожалуй, я проголодался. В кармане все еще звенело несколько монет. Было единственное свободное место за столиком, где сидел мужчина средних лет и поглощал свой обед так, будто он не ел уже целую неделю.

– Не возражаете? – спросил я.

Он, молча, кивнул мне в знак согласия, приглашая к столу.

– Будем знакомы, я преподаю здесь психологию, и два раза в неделю веду прием, как психоаналитик в своем личном кабинете.

«Интересно, этот акцент на психоаналитическую практику, за этим что-то кроется? Я что, выгляжу так, что мне уже нужна помощь?»

Он приподнял вверх глаза в ожидании моего ответа. Я пожал плечами, не зная, как бы значимо представить себя.

– Писатель, то есть не так, чтобы… Вообще-то, у меня творческий кризис.  А в голове пронеслось: «Я так часто произношу в последнее слово кризис, что это стало своеобразным клише. Когда мы привыкаем к понятию «неудачник», нам это начинает нравиться, и даже из этого можно извлечь выгоду». – Преподаю литературу.

–  Вот как!? – И он покачал головой в знак одобрения. – Заблудился? – Но, не давая мне раскрыть рот, продолжал: – Чтобы оказаться в этом богом проклятом месте, должно было случиться что-то невероятное. Это же, как надо не дружить с головой?!

Вот раскряхтелся, как курица на насесте. Я хотел ответить, что скорее с сердцем.

– Но, если посмотреть с другой стороны, материал для книги обеспечен. Женат?

–  Что всех так волнует этот вопрос, это уже граничит с бредом навязчивой идеи, или здесь применяются какие-то дискриминационные меры к тем, чья «свобода» не связана обязательствами и вызывает зависть?

–  Все понятно, новенький. Тогда не помешает небольшой экскурс в удивительный мир нашей скромной обители. «Свободные» пользуются здесь большим спросом, мог бы и заметить, что соотношение мужчин и женщин в пользу женщин.

Саркастическая ухмылка озарила его лицо, и он осторожно осмотрелся по сторонам.

– Ну, сама по себе университетская жизнь ничем не примечательна: сера и обыденна, порой, кажется, что сама жизнь со всеми ее красотами может пройти мимо. Сказать, что студенты бестолковые, значит польстить им, это дети состоявшихся, зажиточных семей, которые готовят свое потомство для реального мира, вот они и занимаются бизнесом, какая там учеба.

Он еще раз хмыкнул, но, видимо, этого показалось ему мало, он заранее прерывисто захрюкал от удовольствия еще не произнесенной фразы:

– Чтобы папочки и мамочки, изнемогая в злобном хвастовстве, вертели в руках дипломы своих отпрысков перед носами знакомых и друзей, как доказательство, что их детеныш превзошел природу.

Он совершил непонятный мне жест рукой и сморщился. Кажется, у него что-то застряло между зубами, а нижняя губа была запачкана майонезом.  И уже от этого я был на грани потери аппетита.

–  Все однообразно и монотонно. Утром встаешь тяжело, несколько минут на то, чтобы сосредоточиться, сидя на кровати и обхватив голову руками. Мучительно хочется спать. Потом одна и та же процедура, которую проделываешь по утрам автоматически. Иногда не успеваешь позавтракать, в лучшем случае, «маргарита» двухдневной давности, или какой-нибудь бутерброд, который ожесточенно кусаешь, не чувствуя вкуса съеденного, не смотря на то, что помидоры уже прокисли, и уже не помнишь, что несешься среди роя таких же озабоченных обывателей. Открываешь дверь в аудиторию, и тебя тут же норовят сбить опоздавшие студенты, робко извиняясь за свою неуклюжесть; традиционное приветствие, лица при этом у всех разные: кто кокетливо улыбается, кто еще не проснулся и зевает, кто уже обсуждает вчерашние сплетни и придумывает на завтра новые. И вот это самое интересное.

Здесь я медленно погружался в состояние полусна-полубодрствования и уже готов был отправиться в «The Dream-Quest of Unknown Kadath». Я не вспомнил бы ни единого слова, произнесенного психоаналитиком. Он упивался сплетнями и домыслами:

– Предполагается, что все преподаватели уже давно успели, – и, хмуря брови, он сделал паузу, вновь осмотрелся вокруг, что стало просто раздражать, и надменно хмыкнул, –  вкусить плоды древа познания друг с другом. Он резко направил свое лицо в мою сторону и перешел на шепот:

– Вы же понимаете, о чем я?

Я, конечно, кивал головой, в страхе, что он измажет меня еще каким-нибудь соусом.

 – Все здесь порядком успели поднадоесть друг другу, стало быть, это никому неинтересная тема. Сенсацией является лишь то, если всплывает сплетня об очередном романе преподавателей со студентками. Но вся интрига заключается в том, когда чей-либо роман станет достоянием общественности, а еще лучше, если будет доведен до скандала, потому что в этом заведении собралось сообщество сплетников. Пожалуй, я больше не встречал такого сообщества, в котором сплетни стали бы воплощением искусства.

Одни заводят романы, другие обсуждают их. Даже есть тотализатор, как способ развлечения. Сегодня, например, будут сделаны ставки на то, сколько ты здесь продержишься. – И легкая ухмылка изобразилась на его лице.

– И сколько ты на меня поставишь?

– Так неинтересно, исчезнет интрига!

В столовой появились студенты с моего курса. Амалия отпускала взгляды в мою сторону, я оживился, что немедленно было замечено психологом.

– А вот, пожалуй, еще один повод! Однако пора делать ставки, а скромничал.

– Поверьте, что вы неверно истолковываете, на сегодняшнем занятии у нас была профессиональная полемика.

–  Бросьте, кому вы это рассказываете?! Все с этого и начинается. А еще вы оправдываетесь, что является верным признаком, что она вам нравится.

Я слегка поперхнулся и стал откашливаться.

–  А теперь еще и покраснели.

В голове вертелось сказать: «Да, здесь общество не только сплетников, но и кретинов! Да, подавился я». Но вслух произнес, сквозь слезы:

–  На самом деле, мне не везет с женщинами, мне кажется, я их пугаю.

–  Здесь даже паршивой овце везет, если, конечно, ты не... – Здесь он сделал паузу, посмотрел на меня исподлобья, таинственно озираясь по сторонам, и, не дождавшись ответа, продолжал. – Тогда все поправимо. Может, и кризис связан с неуверенностью в отношениях с женщинами? Так зачем тащить на себе груз прошлого? Жизнь – здесь и сейчас. Она молода, красива, симпатизирует. – Он кивнул в сторону «Амалии».

–  Cherchez la femme to found her. It does not mean that she is the one.

– Не слышал этого выражения. Кто автор?

–  Автора нет, это игра слов. Ты можешь найти для себя женщину, но это не означает, что она будет той самой.

У него буквально отвисла челюсть с едва прожеванным стейком во рту, то ли он вообще не понимал смысла выражения, то ли был впечатлен мной?! Я решил воспользоваться временным замешательством психоаналитика.

–  Мне неудобно обращаться, но не мог бы ты оказать мне незначительную услугу в виде выдачи мне небольшой суммы денег в долг, да, и всего-то на неделю.

Мне показалось, что сейчас он подавится, но справился, неохотно кивнул головой, и, сославшись, что при нем нет такой суммы, предложил вечером завтрашнего дня заехать к нему домой.

Дали звонок, предвещающий начало занятий. Психоаналитик, сухо раскланявшись, возможно, жалея о данном обещании, поплелся в аудиторию. Я вздохнул с облегчением, что остался один и могу съесть пончик без посторонних взоров. Я предвкушал наслаждение! Она появилась откуда-то из-за спины. Улыбнулась, как хищник, настигший свою жертву. Надо отдать должное, она спросила можно ли присесть, но при этом совершила это действо, не получив приглашения. Это было нагло, дерзко, вопиюще. Как если бы молния поразила мой мозг. Я не о том, что она проявила бестактность, присаживаясь, а о том, что я услышал.

–  Ну что же, снимем номер в отеле и попьем кофе в постели!?

Лицо – сама серьезность, лишь уголок рта выдавал язвенно-саркастическую сущность, глаза искрятся, притягивая вглубь небесной дали. Я сжал челюсти, забыв, что держу во рту этот злосчастный пончик.  Результат был очевиден, с силой выдавленный джем разлетелся по столу, на пол. И не обращая внимания на то, что я был сам вымазан джемом, половина пончика выпала на стол, я, справившись с шоком, стал медленно пережевывать другую половину. Я не чувствовал вкуса сладкого, пульс участился так, что я слышал его в своих ушах, мозг «кипел» в ожидании взрыва Вселенной. От нее пахло молодостью и жизнью.

– Нельзя же так. Я чуть не поперхнулся.

–  Да, от чего же? Что разволновался? Ты пытаешься нас изобразить вместе? Ой, что-то мне нехорошо. Дай мне успокоиться. – И правой рукой стала размахивать перед собой, имитируя движения веера.

– Еще бы! Украшаешь свою жизнь новыми эмоциями и впечатлениями, или просто так из любопытства?

– Ну, никогда ведь не знаешь, где ударит молния, а вдруг любовь, наверное, ее и ищу. А, может, просто изучаю. А зачем тебе об этом знать, хочешь меня соблазнить?

– Точно. Ладно, не морочь мне голову. – Я сделал паузу. – Так, все остановись. Глупее ситуации я просто себе не представляю. Может, я женат!?

– Аха-ха-ха!!! Здесь слухи разлетаются быстрее ветра, и потом, нет даже намека на след от кольца, из чего следует, что это могло быть в далекой, далекой, прошлой жизни.

–  Однако ты проницательная! Ну, тогда удиви меня, порази запахом интеллекта.

– Что? – и она разразилась безудержным, неистовым смехом, да, так, что заразила меня, и я стал вторить ей, но слегка, выдерживая приличия. И сквозь слезы вопрошала, с трудом перебирая слова:

– Весело с тобой, а мне это нужно?

– Это нужно мне!

– Поразить? Я «убить могу интеллектом». Я способна на такое, о чем ты и подозревать не можешь. Тебе не страшно? Ты весьма странен. И методы у тебя необычные.

Смех продолжался, страсти накалялись. И вот-вот разразится буря.

– Нет, не страшно, просто я буду подавлен, что встретил женщину, которая меня превзошла. Приступай.

– К чему? Я никого не хочу превосходить. И не надо себя давить. Ты меня пугаешь. И разве блондинкам необходимо демонстрировать интеллект?! – И тут внезапно остановилась, сменив тембр голоса, перейдя на томный полушепот:

– Я и не стараюсь побить рекорды в интеллекте. Могу лишь поразить нежностью, интеллект одно из того, что меня восхищает в мужчинах. Не хотелось бы становиться наравне с ними в этой силе. Так что, увы, поразительных открытий в сфере интеллектуальных изысков и зигзагов я не смогу тебе предоставить. – И, изобразив серьезное выражение лица с уязвленным чувством достоинства, выплеснула: «И это унизительно участвовать в твоем конкурсе интеллектуалок».

– Ну, тогда, возможно, тебе со мной совершенно неинтересно будет, а девушкам в твоем возрасте больше нравятся те, что с татуировками и горой мышц, с ними куда веселей. Жаль.

