Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Троффи великолепный

Троффи великолепный

Троффи великолепный

 

Часть 1. Трофим.

Покачиваясь из стороны в сторону, гремя колёсами на стыках рельсовых полотен, шестнадцатый трамвай завернул на Шаболовку. Под заснеженным стеклом уличных часов, вслед неторопливому движению трамвая, дрогнула минутная стрелка, опередив на пару делений свою медлительную подругу. Часовая лентяйка будто примёрзла к полуночной цифре двенадцать. Минутная шалунья огляделась, успокоилась и стала накапливать силы для следующего броска в будущее. Впрочем, догонять будущее, да ещё тащить за собой неповоротливую часовую коротышку – это, скажу я вам, удовольствие не из приятных!
Трамвай, как глубоководный батискаф, медленно плыл в густой снежной круговерти городских сумерек, высвечивая "рельеф дна" голубоватым сиянием неонового света. В холодном салоне сидел мужчина на вид лет тридцати. Он кутался в широкие полы чёрного кожаного пальто и, подняв воротник, плавил лбом наледь на оконном стекле. Передвигая лоб вверх по искрящемуся холодку, мужчина разглядывал в протопленную полынью ночную пустоту улицы. Февральская позёмка подгоняла редких прохожих, стряхивая с деревьев комья пушистой колкой белизны. 
Третью остановку подряд мужчина сидел, уткнув голову в трамвайное стекло. Вагоновожатая поглядывала в зеркальце на странного пассажира и догадывалась, что гражданин морозит лоб не от хорошей жизни. Действительно, Трофим, так звали мужчину в чёрном плаще, переживал тяжёлое похмелье, иными словами, состояние катастрофического бессилия перед нелепой физической болью. 
Утренняя выпивка и недолгое полуденное забытьё теперь выворачивали желудок и пульсировали в висках, наподобие разыгравшемуся на ветру деревенскому билу. Стараясь отключиться от боли, Трофим восстанавливал события вечера. Он проснулся, когда за окном уже горели фонари, сполз с дивана, надел что-то из разбросанных по комнате вещей и, неловко перестёгивая на ходу непослушные пуговицы пальто, отправился на улицу. 
На улице его поджидал колкий миг блаженства! Как только он распахнул парадные двери подъезда, февральский «аппликатор Кузнецова», вонзил в него тысячи игл, охлаждённых, как ему показалось, до абсолютного нуля. Стряхнув похмельную путаницу, Трофим немного пришёл в себя.
Он вспомнил, как его холодильник, напоминающий брюхо огромного белого медведя, урчал от голода, потому что был непозволительно пуст. Третий день, просыпаясь утром и упреждая подступающее похмелье, он наливал в стакан водку, на автомате подходил к старенькому ЗИЛу и обнаруживал пустые холодные полки, освещённые тусклой грязной лампочкой бытия. «Надо сходить в магазин» - говорил он себе и делал шаг по направлению к двери. Но в этот момент похмелье набрасывало на него свои скаредные сети. Слабеющей рукой Трофим хватал со стола стакан с водкой и залпом выпивал. Без закуски водяра шла тяжело. Характер её движения в горле напоминал ленинский тезис «Шаг вперёд, два шага назад». Плотно прикрыв ладонью рот, Трофим запрокидывал голову вверх, напрягал кадык и проталкивал в грудь непослушную огненную влагу. 
Через минуту состояние мучительного беспокойства сменялось ощущением сладковатого равновесия. Трофим делал шумный выдох, присаживался в своё любимое кожаное кресло и на четверть часа забывал, что ему выпало жить в неустроенном мире зла, где люди, населяющие этот мир, грубы и завистливы. А он, человек более высокой внутренней организации, некий "непризнанный людэн" из сочинений братков Стругацких, вправе отказать неблагодарным попутчикам в стремлении украшать свой мещанский быт произведениями искусства! Ради чистоты профессии (Трофим был обыкновенным арбатским художником) он отказывался дарить свой необыкновенный талант этим ханжам, пересмешникам и лизунам. «Ну, уж нет! - говорил он сам себе и наливал ещё сто граммов «целебного» зелья. -  Выпьем, Трофим на брудершафт за твой жертвенный гений! – и добавлял, разливая по третьей. - Лучше потопить собственные корабли, но не подпустить вражеский флот к берегам Афродиты!» 

Трамвай остановился у метро Шаболовская. Трофим вздрогнул. Охлаждение лба почти излечило его от внутреннего желудочного нестоения, но тупая головная боль и воспалённое состояние кожи лица ещё доставляли немалое беспокойство. Надо было выходить. Зачем? Трамвай ждать не будет. Трофим нехотя поднялся и, скользя по нерастаявшему на ступеньках снежку, вышел из трамвая. 
Автоматические створки захлопнулись, трамвай лязгнул сочленениями и, набирая скорость, покатил дальше в гулкую глубину улицы. Трофим направился к метро. «Еду к Володьке. Пусть так!» - решил он, окончательно приходя в себя.
Вдруг сзади тупой удар в правое плечо вывел его из состояния равновесия. Трофим неловко переступил по корочке подмёрзшего неубранного снега, поскользнулся и стал падать. Рюкзачок, в который он машинально сунул кошелёк, паспорт, телефон и зачем-то планшет, какой-то парень ловко сорвал с его плеча и пустился бежать. Трофим упал, больно ударился коленом о выступ бетонного ограждения, но тут же поднялся и бросился в погоню. 
Однако, он не сделал и нескольких шагов, как повреждённую коленку прошила острая игольчатая боль. Припадая на ушибленную ногу, Трофим присел на парапет ограждения и, массируя больное место, огляделся. Вокруг не было никого. «Хорошенькое дело!» - подумал он и, хромая направился в вестибюль метро. Одинокому старичку, сидящему в будке на линии контроля, он в двух словах рассказал о случившемся. Тот выслушал и, махнув рукой: «Тебе туда», направил Трофима в дежурное отделение полиции за эскалаторами. 


Часть 2. Повод для размышлений

Прихрамывая, Трофим вошёл в дежурное отделение. Он прекрасно понимал, никто пропажу искать не будет, случившееся спустят на тормозах. Однако, заявить было необходимо – пропал паспорт, на который завтра же мог быть открыт сумасшедший кредит, и тогда…
Молодой лейтенант старательно записал показания Трофима и пообещал, что незамедлительно утром будет оформлено уголовное дело, в рамках которого приступят к розыску пропавшей собственности. 
- Вы можете меня отвезти домой? – спросил Трофим, массируя коленку.
- Я могу вызвать скорую, - ответил лейтенант.
- Вызывайте, - Трофим с удивлением обнаружил перемену в собственном настроении. Ещё минуту назад ему хотелось наорать на этого сопляка в погонах. Взволнованный происшедшим, травмированный, оставшийся без копейки денег, он в очередной раз столкнулся с удушающим безразличием этого мира. Снова ощутил себя в грязной неуютной капсуле, ускользающей в небытие сквозь хрупкие карточные лабиринты житейской действительности. И вдруг его обострённое видение художника приметило в молодом лейтенантике искреннюю доброжелательность. «Так и до сострадания, чего доброго, недалеко!» - подумал Трофим, обеспокоенный появившейся трещиной в «асфальте», которым он прилежно закатал окружающую его действительность. 
Минут через двадцать подъехала скорая. Врач осмотрел коленку. «М-да, похоже на трещину в мениске. Вы готовы с нами ехать в больницу? - он посмотрел на Трофима с печальной улыбкой, - Тут нужен рентген и гипс. Дома у вас, наверняка, ни того, ни другого нет».
- Подождите, я дам  сопроводительный документ. У него только что украли паспорт, - сказал лейтенант и начал заполнять какую-то бумажку.
«А он и вправду ничего» - мелькнуло в голове Трофима.