– Жаль, что не подхожу?  А-ха-ха-ха! Смешно по поводу айкью. Боишься, что не дотяну до тебя? Но если ты выбираешь женщин по айкью, тогда согласна, тебе больше подойдут женщины в другой возрастной категории, те, что постарше, не там ищешь и себя пытаешься обмануть.

– Ну, это уже чересчур! А кто сказал, что я ищу кого-то? Не я к тебе подсаживался с непристойными предложениями. Но коль разговор обрел подобное русло, я отвечу, хотя и неуверен в том, что подобное занятие может дать хоть какой-то положительный результат. Боюсь, могу впасть вновь в сонливое состояние, из которого я с трудом выкарабкался немногим ранее. Я готов смириться, что она, то есть женщина, может быть и неидеальна, но у нее должны быть мозги, чтобы мне не было скучно, у нее должно быть чувство юмора, чтобы мне не было с ней грустно и утомительно, и она не должна быть занудой, чтобы мой мозг не поразил неизлечимый недуг.

– Замечательно, а теперь представь что ты – это я, и скажи, зачем все это мне сказал? – Здесь она сделала глубокий выдох, и, вскинув руки куда-то в небо, выплеснула:

– Должны, должны. Самовлюбленный писатель! Я скажу тебе так, я безумно красива, я красива, у меня стать, мужчины на меня смотрят, как на произведение искусства, я недоступна (мне так говорят), а у меня душа ребенка, ласковая, нежная, сентиментальная. Я напускаю на себя туман загадочности, ты же понимаешь, загадочная женщина всегда притягивает, а вы, мужчины, примитивные создания. И ты сам зануда, и не знаешь, как с этим бороться, а еще нытик, который ждет, "как карта ляжет".

– Ах, да, красивая, вот  только не могу вспомнить, на какую артистку ты похожа? – С каждым словом, что выплескивали мои уста, мимика моего лица менялась от иронии к негодованию.

– Лишь одной красотой меня не купить. Я просто в восторге от твоих умозаключений! – Процедил я сквозь зубы. Я был сдержан и вежлив, как мог, но внутри все кипело, и готов был обрушить на нее всю свою злость.

Возникла минутная пауза. Мы пристально смотрели друг на друга, сверля взглядами. Я успел заметить, как множество любопытных глаз следили за нами, понимая, что стану объектом сплетен и склок.

– И как, по-твоему, сейчас «ложится карта»?

– Твои перспективы катастрофически тают на глазах.

– Какое облегчение!? Сегодня явно не мой день, и месяц этот, пожалуй, тоже явно не мой.

– Да, ты сделай что-нибудь! Выругайся, в конце концов! И то будет легче. – Это было похоже на игриво-кокетливое издевательство. – Признайся, что я для тебя непокоримая вершина, куда проще с «девушкой для тайных встреч»?! Болезнь мужчин, страдающих манией, что жизнь удалась, и все можно купить.

– Не стоит так переживать за меня. Но это даже становится забавно, тебе нравится вести подобную игру, но будь осторожна, «игра» может обрести облик реальности, приводящей к катастрофе чувственных коллизий. А девушка для тайных встреч – это скучно, а вот необычная девушка, которая могла бы меня поразить, – это, увы?!

– Может быть, тогда тебе нужна гейша?

– О, как пошло! Ты всегда получаешь, что хочешь?

– Я по жизни возьму то, что мне нужно, так или иначе. Ты мне что-то хочешь предложить?

– Помнится, это ты предлагала встретиться!?

– И то верно, но не надо строить предположения, каковы перспективы этой встречи!? На счет перспектив, так никто не может сказать и предугадать, на все воля Божья, ну, я так думаю. А то, что люди встречаются не просто так, в это я верю точно. Ничто в этой жизни не происходит бессмысленно. Если честно за последний год ни с кем не встречалась. И на самом деле, я сама не знаю, насколько мне нужны все эти встречи, хотя понимаю, что надо. Молодая девушка, а сама заслоняю себя от любых отношений, отгораживаясь от внешнего мира.

Томный взгляд, скромно припущенные ресницы никоим образом не могли ввести меня в заблуждение. И я представил, как я шлепаю ее по попе со словами: «Ах, ты лживая, сучка!»

– Переигрываешь! Что ты там говорила про отношения?! Просто поговорить по душам, или как?

– Для того чтобы просто поговорить по душам, у меня друзья есть, так что нет. Но вам, мужчинам, как правило, только женщина-друг не нужна.

– Я так понимаю, что должно быть продолжение?!

– Продолжение общения? Ну, если у меня к тебе возникнет интерес, то, безусловно, захочется продолжения.

– О, Боже! Кажется, я уже где-то это слышал. Видимо, эгоизм, это ваше природное дарование. Почему вы все хотите для себя, но почему никто не говорит, на что сама способна?! Вы сами придумываете себе проблему там, где ее не может быть априори, а потом упиваетесь истеричными воплями. Вместо того, чтобы предложить простоту отношений, эмоции, чувственность?!

Ты сказала, что ищешь общение, и как оно должно выглядеть? В виде скучного пересказа собственного жизнеописания. Вазари зарыдал бы, читая подобное. Вы, женщины, любите героев, или образы героев, или, на худой конец, голубоглазых красавцев. А вот еще, я буду расписывать себя, какой я замечательный, нежный и ласковый, и ты, конечно, в это сразу поверишь, и скажешь: «Да, я же тебя искала всю жизнь!» Нет, не то. Я должен залезть в многотомное издание Энциклопедии, и, вытаскивая оттуда не мной придуманные идеи и темы, блеснуть перед тобой своими познаниями.

– Ах, прости, пожалуйста. Дело даже не в комплиментах, а в самом общении. Видно тебя кто-то очень сильно обидел? Не нужно энциклопедий... Ты мог бы просто рассказать о себе и своем опыте жизни.

– Рассказывать о себе не умею, не люблю, не считаю, что я достиг возраста Мемуаров. – Здесь я усмехнулся. – Хотя, чем я только не занимался в этой жизни: это почти, как из Джека Лондона. Я не хожу по увеселительным заведениям, не катаюсь на роликах и на коньках, не встаю на лыжи, и, вообще, зима наводит на меня тоску. Вижу твое выражение лица. И потом, я о тебе ничего не знаю, кроме того, что ты студентка, с которой я знаком чуть более часа, и какова вероятность, что под маской очаровательной девушки с грудью шестого номера не скрывается расчетливость и прагматичность, целью которой стоит –  получение положительной оценки? А в жизни я насмотрелся: от смешного до тошнотворного.

– Я падаю от смеха. Да, ты отличный манипулятор! Во-первых: не шестого, а пятого; во-вторых: на мне нет маски, я такая, какая есть. Я люблю романтику, но ненавижу сопли, меня сложно обмануть. Я вижу людей насквозь, говорю то, что думаю и всегда правду прямо в лицо, это многим не нравится. Это не всегда хорошо, но такая я! А если я не скажу что-то вслух, то не думайте, что я этого не увидела, но никогда не обижу человека просто так. Я, наверное, слишком критично отношусь ко всему, я привыкла уже к независимости и самостоятельности. Хотя независимость вещь непостоянная. Я очень внимательная, особенно на мелочи, просто я сделаю выводы. Я не буду одной из многих. Я буду только одна. А иначе мне ничего не надо! Возможно, где-то ты улыбнулся, или тихонько хмыкнул, но это – то, «какая я»! Так что, добро пожаловать в мой мир.

– Может, стоит пересмотреть свое отношение к этому миру? От правды мы только разочаровываемся, реальность всегда имеет серые оттенки, лишь окружая себя завесой тайны, ведь ты сама об этом сказала, мы обретаем значимость.

– Беда в том, что я люблю эту правду, как бы это глупо не звучало. Убедить меня в чем-то можно, но сложно. Такая значимость временна, все тайное, рано или поздно, становится явным.

– Зато на какое-то время оказаться во власти иллюзий!         

– Я не подвластна иллюзии!

– Тогда, я полагаю, в нашем диалоге наступил кульминационный момент. И коль так все складывается, расстанемся…

– Как можно расстаться, не встретившись? Но я поняла, ты не собирался роман со мной крутить, так что все нормально, ничего не было, чтобы пропало!

– Конечно, пропало то, что могло быть.

– А приручаются те, кто этого хочет.

- Ты могла бы возглавить движение феминисток! От тебя так и веет протестным. Но жалкие потуги движения феминисток никак не могут предотвратить сексуальные домогательства мужчин. Чем более женщина пытается играть самостоятельную роль, тем более она вызывает желание у мужчин ее порабощения. Все это, конечно, смешно, но до той поры, пока ваши чувства находятся в рамках реального, и стоит вам перешагнуть через грань, вступая в область необъяснимого человеческим разумом, в состояние виртуально-сюрреалистическое, вы подводите себя к историям с кровавым сюжетом.

- О, как закрутил! Тебя не только девушка не поймет, но и здравомыслящего повергнет в исступление.

В возникшей на миг паузе я заметил, как ее лицо стало преображаться, она часто задышала, от чего колебания ее груди напоминали волны прибоя, удары ее сердца отдавали в моих ушах.

– Но рано празднуешь победу. На этот случай я кое-что приберегла, – она перешла на шепот, так присущий заговорщикам. Я занервничал, и в следующее мгновение мои глаза округлились, и ком подкатил к горлу, когда она выложила на стол тот самый журнал.

– Сдается мне, это вы оборонили?! – Глаза хищницы, улыбка дьявола.

Я заерзал на стуле, потом показал ей своим взглядом, что я немного нервничаю, сделал вдох, чтобы что-то сказать, но громко выдохнул, и начал неуверенно:

– Собралась шантажировать меня? Да, надо признать, ты меня сильно схватила за горло. Может, тогда мне стоит предложить тебе дружеские отношения?! Что скажешь, мы можем быть просто друзьями?

– Ты хитрый, с хороших дружеских отношений что-то серьезное и начинается. Возможно, и могли, а ты веришь в такую дружбу, и как ты себе это представляешь? – Она почувствовала подвох и стала смотреть на меня с некоторым подозрением.

И в этот момент, сам не ожидая от себя, я стал смеяться, но тихо, прикрывая рот, чтобы не привлекать внимание любопытствующих.

– Я как-то об этом не думал. Но большей глупости просто и не придумать было.

Она обомлела. Я, как мог, сдерживался, и, запинаясь, продолжал:

– Ведь ко дну вместе пойдем, – теперь удивление отразилось на ее лице, и неуверенным голосом она спросила:

– Я? Каким образом?

– Это журнал проректора.

Еле унимаясь, я рассказал ей про утреннюю встречу. С ее лицом происходили метаморфозы с такой скоростью, что художнику вряд ли удалось бы поймать хоть одно мгновение. Мы смеялись вместе, и на той же ноте продолжали нелепый диалог:

– Не обижайся, я добрый.

– Ха-ха, волшебник что ли?

– Можно и так сказать.

– А можно желание?

– Неужели ты скажешь, пошел прочь? – слезы лились ручьем, она протянула салфетку.

– Ну, зачем же так грубо. Всего на всего –  дождя хочется, волшебник.

– Полагаю, в этом вопросе уместнее было бы обратиться за помощью к Дионе – Богине дождя. Давай так: если завтра хоть чуть-чуть накрапает, мы с тобой встречаемся в семь вечера и идем в ресторан.