После утомительного ожидания в вестибюле приёмного отделения и короткого осмотра дежурным полусонным врачом, Трофима раздели, водрузили на каталку и повезли в палату. «Как в морге» - подумал наш герой, не привыкший к больничному распорядку. Лифт остановился на одном из верхних этажей. Два санитара ловко выкатили Трофима из грузовой кабины и после недолгого шествия по коридору остановились напротив  палаты №812. «Так, подумал Трофим, - придётся знакомиться с Наполеоном».  
Один из санитаров распахнул широченную входную дверь, и каталка въехала в большую слабоосвещённую палату. У самой двери оказалась единственная, пустая, аккуратно застеленная кровать, которую и занял Трофим. Все вокруг спали. Общее мерное посапывание периодически прерывалось дряблым старческим храпом. Кто-то в глубине палаты тихо говорил во сне. 
- Аккуратно перекатывайтесь на постель, - шёпотом произнёс санитар и подвёз каталку к самой кровати. 
Трофим, работая руками и корпусом, перевалился на чистое, накрахмаленное постельное бельё. Белизна больничной койки вызвала у него чувство тихого уютного благорасположения. «Нет худа без добра» - ухмыльнулся наш герой, трогая выглаженную простыню ладонью, привыкшей, разве что, держать стакан да перекатывать между пальцами твёрдое древко кисти. 
Санитары вышли. Трофим оглядел палату. «Душно, подумал он, - зато чисто». От всего случившегося он окончательно пришёл в себя, и теперь его голова раскалывалась не от боли, но скорее от мыслей и воспоминаний. А вспомнить было что. Всю последнюю неделю он квасил не переставая. Причём начинал ежедневную потешную оргию с раннего утра, словно с вечера договорился сам с собой о продолжении. И ни разу не мелькнула мысль прервать затянувшийся запой, остановиться. Если бы не случай с кражей и это досадное падение, он бы сейчас наверняка давил с Вованом второй пузырь. Володька – друг особый, питейный. С ним просто и легко. Будет пить с тобой, пока тебе же самому противно не станет. Его глотка – это Марианская впадина, истинную глубину которой ни один литровый эхолот не в силах определить. Не может питейная техника достать до Володькиного дна, хоть ты тресни! Я ему говорил: Ты, Вова - незарегистрированный рекорд для книги Гиннеса. Ты - лучший в питейном соревновании! А он мне в ответ: «Москва – Петушки» читал? Куда мне до Венечки. Вот сила! 
В такие минуты сами собой приходят мысли: талант – это всегда загадка. К примеру, великий баснописец Крылов: и гений, и обжора, и непроходимый лентяй одновременно. Помнится, ему принадлежат слова: «Желудок уже полон, но эти пирожки так хороши, что все остальные встанут и потеснятся». А знаток теории относительности, великий скрипач Эйнштейн? Да что далеко ходить, у меня к самому себе куча вопросов накопилась! Эх, коленка стреляет. Верно, не спать мне сегодня. 
Трофим перевернулся со спины на бок, чтобы видеть пространство палаты. «Вот они, мои тусклые современники. Я всю жизнь старался отделить себя от толпы. Никогда не ходил ни на стадионы, ни в театры, избегал шумных улиц и праздников. Старался быть неразговорчивым и нелюдимым. Бросил институт, не желая смешиваться с толпой в аудитории. Две-три девушки, терпевшие какое-то время мои чудачества из любви, а может, из жалости - вот, пожалуй, и весь почётный список моих гендерных побед. Исключение - Володька. Героически терпит мою вечную хмурость и житейскую скаредность. Пьёт со мной ровно столько, сколько могу выпить я. Когда же чувство самосохранения останавливает нашу пьяную кому, Вован спокойно возвращается к делам. Я же ещё неделю отмокаю на таблетках и молочной диете».

Кто-то на дальних кроватях встал и бесшумно проскользнул мимо Трофима в туалет. «Ну вот, и на этот раз мне нашлось место только у нужника. Может, я лишний в принципе? Погляди, как вокруг тебя все всем довольны! Даже когда им плохо, они довольны, довольны уже тем, что могло быть хуже». Послышался шум спускаемой воды, и человек ещё раз прошёл мимо Трофима. 
«А я не хочу быть довольным! Не хочу плавать в густой массе доброжелательных обстоятельств. Для меня каждая минута жизни – это прежде всего поединок за право считать себя не таким, как все. Я знаю, мне суждено взлететь или исчезнуть. Сегодня я проиграл поединок, и потому наказан за плохую игру. Ладно, завтра будет завтра…»
На этих словах Трофим незаметно для себя закрыл глаза и уснул прерывистым беспокойным сном. Так засыпают после трудной нервной работы, когда измученное тело просит отдыха, а мозг никак не может выбраться из недавних хитросплетений ума.
 