– Ты следишь за сводками погоды?

– Нет, честно, просто решил рискнуть.

– Завтра обещают ясную солнечную погоду. – А в голосе нескрываемое разочарование.

– Я поставил на карту возможность нашей встречи. Мы договорились? При одном условии, что ты не будешь применять запрещенные женские уловки.

– Даже не знаю, что и сказать?! А что, если дождь не пойдет? Для тебя все вращается в игровом русле? Без этого никак?!

– Ну, и что же ты притихла?

– Нет, просто думаю, к чему готовиться, что обсуждать при встрече? Обрушил на меня весь поток своего неуемного темперамента. Если честно, я немного в каком-то смятении, как это будет происходить?

– Не надо думать об этом, оставайся собой, иначе встреча бессмысленна.

– Я все равно буду смущаться.

– Это только усилит эмоциональность встречи!

– Хотела спросить тебя, а умение выворачиваться из неловких ситуаций – этому где-то учат?

– Ты, должно быть, умная девочка, ответь сама на этот вопрос, или построй удобную для себя конструкцию.

 

 

***

В холодильнике пусто, на столе сморщенное яблоко и окаменелый пряник, об который можно сломать зубы. Но есть нетронутая бутылка коньяка. Я не большой любитель выпить, но, решив, что умеренная порция спиртного может заглушить голод, я налил себе немного, и подошел к окну. Там есть ответы, в чем замысел Творца, но мне неведомо, следую ли я ему.

Взгляд на письменный стол, в одно мгновение внутренний эмоциональный всплеск, и, превозмогая лень и сомнения, я заслоняю своей тенью чистый лист бумаги.

«В жаркий солнечный день перед нами распахнулись врата церкви, и мы, медленно ступая по мраморному покрытию, подошли к алтарю. Гул, покашливания, шарканья, множество приглашенных и не приглашенных гостей, с цветами и без цветов, с улыбками и с постными выражениями лица, друзья и враги, добропорядочные христиане и полуидиоты, астматики и импотенты, мужчины, завидующие мне, и милые прекрасные женщины, растворяющиеся в шепоте сплетен. Хористки с заспанными глазами, спотыкаясь и роняя ноты, поправляя на груди элемент своего гардероба, находящийся под платьем, занимают свои места; священнослужитель, проведший ночь за пределами стен кельи, вполне возможно, не в молитвах, медленно и тихо взбирается на подиум, весь сконцентрированный на приготовлениях к исполнению обряда, словно это сенсация года.

Церковник, что он себе возомнил, что, скрепляя наши отношения узами брака и благословляя на совокупление, он исполняет божественную миссию. А сам облизывается, рассматривая грудь моей невесты. Его стоило бы кастрировать. Прости меня, Господи, за подобные мысли. Сейчас он скажет: «Поцелуйте, друг друга!» А я должен думать о правилах приличия и, по возможности, сделать это без всякого удовольствия. 

И, конечно же, всюду сующий свой нос и вечно болтающийся под ногами фотограф, ибо все должно быть обставлено так, как если вы, являясь участником похорон собственной свободы, желаете запечатлеть начало разыгрываемой семейной драмы.

«Да!» – произнес я и очнулся. Кто сказал, что эта ночь чем-то примечательна?! Она – всего лишь промежуточное звено между двумя историями: до и после. И, когда вы откроете глаза и увидите ее сладко спящей; с этого момента забудьте, что она будет приносить вам кофе в постель.

Если вы в предвкушении, что я буду пытаться пробуждать в ваших извращенных умах нездоровый интерес к сцене, в которой на надрывающийся голос наслаивается звон хрусталя, напоминающий землетрясение, а высота потолка не поддается геометрическим оценкам, и, кажется, нависает над головой, то я вас разочарую. И скрип кровати, что так будоражит ваши фантазии, - связан не более чем со старостью. Безумство хаоса. Какая чушь, - надо иметь патологическое сознание, чтобы читать подобное.

Не ищите логики, не задавайтесь вопросами, забудьте о рамках приличия и перечеркните все, что вам не нравится, бросьте рукопись в бездну неизвестности, выверните себя наизнанку, смейтесь и плачьте, все это когда-нибудь уйдет, исчезнет и лишь в мечтах останется утро нереализованных возможностей...

Потягиваясь и зевая, она ткнулась мне в плечо и все еще сонным голосом произнесла:

– Дорогой, который час?

Я притворился спящим... И погрузился в видения будущего и прошлого, бесконечного и возможного, параллельного, прерывающегося и пересекающегося, мистического и божественного».

С лестницы послышался стук каблуков. И вздрогнув от скрипа в ожидании чуда, посмотрел в сторону двери с замиранием, за которым осталось прошлое. И представятся мне все те же черты, но несколько мягче, более уверенный взгляд, но все такой же робкий и скромный, и все те же глаза...

*****

Конечно, я сомневался, надо ли вообще идти к психоаналитику, но не долгие колебания определили мой выбор. Удрученный и подавленный я шел по маленьким, одиноким улицам и переулкам в сопровождении своих бредовых мыслей к дому психоаналитика.

Первый раз за последнюю неделю не взял зонт, и вот вам, пожалуйста, пошел дождь. Я был вне себя, ругал все и всех, но как вы понимаете, все бесполезно, бороться с дождем невозможно; капли проникали за ворот сорочки, голову прикрыть было нечем, и, естественно, вскоре я обмок. Признаться, я очень расстроился и почувствовал определенную усталость, стал безразличен к происходящему, тем более, если уж и так мокрый, то лишние капли дождя уже не испортят прически. Будь в то мгновение потоп, возможно, но не с безумной радостью, отдался бы во власть стихии. Благо, что ничто не вечно и наше настроение, подвластное природным катаклизмам.

Я, насладившийся своими фантазиями, медленно возвращался в состояние обывателя, ведь дождь перестал надоедать, да и я, “выпустив пар”, уже с удовольствием грел свою плоть под лучами вышедшего солнца.

«Неужели, он полагает, что подобный пролог может зафиксироваться в сознании?» – спросите Вы.

После такого начала я должен был бы встретить марсианку. Только тем, кто страдает богатым воображением, свойственно думать, что существует некая внутренняя связь между событиями, происходящими в жизни, с банальными явлениями природы. Ну, да, конечно, «выглянуло солнце, и взору предстало неземное создание».

Верно, я разинул рот. Первое, что я заметил, линии ее фантастической талии. То, что делала юбка с ее ногами - это сказка, остальное “воображение поэта”. Она являла собой классический пример женщины, еще не перешагнувшей тот рубеж, после которого затухает чувство возбуждения. Бесспорно, хорошо выглядела, у нее были пушистые длинные волосы, разбросанные по плечам, широкая, чуть выше колен, юбка, которая от быстрой походки, еще и с помощью ветерка, развевалась. Она была на каблуках, что, конечно же, еще более подчеркивало изящность ее фигуры.

На какое-то мгновение я замедлил свое движение, одолеваемый сомнениями.

Она не могла не заметить меня, ведь нас разделяло расстояние в несколько шагов, но она сделала такой вид, как впрочем, все существа, носящие юбки, что она, вроде как, не растрачивается по мелочам, или, возможно, она настолько хороша, что может позволить себе не обращать внимание на такого, как я. Вы думаете, я возмутился? Да, у меня студентки молоденькие. Ну, разве что, может быть, на какую-то долю секунды было задето мое самолюбие. Да, бросьте, я не кинулся за ней вдогонку, сломя голову, хотя и заметил, что она, то и дело, оборачивалась, кокетливо улыбаясь и нагло покачивая округлыми бедрами.

«Да, она никак флиртует!?»

Но в поле зрения показался дом, в котором жил и практиковал психоаналитик, и я счел, что меня ждет куда более важное дело. В голове пронеслась еще пара несущественных мыслей, которые я и забыть-то не мог, потому что мне не удалось их сформулировать.

Я опоздал к психоаналитику немногим более десяти минут. Он встретил меня любезно, будто мы с ним знакомы целую вечность, предложил выпить, но я вежливо отказался. Поклон, поклон, дружелюбные, вымученные улыбки, но обошлось без вздохов и приседаний. Так мы успели расшаркаться друг перед другом. Раздался телефонный звонок. Психолог взял трубку, он как-то весь вытянулся, на лице появилось некое выражение подобострастия, отчего я сделал вывод, что на том конце «провода» значимая для него персона.

«Нет, это невозможно, у меня назначена сейчас пациентка, поэтому смогу не раньше, чем через…», – здесь он запнулся, высчитывая время, или просто набивал себе цену, – «…два часа». В течение следующей минуты с мимикой его лица  происходили странные вещи: от нервного тика до изумления, от беспокойства до блаженной самовлюбленности, и, наконец, лицо преобразилось, изображая восторженное удовольствие.

«Ну, это совсем меняет дело, сейчас я что-нибудь придумаю», – и покосился в мою сторону, продолжая слушать благостные для него звуки и кивая головой, что вот-вот он замурлычит.

– Ну, вот все чудесным образом и разрешилось! – Воскликнул он, хлопнув ладонями лишь единожды. – Это не сложно для человека с твоим складом ума, и ты быстро свыкнешься с ситуацией.

Я выражал недоумение, холодок нервозности пробежал по телу, и напрягся в ожидании шокирующего заявления.

– Она – среднестатистическая истеричка, правда, я ее еще не видел, диагноз ясен по телефонному разговору, в общем, женщина на грани срыва. Ей лишь нужно высказаться, выплеснуть эмоции, снять груз травмированного самолюбия. К тому же полезный опыт для твоей ненаписанной книги. И ты мне ничего не будешь должен, гонорар можешь оставить себе.

И пока я соображал, что происходит, что я должен буду сделать, он несся по лестничной площадке, перепрыгивая через две ступеньки, выкрикивая:

«Не забудь спросить у нее про ее детство, она проникнется  к тебе! И смени выражение лица, от него веет сантехникой. Удачи!»

Я остался один в незнакомой квартире, охваченный паникой и страхом нелепого будущего.

«Я вообще не знаю, с чего начинать?! Конечно, я спрошу: «У тебя давно не было секса?» Что за бред! Да, она вцепиться в меня своими коготками и, брызжа слюной, будет вопить: «Если ты, как и многие мужчины, мне про «это» будешь морочить голову,  то закончим наш разговор!»

«Ах, да, она на грани нервного срыва! Гимн женщине! Она подавлена! Что я скажу ей? Что-то утешающее?! Но, может, ей это и не нужно? «Хм-м, бога ради, простите. Но право, ведь это смешно. Нет-нет, понимаю, так сложились звезды, это всего лишь случайная цепь мистификаций. Но неужели нет другого выхода!? Не знаю, не знаю, что вам сказать, ну что-нибудь такое теплое и доброе. Возможно, слова излишни. Не отчаивайтесь, вся жизнь еще впереди, к вам вернутся мирские желания, вы еще будете радоваться, смеяться и даже любить. Стремление обрести себя зависит только от тебя и твоей воли, а не от доктора. Но, тем не менее, поверьте, я глубоко тронут вашей печальной судьбой; мне понятна боль вашей изможденной души и потому не могу быть безучастным к вам; и у меня возникает огромное желание помочь такому беззащитному и слабому созданию». И она, это милое дитя, ответит томным голосом: «Я благодарна вам за искренность и изысканность ваших выражений и проникнута вашей заботой обо мне, но я не слаба, как может показаться».

Я даже вспомнил строки из своего произведения, которое так и назвал: "Женщина на грани нервного срыва". Хотя признаюсь, что получил нелестное замечание от одного критика, что это стихотворение – "в стол".

 

Нет, Тебе не уйти так легко,

Ведь это еще не финал.

Мои слезы польются рекой,

Ты мне сердце разбил, ты со мною играл.

 

Ты всего лишь, как раненый зверь,

Изнемогая от боли,

Будешь стучаться в закрытую дверь,

О предательстве вспомнишь в той роли.

 

Но в дождь, и снег, и в жару,

И в ожидании света в окне –

Сожаление придет – лишь, когда я умру

Ты будешь страдать один в тишине.

 

И не удастся проститься со мной,

Ждет тебя участь иная,

Ведь сюжет был бы слишком простой,

Жаль, мы пишем его, не меняя.

 

Слишком поздно проснется совесть,

И утолишь свою жажду,

Не законченной будет повесть,

И не узнать, что получит каждый.

 

«Кто победил в той схватке?»

В твоем сне я об этом спрошу,

Твой ответ будет краткий:

«Прости, он равен грошу!»

 

Звонок в дверь застал меня в состоянии бессмысленных рассуждений о женщинах вообще, и о ней, пытаясь представить, кто она, и с фужером, наполненным виски, с помощью которого я пытался обрести уверенность. «От него не убудет. Ведь я оказываю ему огромную услугу!»  Я набрал в легкие воздух, сердце колотилось так, что я его слышал. Я слегка приоткрыл дверь и выглянул в образовавшуюся щель. И будто меня облили ледяной водой: «Так это та особа, что кружила недалеко от площади. Божье провидение! Что я не поплелся за ней вдогонку».

– Что у вас такие глаза, будто призрака увидели?!

Оттолкнув меня, она пронеслась мимо с опущенным лицом, прошлась по комнате, и, увидев диван, немедленно расположилась в нем.

– Сразу хочу предупредить, я совершенно нормальная!

– Конечно. – Произнес я, заикаясь, и следуя за ней.

– Что за нотки сомнения?! И вообще, я не собиралась приходить, если кто-нибудь узнает, точно сочтут меня за умалишенную. Меня подруга уговорила, кстати, сучка редкостная. Материалист жуткий, была бы при "совке", добилась бы высокого чина в партии, раздвигая ноги каждый день, а так любит поразмышлять о судьбах мира, о душе, о бесконечности вселенной и многом-многом другом. Двери добродетелей и любви лишь приоткрыты слегка, двери пороков распахнуты настежь.

Она сделала паузу, я молчал, давая ей возможность собраться с мыслями.

– У меня душа болит. Так ты сможешь вылечить мне ее, доктор?

Не знаю, что меня больше смущало, обращение «доктор», вся ложность и абсурдность ситуации, или ее почти вопль о помощи. Я начал осторожно, пытаясь придать тембру своего голоса чувство доверия, правда, все еще растягивая слова из-за неуверенности.

– Для того, чтобы вылечить душу, нужно довериться. Если ты расскажешь, что тебя тревожит, мы попробуем вместе в этом разобраться. Я не просто так говорю "вместе", потому что доктор, – здесь проглотил слюну, – в одиночку со своими советами – бесполезное дело.

– Ой, давай, давай! Ты прямо подарок! Аха-ха!!

– А почему подарок? – Я немного встрепенулся, уже немного вживаясь в роль.

– Ты не знаешь, это же из вашей психологии, что мужчин можно разделить на четыре типа: хозяин, воин, авантюрист и, так называемый, подарок? Так вот, из этих типов мне бы больше подошел хозяин.

Она говорила, смотря мне в глаза, потом отвернулась и продолжала:

– А врачей я боюсь, боюсь крови, операций, просто до паники и ужаса, до обморочного состояния, а ты прямо воплощение всех моих страхов. Вот и говорю, что подарок.

– Все-таки, надо признать, что мой прием отличается от той медицины, что наводит на тебя такой ужас.

– Все равно, жутко не люблю врачей, до скрежетания зубов и подергиваний глазом. Начну с того, что в основе лежит комплекс – маниакальная боязнь врачей. Я долгое время страдала из-за несовершенства своей улыбки, все эти приспособления для зубов наводили на меня дикий ужас, но другого выхода для совершенства внешности в моем случае, к сожалению, не было. А поход к гинекологу – это какой-то унизительный кошмар. Я добрых врачей еще не встречала, после посещения морга как-то не очень себя чувствовала, но люди, которые там работают такие все бодренькие.

Да, и потом, не верю я вам. Знаю я вас, психологов, сами в своей жизни разобраться не можете, а тем более в чужой. Но я – это еще не самое худшее. У меня столько знакомых с такими проблемами в голове, что ты даже не представляешь, а лучшая подруга, – здесь она выдавила глухой смех, слегка похрюкивая, –  это вообще находка для психолога. Подруга говорит на одни и те же темы, она зациклена на своей внешности, живот убрать, грудь увеличить, губы накачать. Но ведь вы, мужчины, оцениваете женщину по размеру ее груди, а что спрятано под ней, вы понимаете позже.

И, да, вчера я была в бешенстве, когда, уставшая, вернулась домой с увесистой сумкой произведенных покупок, в надежде, что ничто не помешает мне провести спокойно вечер. Но войдя в подъезд, я увидела надпись на лифте, которая вежливо гласила, что он неисправен, а консьерж был пьян настолько, что принял меня за свою старуху, и я впала в такое отчаяние, что мне, хрупкой женщине, придется нести эту тяжесть на тринадцатый этаж, что я зарыдала.

Она сделала паузу, тяжело вздохнув, потом справившись со своими чувствами и успокоившись, продолжала:

– А еще я решила поменять сферу деятельности. Ведь вы, доктора, рекомендуете, что каждые три года надо менять работу. Меня не пугает начать свою карьеру с чистого листа, я прекрасно понимаю, что сразу же то, что у меня было, я не получу.  Нужно исправлять ошибки последнего года жизни...

– И как успехи?

– Смотря в чем, в саморазрушении – невиданные темпы и результаты, в остальном, наблюдается нехватка положительных эмоций. Язык обожгла – это можно считать достижением? Ну, а если серьезно, по жизни каждый день достигаем чего-то, но все же...

– А чем ты занимаешься?

– В данный момент, или вообще по жизни?

– Вообще.

– Ну, если ты доктор, – взглянув на меня исподлобья, с нотками сомнения, произнесла она, – то должен понимать, чем люди по жизни в большинстве своем занимаются. Большинство просто прожигают время, отпущенное им, бездарно прожигают, не думая ни о чем. Я отношусь к этому стаду баранов, не собираюсь делать великих открытий, менять мир и прочее. Я просто работаю ради хлеба, учусь и отдыхаю, как могу, с друзьями, или без них, выезжаю, когда есть возможность на природу и так далее. Просто сейчас появилось много свободного времени: одни отношения заканчиваются, нужны другие, все как у всех. Ищу, в кого бы влюбиться, не сразу, конечно, чтобы чувства созрели, время надо... Так что, да, так уж случилось, что на данный момент, я одна. Сразу отвечаю на вопрос, который ты мне, наверняка, задашь. Думаю, может, найдется то, что мне нужно, хотя бы общение, которое бы радовало меня, искренние отношения. Мне нужен такой человек – друг!

Сегодня утром, проснувшись, я боялась открыть глаза и убедиться, что прошли годы, и меня накрыла атмосфера безысходности, которая приводит к желанию фатального исхода, а сегодня нечем себя занять, вот и думаю, что кто-нибудь предложит программу интересную, чтобы не оставаться со своими мыслями наедине. А если честно, я вообще не знаю, что я тут делаю, вся пронизанная страхами, что ты прознаешь обо всех моих тайных желаниях, и это останется в моих воспоминаниях. А ты?

Здесь она посмотрела на меня кокетливо-сверлящим взглядом:

– А что я? – Я театрально выразил недоумение, чтобы не скатиться в русло   экзистенциальных откровений, навеянных ее переживаниями, и смог удержать тему. – Что не так с прошлой работой?

– Ладно, расслабься. Я иногда шалю, – и здесь она издала вздох то ли сожаления, то ли облегчения.

– Я это понял сразу, но у шалостей тоже должен быть предел!

– Да, мне от этих пределов ни холодно, ни жарко. Жизнь многогранна, как хочу, так и думаю, так и желаю, а до чужих ограниченностей нет дела.

– Я позволю себе заметить, что в твоих, отрицательно окрашенных эмоциях – явное проявление скрытой враждебности.

– Если есть враждебность, значит, был стимул. Сама пока не могу разобраться, и меня это пугает, потому что это уже становиться явным для окружающих. Скорее, безответная любовь, знаешь такое? Не дай Бог! Это больше разочарования ожиданий, вызвавшие чувство жалости к себе.

– Хочешь, чтобы я тебе помог? Расскажешь, что случилось?

– Может быть!? Я думаю, что я сама справлюсь. Я надеюсь, что это больше физиология. Просто я сейчас бросаю курить, или просто очередное проявление хронического заболевания.

– Какого заболевания?

– Моего, а его прямо так вот надо расписывать? Ведь даже если мне особо не до него, то уж кому-то постороннему точно до этого нет дела.

– Однако, какая ты вспыльчивая. Хотел спросить, как ты справляешься со своими эмоциями?

Но на языке так и вертелось: «Да, я бы сравнил тебя с торнадо, все разрушающей на своем пути».

– Скажи еще, что с таким темпераментом жить нельзя – все вешаться пора.

– Да, нет же, это здорово!

– Спасибо утешил.

– Ты – "амазонка"?

– То есть, я не совсем поняла?!

– Этот тип женщин называются "амазонки", это из мифологии, они готовы ополчиться против мужчин, провозглашая свое высокое положение над мужчинами.

– Чувствую, именно такое впечатление я произвожу. Да, есть качества, присущие мне – я сильная, самостоятельная, целеустремленная, но в отношении мужчин я мудра.

– Я имею ввиду другое, ты – охотница за мужскими головами?

– Головами? – повторила она вслед за мной и усилием воли пыталась сконцентрироваться на моем вопросе, и, наконец, радость отразилась на ее лице от прозрения, – Я поняла тебя, думаю, теперь мои ценности несколько другие. Становится неинтересным, если нет чувств. Что ты мне такое пытаешься навязать? Я люблю мужчин, открыться не могу, боюсь, снова плюнут мне в душу.

Здесь мы оба замолчали: она смотрела в потолок, я куда-то в окно. За окном темнело, и комната погружалась во мрак. Я сделал вдох и произносил со знанием мудреца.

– Могу только посочувствовать. Может, ты выбираешь неправильный вектор в отношениях с мужчинами.

– А какой правильный? Это все сложно, что для тебя важно в отношениях с женщиной?

Вот только этого мне не хватало, чтобы она задавала мне вопросы.

– Ну, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня.

– Да, я не спорю, но разве тебе интересно знать чужие тревоги?