Часть 3.

- Больной, просыпайтесь, вам надо сделать рентген до обхода врача.
Трофим открыл глаза и сквозь пелену сна увидел склонившуюся над ним симпатичную санитарку. Золотистые кудри в два ручейка стекали из-под белой медицинской шапочки и искрились в косых лучах утреннего солнца.
- Я где?.. – прошептал Трофим, с трудом ворочая языком в пересохшей гортани.
- Как где? – улыбнулась девушка, - Вы что же, ничего не помните?
- Ах, да, кажется, помню. У меня нога…
- Вы плохо считаете, - засмеялась девушка, - у вас целых две ноги! Вернее, целая-то всего одна, а вторую надо срочно отвезти на рентген. Теперь понятно?
- Да-да, я всё вспомнил.
Трофим попытался встать, но боль в коленке вновь пронзила его тело.
- Нет-нет, вам вставать никак нельзя, - всполошилась девушка, видя, как сморщился больной, - я вас отвезу.
Она подкатила к постели Трофима уже знакомые ему нары на колёсах и, придерживая бедром «транспортное средство» подала Трофиму руку:
- Ну, перекатывайтесь!
Трофим неловко вылез из-под одеяла и бочком, пряча от глаз санитарки несвежие трусы (кто знал, что придётся вот так…), перебрался на каталку, прикрывая себя приготовленной для транспортировки простынёй.  
По дороге в рентгенкабинет Трофим лежал на спине и молча наблюдал ловкие движения девушки-санитара. На вид хрупкая и мечтательная, она одна управляла каталкой, пожалуй, не хуже смены ребят, что катали Трофима ночью. Трофим в смущении гадал, успела ли она обратить внимание на его несвежие трусы. Он вглядывался в лицо девушки и невольно краснел от собственного пугливого любопытства. Но в её глазах играли весёлые утренние зайчики, и она то и дело смотрела на Трофима с выражением миролюбия и симпатии. Наконец, он решил заговорить.
- Как это у вас ловко получается управлять техникой. Меня ночью катали два парня, так поверьте – хуже! Всё время обо что-то задевали, один раз на повороте вообще чуть не уронили. А с вами мне спокойно.
Девушка выслушала Трофима с улыбкой.  
- У нас все ловкие. Это вам с непривычки показалось. Я вам так скажу: если присмотреться повнимательней, все люди – существа удивительные! Вот вы, например. В деле записано, что вы художник. Я с детства мечтала быть художницей, это так романтично! Но таланта бог не дал, а любовь к художеству оставил. И теперь я, как узнаю, где-какая выставка – лечу стрелой, и брожу, брожу по залам, никак наглядеться не могу.
- А какая живопись вам нравится больше? – Трофим приподнялся на локтях, - Поймите, это вопрос не праздный. Ответ характеризует человека.
- Мне? – она задумалась, - пожалуй, импрессионисты, Мане, Дега, Ван Гог…
- Ван Гог, он вообще-то постимпрессионист. 
- Неважно, я его обожаю! – девушка на мгновение отдалась чувствам и забыла про каталку. А ещё через мгновение ложе Трофима содрогнулось от лобового удара в дверь рентгеновского кабинета.
- Вы что, с ума сошли? Здесь же радиация! – раздался по селектору истошный голос.
- Ну всё, теперь мне попадёт, - вздохнула девушка.
- Ничего не попадёт! – нахмурился Трофим.
В это время дверь кабинета подалась, и в коридор вышла рыжеволосая, необъятных размеров женщина.  
- Кто на тот свет захотел? А, это ты, Светка! Ну, гляди… – женщина хотела сказать что-то ещё, но Трофим ухватил её за халат, притянул к себе и негромко сказал:
- Вы знаете, кто я? Я – самый главный министр вашего здравоохранения. Я запрещаю вам жаловаться. Это приказ!
Женщина растерянно захлопала глазами и скрылась за дверью. Через мгновение дверь  приветливо распахнулась и сладкий рыжий голосок пропел:
- Пожалте на рентген коленного сустава.
Трофим подмигнул девушке:
- Теперь я знаю, что вас зовут Света.
- Верно, - девичьи брови поползли вверх, - как вы узнали моё имя?
Было заметно, что она ещё не вполне оправилась от испуга.
- Ударная доза рентгена проявила все ваши секреты! 
Светлана нахмурилась, пытаясь понять смысл сказанных Трофимом слов, и аккуратно протиснула каталку в дверь кабинета.