– Ты меня ставишь в тупик. Ну, во-первых, так сложилось по жизни, что приходится заниматься чужими проблемами, – тут я не врал, я всегда был беспомощным, когда дело касалось меня, – я же за это еще и деньги получаю, – я сделал паузу  и произнес неуверенно, пряча свой взгляд, чтобы не сталкиваться с ее глазами. – Получу. А во-вторых, занимаясь чужими проблемами, забываешь о собственных.

– А о каких собственных проблемах ты хочешь забыть? Может, и я тебе на что-нибудь сгожусь?

– Все может быть!? – и в голове промелькнула пошлая мысль.

– Тогда расскажи, а то я стесняюсь задавать напрямую вопросы. Лучше ты сам. Ты же знаешь, какие мы, женщины любопытные. Начну спрашивать, что не нужно и т. д.

– Но вернемся все-таки к тебе. Что запомнилось в твоей жизни? Нет, не так. Что ты помнишь из детства?

Вновь молчание, я не мешал ей предаться воспоминаниям. По ее щеке медленно скатывала слеза.

– В детстве, после дождя, мы сидели на подоконнике, у открытого окна на третьем этаже и пускали мыльные пузыри из свернутой в трубку газеты на головы прохожим и ждали бабушку, когда она вернется с очередной своей пригородной поездки. Как я хочу туда обратно.

Вы, доктора, желание вернуться в детство называете признаком депрессии, но это неправда, как правило, для человека период детства – это самое настоящее и незыблемое, искреннее и светлое, даже, если так было не всегда.

– О, об этом есть целая глава в моей книге, расскажи о своем детстве. «Зачем я это вообще сказал, нет ничего у меня о детстве. Хочу показаться значимым в ее глазах? Она же больная!»

– Оно делилось на две половины: до семи лет, и позже. Мои родители развелись, когда мне было семь, я выросла без отца при живом отце, отчим пришел почти сразу, но так мне отцом и не стал. Я до сих пор обращаюсь к нему на Вы. Мама заболела, и меня вышвырнули жить к бабушке. Так что я росла с бабушкой.

– Продолжай.

– А собственно нечего продолжать, до десяти лет я переходила из дома к дому, а после окончательно поселилась у нее. У нее был неврит тройничного нерва, отсюда все проблемы. Там все было, и зубы, и простуда, и как сказали, родовая травма. А брат остался с мамой. У мамы с бабушкой были очень сложные отношения.

– Но почему тебя к бабушке?

– Брат с бабушкой не ужились, а я смогла.

– Ты злишься на нее?

– Нет, не за это, не знаю, это долгая история, и я не хочу об этом вспоминать и ворошить прошлое. Для моей мамы матерью была моя прабабушка – бабушкина мама, а для меня получилось также, когда мне было двадцать два, она умерла, и мое солнце умерло вместе с ней.

– Ты видишься с отцом?

– Редко у него другая семья

– Он помогал тебе?

– Шоколадка на Рождество, если, конечно, это можно назвать помощью. Но это понимаешь позже

– Ты была дружна с братом, и как складываются ваши отношения сейчас?

– Он сейчас в другой стране, я его лет пять не видела. Все, больше не хочу об этом. Мне неприятно.

– Но ведь когда-то это нужно было сделать?!

– Что? Рассказать? И что тебе это дало? Я нормально отношусь к моему детству. Мы дети из прошлого, когда все разваливалось, кто-то успевал, приобретал, а, в общем и целом, трещины были везде,  все было, как было, бабушка дала мне многое, я ее очень любила, а помочь не смогла, она умерла от сепсиса. Гангрена, атеросклероз… Я как могла, тянула и тянула три года, а в итоге только продлевала ее мучения.

История с бабушкой мне что-то напомнило, где-то я уже это слышал, или все они похожи друг на друга. Я решил сменить тему.

– И все-таки, сдается мне, что есть другие причины в твоих внутренних переживаниях!? Это как-то связано с мужчиной?

– Да, каждый случай моей жизни связан с мужчиной. Мне приятно, когда мужчина решает познакомиться, то совершает необычные поступки. Например, был случай, когда мужчина хотел познакомиться, я отказалась, он не растерялся и на машине ехал рядом со мной и все же продолжал беседу. Выглядело это, как выгул собачки. Меня это покорило. Да, зачем далеко ходить, мне кажется, со мной сегодня хотел познакомиться мужчина. Чего он испугался? Я не понимаю мужчин. В последнее время мне просто не везет, я стала задумываться, что, может, действительно, что-то не так со мной, потом, правда, передумала.

Она остановилась, и это дало мне возможность напомнить о себе:

– Давай попробуем определить философию ваших интересов.

Она сосредоточенно сдвинула брови, явно не понимая, о чем идет речь.

– Я предполагаю, что расхождения начинаются уже с половой принадлежности, – у нее задергалась правая бровь, что было явным признаком, что она запуталась.

– Это понятно, но тот, который из противоположного пола, кроме озвученных тобой критериев... какой в твоих фантазиях?

– Ты сейчас про какие именно фантазии?!

– Видишь ли, маленькие девочки мечтают о принце, это детские фантазии, через какое-то определенное время, сталкиваясь с реальностью, образ мужчины меняется. Ты понимаешь, о чем я?

– Открою тебе тайну, что с определенного момента меняется не образ мужчины – мы всегда ждем принцев, а философия и мораль жизни, когда понимаешь, что уже нет времени ждать.

– Ты прелесть! – Сказал, и сразу пожалел об этом, потому что понял, что эта фраза совершенно противоречит принципу сеанса.

– Я-то, да, я такая!

Но она вновь переключилась на свой рассказ:

– Да, рассталась я недавно. Хотя и роман-то длился несколько месяцев. Это был необузданный порыв страсти. Он не самый положительный герой, мот и прожигатель жизни, я бы назвала его человек-перфоманс, но я почувствовала вкус жизни. Я влюбилась так, что всю отдала себя, полностью открывшись, беззащитная.

Я – не исключение из тех людей, кто сталкивается с разным отношением в разных обстоятельствах, но это проза жизни. Жизнь – это, как открытый бой, в котором нет защиты, и никого, кто мог научить, защищаться от кого бы то ни было, даже от себя самой. Я не знаю, что такое - любовь, но как только начинаешь задумываться над этим, неизбежно погружаешься в бездну непредсказуемого, это всплеск необузданных эмоций, когда подпускаешь слишком близко, тогда есть возможность удара прямо в сердце, да, я  знаю, но я иду по ощущениям, а потом сожалею о безумных глупых поступках. Сейчас понимаю, что он не был мне близок по духу, скорее нет, но это был способ привнести в свою жизнь что-то новое, словом, очередная авантюра.

Она резко замолчала, будто предаваясь воспоминаниям, но, заблудившись там, обратила свой взгляд в мою сторону, «моля о помощи».

– Что же случилось с тем мужчиной, если возникли чувства? И я, так полагаю, у вас была близость?

– Я так и знала, конечно, все вращается вокруг темы секса. А я уж боялась, что не спросишь?!

 «Ну, вот меня дернуло! Что я такое несу!? Я же сам себя предостерегал».

Она развернулась всем свом корпусом на диване и посмотрела на меня в упор недоумевающими глазами.

– А чего так разволновался-то? Да, был. Ты считаешь, что заниматься этим плохо? У нас это произошло все на первом же свидании, – она запнулась, – в машине, – я не могу сказать, что мне понравилось, если честно, то и любовник он не очень, скажем так, никак. Он мне как-то сказал, что, если этим заниматься каждый день, то быстро надоест, такое впечатление у меня сложилось, что он ему не очень нужен, хотя говорил, что любит этим заниматься, прости за такие откровенности.

Говорил, что я все копаю, как крот, и тороплю события. Да, и с его стороны всегда была недосказанность, а я люблю определенность. В квартиру к себе не приглашал, говорил, что был печальный опыт с девушкой, теперь только, когда будут серьезные отношения, поэтому наши встречи происходили в отеле. Я тогда и заподозрила, что...

Но я опередил ее.

– Так вот оно, что, он женат! – я так увлекся, что вовсе позабыл о сеансе. Я произнес это почти шепотом, слегка наклонившись вперед.

– Я тоже так думала, но он все отрицал, я спрашивала, а если я ему следы оставлю когтями, он нормально отреагировал. Но однажды я позвонила ему, и мне ответил женский голос, меня все это позабавило, конечно. А сейчас, когда мы с ним не общаемся, я вдруг узнала, что он крутит роман с моей подругой.

Я вскочил с кресла и, пытаясь справиться с нервным возбуждением, «забегал» по комнате.

– Да, ты! Как ты не могла предположить?! Да, он просто игрок какой-то, который коллекционирует количество "разбитых сердец", теперь ты у него в блокноте, как очередная победа. – Это был вопль сопереживания, почти театральный, без тени фальши.

Она трясущейся рукой выхватила сигарету и, не спрашивая разрешения, закурила. Я сделал то же самое, и сделал даже нечто большее в своих желаниях, налив себе порцию виски, и мгновенно отправил содержимое бокала в свой желудок, при этом почувствовав, что преображаюсь в огнедышащего дракона.

– Слушай, ты можешь сесть и не маячить у меня тут перед глазами? Тогда мне не казалось, что он так играл, хотя в чужую голову не залезешь, просто ты многое не знаешь.

– Тебя что-то злит? Что тебе мешает забыть его?

– Я его просила быть честным, так как для меня это очень важно в отношениях, и секс с ним не нравился. Вот еще вспомнила, я у него как-то спросила, какой у него автомобиль, он так остро воспринял мой вопрос, что это я оцениваю мужчин по его автомобилю. А что такого страшного, я даже стала извиняться. И хоть он говорил, что совсем не обиделся, я-то видела, как у него лицо перекосилось.

– А ты действительно оцениваешь характер мужчины по автомобилю? – Меня это тоже удивило.

– Я больше оцениваю реакцию мужчины на этот вопрос! Скорее, по тому, как он водит, ну, и сама модель тоже говорит о жизни мужчины!

Вдруг она нахмурила брови, что-то судорожно шевеля в своей голове:

– У меня такое ощущение, что я тебя знаю, где-то видела?!

Я весь напрягся, жар мгновенно охватил все тело.

– Это называется déjà vu, кажется, так?!

– Нет, это что-то другое, – она прищурила глаза, пристально рассматривая меня с головы до ног. У меня было ощущение, что она раздевает меня.

– И что же это? – с дрожью в голосе произнес я.

– Интуиция подсказывает, что в чем-то подвох. И вообще с чего такой интерес к моей личности, интересно? Так все подробно расспрашиваешь?! Все равно, не хочу быть, как на допросе. Ведь я как-то не очень люблю о себе распространяться, только, когда сама сочту нужным.

– Боже упаси! О чем ты? Какой допрос? Над тобой устраивать экзерсисы не собирался. Я хотел искренне проявить участие.

– Спасибо, не надо. Экзерсисы – это типа опыты, означает?

– Не буду, но, кажется мне, что тебе нравится, что с тобой знакомятся, и так ты повышаешь степень своей самооценки.

– Банально!

– Но факт!

– Нет, это не так, мне достаточно внимания в жизни!