Часть 4.

- Вы так со всеми разговариваете? – спросила Света на обратном пути, направляя каталку к лифту.- Она добрая, а вы её испугали. Небось, сейчас сидит и ёжится от страха.
- Как вы думаете, Света, если человека окружает безразличие и затаённая злоба, как он должен поступать: принимать и усреднять, как глина, в самом себе агрессию мира? Ведь злоба, как бы велика она ни была, рано или поздно иссякнет. И если ей не удастся возмутить в человеке ответную злость, она будет вынуждена признать своё поражение. Иными словами, видимая слабость может одолеть силу, это принцип айкидо. Или же следует держать удар и продавливать свою победу? Это, на мой взгляд, чаще встречается в жизни, не правда ли? 
- Мне кажется, вы уже совсем не помните бедную тётушку из рентгенкабинета.
- Вы не ответили, Света!
- Вы то же.
Каталка с шумом выехала из лифта и покатила по коридору восьмого этажа. 
- Неужели вам, Света, не интересен мой вопрос? Это же в некоторой степени основа миропонимания.
- А я думаю о ней. Она, конечно, поймёт, что вы никакой не министр и, может быть, даже разозлится на нас с вами. Но то количество неуютности и страха, которое вы, как бы это получше сказать, вычерпали из её сердца, - с ним-то как быть? Мне трудно вам объяснить словами моё беспокойство. Впрочем, что я вам говорю, вы, наверное, и сами это чувствуете.
Трофима в ответ на слова девушки вдруг объяла огненная спазма: с какого такого перепуга он должен соотносить свои действия с примитивной моралью санитарных сиделок! Он уже открыл рот, чтобы произнести гневную реплику в ответ Светлане. Но в это мгновение каталка остановилась у двери палаты №812, и Трофим понял, что дорожная аудиенция с  доброй, но заносчивой девчонкой окончена.

Вечером того же дня Светлана пришла в палату с суточными коробочками таблеток. Она обошла больных и перед выходом подсела к Трофиму на койку.
- Я думала о ваших словах. Наверное, мне ближе ваш первый вариант. Как это говорят – «непротивление злу насилием». Преимущество, даже если бы оно мне было очень нужно, я не смогла бы выдавливать силой. Когда я об этом думаю, мне кажется, я наоборот теряю силы. Может быть, поэтому я никогда не любила увлечение отца охотой…
Светлана запнулась и отвела глаза в сторону. Трофим смотрел на неё, и ему показалось, что он услышал то, что никак не мог определить для себя. Действительно, потратив два десятилетия сознательной жизни на постоянную борьбу с обстоятельствами, он выработал в себе привычку не рассуждать о противнике. Да, он часто проигрывал, оказывался «на щите», но никогда не задавался вопросом о потерях своего визави. Ни  в случае проигрыша, ни в случае  победы. И только сейчас, слушая сбивчивые рассуждения молоденькой девочки, он ощутил потрясающую ущербность собственного «я». Да-да, в надмении сердца, утвердившемся за годы "эгоистической практики", лежали все первопричины его житейских неудач. Это же элементарно! Если ты не принимаешь в расчёт баланс противника, ты никогда, даже в случае победы, не получишь желаемое – независимость и уверенность в разрешении проблемы. 
Трофим нахмурился. Выходит, подмяв под себя голосистый нахрап тётки из рентгенкабинета, он только углубил проблему, перезапустил бумеранг отрицательной энергии. Когда бумеранг вернётся (а он вернётся), и кому первому «оторвёт голову» -  не знает никто, даже сам Троффи великолепный... 
«Эта девочка, похоже, обладает каким-то генетическим знанием, которого нет у меня, - размышлял Трофим, поглядывая на Светлану, - и если это так, все мои знания и достоинства - сущий ноль перед одной неизвестной мне координатой, по которой свободно и просто движется эта симпатичная санитарка».
- Света, вы когда-нибудь влюблялись в плохого мальчика? – вдруг вырвалось у Трофима.
Брови Светланы поползли вверх, она растерянно улыбнулась и, вдруг став необычайно серьёзной, ответила:
- Да, объект моей единственной любви оказался…- с минуту она молчала. – Да что это я! Простите, мне пора.
Светлана выпорхнула из палаты и больше в тот день не появлялась.
«Ну вот, - вздохнул Трофим, - и я туда же… Чёрт знает что! – он присел на кровати. От резкой смены положения его травмированная коленка необычайно больно хрустнула. Трофим взвыл от боли. 
- Гляди, новенький запел, - усмехнулся кто-то в глубине палаты, - значит, живой. Слава Богу. 
 