– Конечно, не сомневаюсь. Когда женщина расстается, у нее происходит некоторый психологический срыв, приводящий к нарушению адекватности восприятия реального мира, она задает себе вопрос: "Что во мне не так?" Сама ответить на этот вопрос не может, потому что она субъективна по отношению к себе. Она ждет ответов от других мужчин, в поисках неразборчивых знакомств. И вот здесь-то и кроется корень зла! Она и рада потешить свое самолюбие, но она не поверит тем, кто явно лебезит и расшаркивается перед ней в дифирамбах, хотя это и льстит ее самолюбию. Но как только находится мужчина, который "направляет на нее холодный отрезвляющий душ", она проявляет чувство негодования и возмущения, называя его эгоистом, в лучшем случае.

– Ха-ха! В жизни мы сдержаны и учтивы, и не позволяем себе вести развязано!

– Согласись, цепочка неожиданных событий создает благоприятную атмосферу, симпатия возникает спонтанно, и из нее и следует само взаимодействие. Но зрение опережает представление о человеке, ты можешь скорчить горькую мину и произнести: "Ой! Это не мой типаж!»

– Ах! Я думаю, дело совсем не в типажах! Дело в том, цепляет тебя человек или нет, тем более, мужчина может добиться женщину, если у нее хоть однажды, хоть на долю секунды промелькнула мысль о желании быть совращенной им, и ей не стало противно!

– Может, поэтому вы, женщины, в силу своих эмоциональных пристрастий так часто ошибаетесь!?

– Да я согласна, я где-то упертая, но человека невозможно понять, иногда целой жизни мало, а ты решил, что понял меня за те ничтожные минуты, что я здесь?! Да, и не считаю я себя мудрой женщиной, я такая, какая есть, и меня можно либо принимать, либо нет. Я знаю, если я хочу найти хорошего доброго человека, и от меня люди должны чувствовать искреннюю доброту и нежность. Именно потому, что мы живем в мегаполисе, нас окружает огромное количество людей, задача найти своего человечка и сложна и проста. Сложно, тяжело – очень много людей, нужно почувствовать он, или нет; легко и просто – если что-то не нравится на уровне подсознания, сразу – нет, время терять не нужно!!! Выбор-то огромен!!! Мой кодекс знакомства: мужчина должен заинтересовать, быть честным, заведомо обоюдная симпатия и наши цели знакомства должны совпадать. После этого я считаю возможным поднимать вопрос о встрече. Хотелось бы, конечно, иметь минимальное представление о человеке, с которым собираешься встретиться. Образ, его интересы, его намерения, и отсутствие страшных заболеваний. Не важно, обладает ли он аналитическим складом ума, но имеет значение, какие нравственные качества в нем. И, конечно, этап ухаживания. И, не зная, какой он человек, мы лишь, используя свою бурную фантазию, строим догадки и домыслы на интуиции.

Для меня мужчина должен вызывать интерес не сиюминутный, не одноразовое совокупление. Возможно, где-то есть достойные мужчины, я не увидела, не почувствовала и пока не встретила того, что должно быть между мужчиной и женщиной, мне это важно. И это не зависит ни от возраста, ни от опыта, ни от уверенности, ни от каких бы то ни было других качеств. Просто человек бывает свой и не свой, пусть глупо прозвучат мои слова, но все же, отношения строятся на каком-то подсознательном уровне изначально, ведь никогда не можешь сказать, что именно ты нашел в определенном человеке. Я не могу понять вас, мужчин, вы не можете обойтись без экзотики. Каждая очередная женщина для вас диковинка. Что мужчины хотят найти в другой женщине!? Вас не устраивают успевшие наскучить, повторяющиеся изо дня в день, ласки предшественницы, вам подавайте нечто новое, нераскрытое, непонятое. Все оттого, что вы горите в пламени страсти. Страсть - явление мимолетное, она угасает. Любовь же - чувство, которое случается с человеком единожды, ибо пламя любви сжигает дотла.

- В этих нападках на мужчин, что они не способны любить, а лишь «гореть страстью», сквозит женской амбициозностью. Но, видишь ли, в жизни часто доминируют "глаголы". Глагол определяет конкретность, некое действие, от чего мы так устаем. Любовь, мне думается, понятие иррациональное, но и в ней присутствует масса глаголов. Может, потому она проходит!

– Да, так уж мы устроены, все мы хотим найти сильного человека, с которым могли бы обрести блаженство, подчиняя его себе. Спроси у женщин, что они хотят, и все в один голос произнесут, что крепкое мужское плечо, но со звуками душевности и красками романтизма. В общем-то, все просто. Любить и быть любимой! Ты не согласен со мной?

– Может, стоит жить реалиями, а не находиться под властью образов и фантазий, боясь разочарований?!

– Ты прав, я создаю фантазии, потому что без фантазии нет искры. Я люблю людей в своих фантазиях. Да, я фантазерка и мечтательница, и мне это не на пользу, жизнь и так несладкая, если еще и не мечтать, то совсем как-то грустно. Но и то правда, что жить иллюзиями, обманываться я просто устала, а лучше жить реалисткой, понимаешь?!

– Но для встречи должно все сойтись: нужное время в нужном месте, и чтобы звезды благоволили.

– А как же это понять, что время нужное и место подходящее? Я симпатичная, адекватная женщина, которая безумно любит этот сумасшедший мир, во всех его проявлениях. Никто не может знать женщин ни хорошо, ни плохо, нас вообще нельзя до конца знать.

– Сигналы, что посылает нам жизнь, скрыты от нашего взора, и не способные отличить добродетель от пороков, мы проваливаемся в бездну экзистенциальных рассуждений, отдавая предпочтение нашей эмоциональной природе, не зная, что может свершиться в этой жизни?

– Мы все умрем, что произойдет на отрезке между рождением и смертью зависит от нас. Я не знаю, что произойдет в моей жизни, но догадываюсь, а еще планирую и мечтаю.

Здесь я задумался, я был уже на грани, исчерпав запас своих вопросов. Психоаналитический сеанс превращался в заурядную беседу между мужчиной и женщиной без видимых приоритетов главенства положения.

– А ты пытаешься заводить собеседника в диалог, втягивать его в разные темы? Спрашивай, что он читает, какое кино любит, какую музыку.

– То есть я должна проверку устраивать и делать выводы врет или нет мужчина? Разве можно делать выводы на основании того, что он читает и предпочитает! Прикрытый маской лжи, в стремлении выглядеть значимым, он и так будет стараться подать себя с лучшей стороны, в чем легко убедить мою доверчивую натуру, но такая значимость временна, все тайное, рано или поздно, становится явным.

Поняв, что выбрал неудачное направление, я решил исправить положение, возвращаясь к неоконченной теме:

– Возможно, полигамность мужчины, – есть реализация его скрытых мотивов животного начала в завоевании мира. Задача женщины вызвать у него восхищение.

– Зачем пустое его восхищение?! Делом надо доказывать, а не вздохами. – Она поморщилась и посмотрела на меня в упор. – Ты хочешь сказать, что женщина лишь объект завоевания, и, играя роль неприступности, она подогревает интерес? Как непрочитанная книга?

– Увы, и здесь есть свои подводные рифы, если книга оказалась сложной, зачем тратить время на ее прочтение, можно обратить свое внимание на другие книги. Наполеону не удалось одолеть Египет, столкнувшись с непреодолимыми препятствиями, он впоследствии завоевал почти всю Европу.

– О, нет, мой мозг отказывается воспринимать подобные аналогии. Хорошо, тогда у меня вопрос: «Что, по-твоему, больше всего нужно женщине: защита, нежность, внимание, взаимопонимание?»

– Женщине нужно все и сразу, в этом ваша беда, если чего-то будет не хватать, она сбежит.

– Мне нравится такой ответ.

– Ха! Есть одно "но". Женщина в силу своих чрезмерных притязаний и непомерной требовательности к мужчинам доводит свои желания до фанатизма, а это может утомить.

– Утомляют не желания, а невозможность их реализации. Но, и, то верно, что хочу, конечно, все и сразу, я знаю это, я знаю все свои недостатки! И я борюсь с ними, с недостатками и жду, что вот-вот все по-другому будет, а нет, не бывает, одни пустые слова. Так хочется иногда поныть. И что ты называешь занудством? И кстати, а твои женщины постоянно требовали подтверждения любви?

Я не ответил, и по моему выражению лица она почему-то сделала самостоятельные выводы.

– Значит, они ее не чувствовали? Или тебе попадаются все время женщины с комплексом неполноценности?

– Хочешь сказать, что ты самодостаточна?

– Не во всем, конечно. Считаю, что над собой надо работать всегда. Я живой человек и у меня есть свои тайны. И все-таки ты какой-то придуманный доктор. Может, ты в своих мыслях настолько ушел в работу, что давно ее не обнимал и не говорил, что любишь, а она, не дождавшись проявления чувств от тебя, сама подошла и задала вопрос. Это так не просто, бывают разные моменты и ситуации, разные интонации и намерения, мало ли, как она подошла, и какую она преследовала цель, может, просто захотелось нежности. Да, я знаю, что если хочу, чтобы мужчина приносил деньги в дом, то должна буду смириться с тем, что его часто не будет рядом со мной, но это очень сложно.

Но позволь, как ты узнаешь, выносит она мозг, или нет, пока не попробуешь с ней пожить? Я знаю случаи, когда после свадьбы женщины становились еще теми стервами, а до этого сущий ангел.

– Я научился распознавать женщин, ведь есть моя интуиция, основанная на опыте, – я ответил быстро, не задумываясь.

Она засмеялась:

– Ох, какое наивное заблуждение! Спустись, далеко взгромоздился!

В ответ я лишь поморщился.

– А ты считаешь себя вспыльчивой?

– Не наблюдала за собой такого. Это не про меня!

– Какое значение ты придаешь внешности мужчины?

– Внешность для меня занимает не последнее место. Но точно знаю, что я не отношусь к персонажу сказки "Красавица и Чудовище".

– Но бытует представление, чем хуже мужчина, тем более подчеркивается красота женщины.

– У мужчины должны быть куда более другие приоритеты, как беспокоиться о собственной внешности. Мужчина не должен быть красивым, но в нем должна быть харизма, стержень, сила, ум, обаяние. А лучшего всего, если это будет какой-нибудь человек власти?! Ответ обосновать?

– Попробуй.

– Должность обязывает к уму, целеустремленности и внешнему виду, иначе там не окажешься, выдержке и харизме, иначе не удержишься, коммуникабельности и умению общаться. Это то, что мне как женщине импонирует.

– Я не могу полностью с тобой согласиться. Быть во власти совсем не означает быть умным. Как правило, они пользуются услугами умных, которых набирают себе в команду... с некоторыми был лично знаком, дебилы редкостные, скажу я тебе.

– Одно неоспоримо, если уж человек вскарабкался на это место, удержался и сообразил нанять умных – он не так беспробудно туп. Есть же эрудиция, а есть мудрость по жизни.

– Есть еще подлость.

– До подлости тоже надо додуматься, да, и справиться. Я вон, сколько лет стерву в себе воспитываю, и все без толку.

– Мужчинам стерва не нужна, им нужна чувственная натура.

– Почему именно чувственная? Это же вещи разного порядка. Как раз стервы обычно очень чувственны.

– Думаю, что стервы – это скучные персонажи, с ограниченным чувством юмора, да, и сомнительными интеллектуальными способностями, самообольщаясь в реальной оценке, пытающиеся преодолеть свое ущербное состояние в гонке недостижимого соперничества.