Часть 5.

Их ежедневные встречи носили деловой регулярный характер. Постельный режим Трофима этому способствовал. Каждое утро Светлана, впорхнув в палату и совершив необходимые действия над прочими больными, спешила за каталкой и вывозила Трофима то в перевязочную, то на МРТ, то ещё куда-нибудь. Оба они относились к этим поездкам как к плановой возможности продолжить нескончаемые «дорожные» разговоры. Трофиму нравилось говорить со Светой. В её ответах он постоянно встречал то, на что никогда не обращал внимание или отбрасывал как второстепенное. Теперь ему открылась совершенно другая сторона дела. Критическое отношение Светланы к его громоздким и однополярным суждениям, её простенькие и сбивчивые контраргументы, камня на камне не оставляли от его строгих логических построений. Наконец в Трофиме зародилось сомнение в собственном эгоистическом абсолюте. Броня, в которую он заключал себя при каждой встрече с окружающим миром, теперь казалась ему соломенным хитросплетением из страхов, в которых он был вынужден себе признаться, и совершенного незнания жизни. Да-да, той самой жизни, над которой он виртуально властвовал все эти годы. 
Светлане же Трофим был интересен как человек, на которого она могла направить горячее женское начало, свою юную бабью жалость. И хотя Света была на десять лет моложе Трофима, она чувствовала в нём как бы своего взрослого сына. Это пробуждало в девушке неведомое сердцу материнское начало. Чувство молодой матери нежило и ласкало её изнутри. Оно проступало сквозь кожу и передавалось предметам, которые Света брала в руки. Даже вода в кране теперь не казалась такой холодной и мокрой, как тогда, когда Игорь исчез на полторы недели, а потом вдруг позвонил и пьяным голосом отчитал её за навязчивую любовь, от которой ему стало некомфортно в собственной семье. А ведь у него дети!..
И вот наконец, после стольких месяцев жизни в душном сарафане смерти, Светлана почувствовала дыхание новой, давно забытой жизни. Поначалу она не могла понять, откуда взялся этот дивный воздух перемен. Но однажды очередное нелепое брюзжанье Трофима вдруг прорвало несносную пелену внутреннего мрака, который плотным покровом лежал на её глазах, и она увидела… солнце! В полутёмном коридоре, освещённом стоватками в старых пожелтевших от времени плафонах, под аккомпанемент недовольного жизнью человека она увидела солнце!  
 
Они говорили обо всём. О слабости и силе, жертвенном благородстве и тайном сердечном эгоизме. Особое место в их диалогах занимала тема Бога. Они оба были неверующие. Но если Трофим принципиально, с жаром и внутренней насмешкой отрицал само существование горних сфер, то Света допускала в этом вопросе обыкновенное незнание. Собственное неверие она объясняла отсутствием мотива к поиску «внешнего управления». Ей было достаточно земных привычек к добру и взаимной отзывчивости. И даже случай с Игорем не побудил её обратиться к высшей справедливости, настолько неприглядным оказался поступок этого человека по всем правилам обыкновенных человеческих отношений. Может быть, Светлана была идеалистка и посчитала единожды встретившееся ей зло досадным исключением из общего правила добра. Так или иначе на все аргументы Трофима о злостном несовершенстве мира она отвечала неизменной заботой о присутствии в их рассуждениях человеческого благородства и житейской справедливости. И как Трофим ни раскачивал основы её добротолюбия, мол, понятия добра и справедливости у каждого человека свои, - на каждое его возражение Светлана  отвечала так: «Не надо думать о человеке плохо. Даже если он действительно плох, наше негативное предвзятое отношение делает его ещё хуже. И ему плохо, и нам от этого не лучше».
В конце концов Трофим понял: его собеседница права, тысячу раз права! Ах, как много он потерял, отгораживаясь от людей своей непомерной гордыней! Единственное, что никак не получалось уложить в уме – это отношение к парню, укравшему рюкзачок? Кража, падение, травма, больница, Света… Вот безусловные звенья одной цепи, брошенной ему под ноги этим воришкой. Осудить вора - значит переступить цепь и идти по жизни дальше. А что, если подобрать брошенную железяку  как драгоценную вещь, и простить? Да-да, простить и не держать зла! До такого бездонного альтруизма он, Троффи великолепный, ещё не… 
(Интересно, какое слово следует при этом употребить: «не поднимался» или «не опускался»?) 
И Трофим понял: подсказать правильное отношение к этому варварскому вторжению в его личную жизнь может именно Света. Только её светлый чистый ум может дать правильный совет. Он припомнил, что в религии сектанты часто отправляются за советом к старцам, потому что те считаются у них просветлёнными и прозорливыми. «Выходит, - думал Трофим, - не ум определяет ценность человеческого совета, а чистота?..»
В дорожных разговорах со Светой он всё реже рассуждал сам и всё более слушал. Как только они куда-нибудь отправлялись, он задавал Светлане вопрос, устраивался поудобнее на каталке, глядел в потолок и слушал, слушал.
Так постепенно их диалоги превращались в тихий шелест девичьих губ и молчаливую внимательную улыбку Трофима. 
   

Часть 6. 

- Товарищ майор, он сам мне отдал рюкзачёк-то, - парень выкатил глаза и жалобно посмотрел на офицера.
- Во первых, не майор, а младший лейтенант. А во вторых, у меня есть протокол показаний потерпевшего, где указано, как произошло ограбление.
- Да говорю же, не грабил я, он, вишь, сам отдал! – парень подался вперёд, но стоящий за его спиной дежурный обхватил отворот куртки и прижал парня обратно к спинке стула.
- Гражданин Хабалдин, ведите себя спокойно, - поморщился офицер и продолжил записывать что-то в протокол допроса.
- Гражданин лейтенант, он продал мне этот свой рундук, добровольно продал. А уж куда денежки девал, которые я ему отсыпал, извините. На выпивку, видать, не хватало, вот и продал.
- Вместе с паспортом?
- А я откудова знал, что в рюкзачке докУмент евойный валяется! Это ему надо-ть было думать, а не сопли жевать.
- Помолчите, Хабалдин.
- Я что, я завсегда.
Парень нахохлился, как раненый голубь, и уставился мутными зрачками в стену поверх головы офицера. 

Трофиму не спалось. На дворе встревоженная птица щебетала без умолку. Он встал и ковыляя подошёл к окну. Пошла третья неделя его пребывания в больнице. Коленка подживала, но более прояснялась голова. Многое из того, что ему раньше казалось определённым и неизменным, теперь висело в воздухе и болталось на ветру, как развешенное на просушку стиранное бельё. Душа Трофима полнилась противоречивыми чувствами. С одной стороны, ощущать себя лодкой, отвязавшейся с привязи, было непривычно и тягостно. С другой стороны, в нём рождалось незнакомое чувство спокойной взвешенной правоты.
   
В полумраке больничного двора, присмотревшись, он заметил на дереве кошку. Она рывками лезла по стволу вверх, продираясь через заросли больших и малых ветвей. Трофим перевёл взгляд на вершину дерева и в темноте с трудом различил гнездо. Нет сомнения, кошка подбиралась именно к нему. А вокруг, без устали пикируя на хищницу, кружила и щебетала небольшая птица, похожая на грача. 
В какой-то момент Трофиму показались на тёмном стекле окна сразу два собственных отражения. Через мгновение «дубль» исчез. Однако наш герой ощутил внутри себя как бы переместившееся его присутствие. В том, что это именно так, сомневаться не приходилось: на уровне грудной клетки одновременно заговорили два совершенно непохожих друг на друга голоса. Один твёрдый, насмешливый, говорил, как забивал гвозди: «Ну, рыжая, подтянулась! Мы у цели!». Другой беспокойный и испуганный происходящим: «