– Как-то мы по-разному понимаем слова. Стерва потому и стерва, что интригует, просчитывает все на много ходов вперед, иначе по головам не пойдешь.

– Мне кажется, ты немного запуталась и не знаешь, чего хочешь. Все та же проблема выбора: можно быть в поиске романтических отношений, таких, чтобы окунуться в бездну пожирающей любви, и, возможно, остаться с разбитым сердцем, можно, со всей женской прагматичностью, найти успешного и состоявшегося мужчину, но при этом делить ложе с другим!

– Но и ты, согласись, любая женщина может для тебя оказаться необычной, ведь, скорее всего, наше чувство к другому человеку не зависит от того, насколько он красив или весел. Именно когда с человеком комфортно, когда ты с этим человеком можешь быть самим собой, зная, что тебя поддержат в любом вопросе, что бы это ни было. Я думаю, когда сам человек готов к таинству отношений с тем, кто для него будет самым важным и значимым (неважно, какой период времени), тогда искорка и вспыхивает... И в этот момент необязательно, что рядом окажется суперзвезда, но это будет самый удивительный и необычный человек для этого человека, наверное, дело именно в состоянии нашей души. Мы не всегда можем принять чистоту чувств, наш темп жизни, цинизм, страх, одиночество вынуждают нас быть очень осторожными, защищая наши души от обид.

Здесь она сделала паузу, отдышалась, и на одном дыхании выплеснула:

– Кто-то живет, даже не задумываясь над этим, тот, кто задумался, может впасть в депрессию, но…

– Тебе не кажется, что ты живешь по принципу: или все, или ничего?

– Исповеди не будет!

Мы прервались. Вдруг она резко повернула голову в мою сторону и попросила налить ей виски. Не моргнув глазом, она иссушила бокал.

– Недавно всю неделю проболела, дышать было больно, высокая температура, жар, головные боли, бронхит. А все из-за кондиционеров на работе. Я меду поела с малиной, а лучше не стало, как только закрывала глаза, лежа на кровати, в голове туман и шум, тело ломит и совсем не вздохнуть. И с каждым часом все хуже, такого еще со мной не было. Ну, если верить в перераспределение энергии – значит вся неприятная гадость, что творилась со мной последнее время, возможно с лихвой собирается окупиться. Мне кажется, что жизнь послала мне определенный сигнал, который поможет мне что-то понять, переосмыслить, повзрослеть наконец-таки, стать чуточку мудрее. Лишняя информация, да и только. Это жизнь моя, я ее ломаю и строю.

– Любой поиск связи болезней, равно, как и собственных неудач, с внешними силами – есть мистический акт, приводящий к осознанию неизбежности, но, опираясь на волю, мы способны подняться с колен и обратить свои помыслы в сторону достижения успеха.

Ее глаза налились слезами, и она зарыдала. У меня в голове пронеслось: «Ну, вот довел женщину, и как теперь с этим справляться!?»

– Я же безумно эмоциональная особа, просто вспоминать мне про это особо тяжело. От самой мысли, что я плачу перед тобой мне ужасно глупо и стыдно, да, мне легче было бы оказаться перед тобой обнаженной. Это, по крайней мере, не так страшно.

– Как мне тебя успокоить? – женские слезы выводили меня из равновесия.

– Ты доктор, вот и успокаивай. – И дальше нытье, – Ой, что со мной, я за три месяца первый раз расплакалась. – и все еще всхлипывая, продолжала, – Слушай, точно, может, ты знаешь? Я испытываю огромную страсть к цедре лимона, я за раз могу скушать штук пять, и саму мякоть не ем, просто счищаю, сгрызаю, у меня даже дикая трясучка от того, как я хочу лимон.

– Ну, это предмет изучения. Вы, женщины, такой интересный народ, что для всех вредно, для вас полезно.

– Серьезно?

– Не бери это в голову.

– Как скажешь. Часто по ночам думаю о приятном и хорошем. На грани нервного срыва начинаю интенсивно заниматься уборкой, стиркой и мытьем посуды, почему-то я на грани нервного срыва выгляжу более удручающе. Хочу на Елисейские поля и новый автомобиль. Люблю кошек и собак и не понимаю тех, кто держит дома рыбок. Люблю гулять и читать, люблю своих друзей. Терпеть не могу хамство и ложь.

Это мой стиль жизни. Да я такая. Мало сплю. Боюсь злых людей. Все принимаю близко к сердцу. Я быстро привыкаю к людям. Обжигаюсь. Разочаровываюсь. Плачу. Зато искренняя. Я обижаюсь, когда мне не уделяют внимания, я злюсь, когда не берут трубку – поэтому сама я не звоню. Я не люблю слышать в ответ «нет», поэтому в следующий раз я просто не спрашиваю! Сама же говорю всегда «да», мне сложно отказать человеку в помощи, или в его просьбе! Стараюсь всегда чем-то помочь. Порой, мужчины мою манеру общения принимают за флирт, или кокетство, или еще чего больше. Я всех люблю. И будь ты даже просто мне друг или знакомый, я назову тебя солнышко и поцелую в щечку. Иногда я слишком могу забежать вперед в своих убеждениях потому, как живу завтрашним днем, или вообще в другой Вселенной. Я не люблю, когда меня ругают, и не терплю лжи. И если мне лгут, и я это знаю, а поверьте, я это знаю, я чувствую, то, только, чтобы себя успокоить, я докопаюсь до правды. Поверь, я могу тебе даже не сказать, что я уже все знаю и доказательства есть. Я просто буду улыбаться и кивать вам в ответ, но смотреть я буду уже по-другому. Да, мне нравится общаться с интересными людьми, которые могут что-то дать полезное и нужное, узнать у них что-то новое.

– Ты "вампир"? Питаешься чужой энергией?

– Да, уж насмешил, я просто очень необычная, не такая, как многие, у меня в жизни другие ценности, понимаешь.

– Уже интересно, какие ценности?

– Для меня важны эмоции, чувства, поступки дорогих для меня людей, ну, в общем-то, можно много перечислять, наверное, проще сказать, что я не меркантильный человек, но и то верно, что я требовательный человек, – она сделала паузу, задумавшись, но я опередил ее.

– Означает ли это, что каждый предмет должен лежать на своем месте? И если есть некоторый беспорядок, тебя это может сильно раздражать?

– Некоторый беспорядок не сильно раздражает. Хорошо, когда все лежит на своих местах, тут главное поддерживать чистоту в доме! У меня нет болезненной педантичности. В моем варианте: не терплю, когда пыль по полу начинает кататься. Кот еще активно подъедает эту пыль, что не радует. Нет, я решила на примере бабушки, что в моем доме будет порядок и быстро находиться необходимые в ту минуту вещи.

– Ты пробовала принимать решения, полагаясь на свою интуицию?

– Она обманывает, как оказалось.

– И такое бывает, может, стоит попробовать еще раз прислушаться к сердцу?!

– Боюсь пытаться, уж лучше наверняка. И вообще, о чем это мы, я устала, надоело работать, да, и работа у меня странная. Произношение должности почему-то меняется от случая к случаю – то это дизайнер, то это креативный директор, то администратор интерьерного объединения. С утра и до вечера длится эта процессия, нескончаемое количество желающих и просто зевак, это не так, то не эдак, просто жуть, сплошные проверки различных органов, порожденных системой, перед которыми нужно вилять своей ж… и изображать миловидное лицо с радушным выражением глаз. А начальству тоже все не так! Сколько не старайся!? И так двадцать пять дней в месяц! А сейчас еще эти длинноногие девицы, которых набрали за их смазливые лица, разбежались кто куда: одна на юге, другая в декрете. Но если я только заикнусь об отпуске, меня точно уволят, а желающие на мое место уже выстроились в очередь. Но сменить работу я пока не готова.

– Похоже на замкнутый круг: работу менять не хочешь, нагрузку не выдерживаешь, может, сделать так, чтобы слово "надоело" перестало быть доминирующим.

– Надо!? Как?! Кто из нас доктор?!

– Я тут подумал,  не знаю, воспользуешься ли ты моим советом, но, мне кажется, если ты начнешь писать, у тебя неплохо получится. Кстати, это может помочь тебе оправиться от душевной травмы, – я продолжал «сеанс» с серьезным и искренним выражением лица, но внутри подавлял смех.

– Да, я знаю, что выражение мыслей с помощью письма является одним из активных лечений людей с пошатнувшейся психикой. Если я начну писать, мне придется отказаться от мирских утех, потому что это будет отнимать время, которого у меня просто катастрофически нет. И потом, о чем писать, о смысле бытия?

– Ну, зачем же впадать в такую крайность?! О смысле бытия пусть пишут те, кто знает что-то про смерть, а наша реальность, – это всего лишь смешение паранойи, гипертрофированных фантазий и необузданная жажда секса, и ты  – не исключение, не прикрывайся маской.

– Ну, вот учить меня будешь!? Ладно, не будем делать поверхностных суждений. Я запуталась, запуталась в этих вопросах. Но почему многие думают, что знают, чего я хочу?! Я сама очень часто не знаю, чего мне надо, а чего не надо. Или со стороны виднее?

– Кстати, я заметил, что ты показываешь свой характер, чтобы скрыть, какая ты на самом деле хрупкая и неуверенная, поэтому выстраиваешь вокруг себя защитный барьер. Мне кажется, ты боишься людей, боишься чувств, боишься довериться, ты утратила уверенность в себе... Ты в поисках любви, но что есть любовь?

– Чтобы познать любовь, порой бывает необходимо переступить черту.

– И до какой же степени произойдет падение, и возможно ли будет восстановить душевное равновесие?

Но следующий ее вопрос поверг меня: Я вошел в ступор.

– У тебя когда-нибудь возникало желание убить?

– Ты говоришь ужасные вещи, не могу поверить, что ты такое произносишь.

– Ты не ответил, только не торопись с ответом, я говорю про внутреннее, возможно, глубоко затаенное желание.

Я стал оглядываться по сторонам, в страхе, что нас могут услышать.

– Я придерживающийся принципа, что самое ценное, святое и неприкосновенное есть жизнь человека.

– Ну, хорошо, попробуй представить. Ты полюбил женщину, ты без ума от нее, боготворишь ее, ты посвящаешь всего себя ей, и она отвечает тебе взаимностью, она порхает вокруг тебя так, что ты блаженствуешь. И вот измена, предательство. Это тебя никак не заденет?

– Как вы, женщины, предсказуемы. Я почему-то даже не удивляюсь, что ты выбрала именно эту ситуацию. Но я не совсем понимаю, о чем ты спрашиваешь. О том, что у меня может возникнуть мимолетное желание мести в порыве ярости? Или о конкретных действиях, воплощая задуманное в реальность? Но что может быть самым ужасным для нас? Смерть?! Для того, чтобы осуществить задуманное, нужны, по крайней мере, две вещи, являющиеся, по моему мнению, фундаментом данного поступка. С одной стороны пренебрежение мерой человеческих ценностей, попирая всякую мораль, с другой - внутренняя убежденность в нежелании расставаться со своей “любовью”, как с собственностью, как с частью меня. Но тогда я, даже не пойманный, выступал бы в роли убийцы, и мне пришлось бы весь остаток своей жизни искать примирение со своей совестью. Я призову внешние силы и выражу презрение, чтобы постигшее меня пространство неудачи оказалось бессильным передо мной. «Праведный не мстит за себя, он уповает на Бога и передает ему это право отмщения».

– Ладно, забудь. Ты как-то весь напрягся. Послушай, доктор, а какой тип женщины ты бы предпочел: Родопис, Ванноцца Каттанеи, маркиза де Помпадур, Мария Складовская-Кюри?

– Я бы предпочел Галатею, – но отметил про себя, что был удивлен ее познаниями из различных исторических эпох.

– Прости, но от усталости не с первого раза суть улавливаю? Какие эмоции может вызвать статуя, пусть даже превосходно исполненная, и красивое лицо еще не делает женщину леди?! Или на тебя производит впечатление только внешняя красота?

– Но если вдохнуть в нее жизнь со всеми чувствами и добродетелями, можно создать само воплощение ангела.

– Просто смех раздирает! А вот интересно потом, что будет с такой женщиной, если все в нее вложено и запрограммировано?! А если случится, что исчезнет ее романтическое увлечение, и она уйдет, ведь нелепо как-то лепить, создавать, а потом другому отдать. Бедный, бедный Доктор! Разве ты не знал, что женщинам верить нельзя?

– Вас женщин не удержать! – И тут, поддавшись порыву нахлынувших на меня мыслей, я изрек, – Жизнь, существующая в пределах накопленного человеческого опыта, тем не менее представляется в виде лабиринта с множеством тупиков, где мы не имеем четко выработанной картины мира, и, придумывая себе истории, предполагающие достижение желаемого результата, мы приступаем к осуществлению фантастического замысла, придерживаясь принципа – главное ввязаться в бой. Вся наша жизнь сводится к тому, чтобы выстраивать и разрушать, грешить, а потом раскаиваться.

Странно посмотрев на меня, будто сеанс больше нужен мне, а не ей, она перебила меня:

– Ладно, боюсь, мы с ней совсем не похожи, да, и возрастом я постарше.

– Я полагаю, на маркизу де Помпадур ты тоже не похожа, учитывая ее деятельность?! 

– Да уж, надо полагать.

Но тут, даже не знаю, что на меня нашло, но меня накрыло потоком откровений:

– Что есть совершенство? Это – то сочетание, что, возможно, противоречит природе, объединяя трех женщин из различных эпох. Беатриче, вдохновляющая своей красотой, воспетой Данте, Антигона, воплощающая любовь и жертвенность, которая, не смотря на все невзгоды и лишения, последует за мной, Паулина, олицетворяющая ум и добродетель, способная на безрассудный поступок. Так что мне сложно угодить, находящемуся под впечатлением персонажей из далекого прошлого.

У нее был такой взгляд, что пора мне самому обратиться к доктору. Но решила, что не стоит углубляться в эту тему.

– Вам нравится ваша работа? А я встречалась с доктором-хирургом! Помнится, тогда я ногу сломала, месяц в гипсе, потом еще месяц на костылях, вообще перспектива была туманна. И мне просто нужно было приятное общение и поддержка. И вот, надо же, так совпало, что познакомилась с доктором.

И мне очень нравилось, что он людям жизнь спасает! Это здорово знать, что твой мужчина сейчас пойдет и спасет кого-то!

– Почему не получилось с доктором?

– Я тогда была еще наивная и глупенькая! Мы были разные люди с разными жизнями, и у нас так ничего и не вышло. Он был слишком молод и только начинал карьеру, целиком посвящая себя работе. Спустя несколько лет, я его встретила. Он пользовался успехом у женщин, и все время метался от одной к другой, потом к следующей, и был чрезмерно влюбчив и неразборчив, и женился, и это стало драмой его жизни, ведь самой большой его любовью была его работа, и с этим никак не могла смириться жена. Ревность ее была глухой и глупой, и она постепенно разрушила все, что можно было разрушить. Она закатывала сцены ревности, доводящие его до умопомрачения. Но ведь работа не может быть любимой женщиной, она не будет ждать, оберегать, заботиться, рожать детей, конечно, мудрая женщина должна понимать, что работа важна для мужчины, для развития потенциала.

– Хорошее словечко "потенциал".

– А я уже девушка на выданье, вот и вышла замуж.

А вот здесь мне понадобилось неимоверных усилий, чтобы не испортить весь сеанс. Я не способен был проронить ни единого слова, ошеломленный, обескураженный, потрясенный. Я, прихрамывая, с невротическими импульсами в животе отправился за порцией спиртного.

– Да, расслабься ты уже! И мог бы быть чуточку вежливым, предложив даме выпить.

"Она забыла, что несколько минут назад уже выпила?!" – Но, молча, с ошарашенными глазами протянул ей бокал с виски.

– У меня все запутанно и сложно. Мой свекор, он же и дядя заодно, не родной.

Я поперхнулся и нервно закашлял.

– Теперь я готов упасть со стула. Насколько?

– В смысле насколько? Он получается не родной отец моего мужа, и муж покойной сестры моей матери. Вот. Не понятно, наверное.

– Хотел выругаться, но сдержался, ты меня сразила. Семейка Борджиа, не иначе!

– Ну, хоть чем-то сразила. И не надо на меня так смотреть. Да, я же тебе сразу сказала, у меня имидж благополучной женщины. У мужа своя кампания с приличным доходом, шофер и секретарша. Молодая, смазливая, знающая себе цену. Все считают, что она – его любовница, правда, абсолютно никаких доказательств, лишь одни намеки. Поведение их было чрезмерно корректным. Я имела определенные подозрения на этот счет, даже выдавливала из себя ревность, конечно, в ответ я получала от него только улыбающийся взгляд, который обезоруживал меня. Но, я же понимаю, что глупо ревновать, и ревнуют только неуверенные в себе дамы. Это не пересекающиеся области. Я слишком уверена в себе. А ей на ушко, конечно же, шепнула, чтобы не строила планы, не то подпорчу ее потаскушечью мордашку так, что ни один мужчина на нее больше не взглянет.

Он вообще удачник по жизни и прямо такой душка. Правильные черты лица, красивое тело, стройный, всегда чисто выбрит, каждый день принимает душ, от него хорошо пахнет. В общем, он – весь правильный до тошноты. Это жизнь без взлетов и падений. Мы всегда и везде были вместе. Театр, кино, гости, вечеринки и даже деловые встречи не обходятся без моего присутствия. Он любит выпить и, к сожалению, не знает границ. Когда он не пьет – он замечательный. Говорит, что так расслабляется. Я пыталась объяснить и показать, что можно и по-другому расслабиться. Но он говорит, что это не для него. Наверное, я плохо объясняю.

Я очень хочу детей в будущем, но пока не готова пойти на этот шаг. Пока не буду чувствовать уверенности в нем.

Здесь я вдруг заметил, что вкус виски довольно мерзок, и, слегка поморщившись, продолжал:

– Ты меня удивляешь, твоя жизнь наполнена эмоциями. Так чего же тебе не хватает?

– Если бы знать!? Ой! Я грешна. Но, как я и сказала, я тот цветок, что не еще распустил свои лепестки.

И она поднялась с дивана, выпрямилась так, что показала все изгибы своего тела, прошлась, самостоятельно налила себе виски и в одно мгновение отправила жидкость внутрь тела. Все признаки указывали, что «грянет буря».

– Я хочу знать кто ты, ты – настоящий, без всего огромного количества масок.

– То, что ты видишь, не всегда – правда, ты видишь то, что хочешь видеть.

– Ты о себе, или обо мне? Мне кажется, ты очень серьезный!

– Почему?

– Не знаю! Просто чувствуется как-то! А чем ты занимаешься в свободное время? И говоришь ты смешно! Ты любишь книги читать?

– Сейчас мало времени на чтение книг.

– Много работы?

– Дело даже не в этом, я не успеваю за ритмом жизни.

– Мне кажется, что у тебя должно быть море женщин, хороших и разных. Разве нет?

Она приблизилась. Импульсы, посылаемые извне, указывали на то, что, если даже сама мысль не безумна, то уж  ее реализация будет иметь запахи сумасшествия.

– Тот неоспоримый факт, что ты замужем, может иметь для меня неприятные последствия?

Она посмотрела удивленно, и я развил свою мысль.

– Что если сюда ворвется твой ревнивый муж? Может, ты – жена какого-нибудь олигарха и от безделья развлекаешься. Конечно, можно доиграться до триллера: так и вижу, как разъяренный от ревности муж влетает и начинает палить из какого-нибудь стрелкового оружия. Трупы, море крови, слезы зрителей. 

– Ха-ха! Что я сама себе враг?! Но воображением, похоже, ты не страдаешь, сюжет забавный с оружием. Сейчас он вообще в другой стране на международной конференции. Но, если ты не хочешь?!

Голос охрип, дыхание отяжелело, и дальше, как в тумане, пуговицы на кофте расстегнулись, устроив фейерверк из того белья, что было на ней, разбросав по комнате, кресло сдвинулось, бутылка виски на полу. И я думал, что чувства ее, минуту назад казавшиеся искренними, душа ее превратились в пепел, как выкуренная сигарета, не оставляя признаков, указывающих на "страдания".

«Туман» рассеялся.

– А почему ты не разведешься?

Комната заполнилась истерическим смехом.

– Ну, ты меня рассмешил, ты в своем уме? Зачем мне это надо? Вот уж, действительно, ты меня удивил!? Ты продолжаешь сеанс? Ты вообще способен различать сцены?! Хотя, это даже забавно. Чтобы кардинальным образом изменить свою жизнь, нужно знать дорогу, на которую вступишь, и видеть свет, что забрезжит в конце туннеля. Не все могут уйти в никуда.

Она потянулась за юбкой, и будто случайно решила бросить свой последний взгляд на меня, и, когда направление ее глаз остановилось где-то внизу, гримаса недоумения, граничащая в определенном смысле с разочарованием, поразила ее лицо, и комната наполнилась диким воплем:

«Да, ты не еврей! Обманщик, мошенник! Заболтал наивной девушке голову и воспользовался ее слабостью».

Вены на шее вздулись, глаза горели ненавистью, она не могла угомониться, голос хрипел:

– Фу, как унизительно было оказаться в твоем списке! Это тебе стоит сходить к доктору, лечиться!

Началась какая-то неописуемая жестикуляция рук возле моего лица.

Я что-то невнятно бормотал.

– О, Боже! Я вспомнила. Это был ты, там, на площади, разглядывая меня сзади с ног до головы.

– А нечего было кокетливо вилять своей попой.

– Нахал! Да, и не доктор ты вовсе.

– Да, ты точно на голову больная!

Мы перешли на крик, лицо ее пылало, я был в ярости. Но так же резко остановились, впиваясь друг в друга сверлящими взглядами. Ведь она все еще была в том первозданном облике, восхищающем воображение художника. Одевшись в спешке, она сделала шаг в сторону дверей, но передумала, и, развернувшись, хотела швырнуть мне гонорар. Легкая улыбка сарказма отразилась на ее лице. Я видел, как внутри нее происходит борьба двух начал, в которой какая-то из них взяла верх, она, не сводя с меня глаз, выхватила половину суммы, и вылетела вон из кабинета.

 

Нравится
10:35
90
© doctor Po
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение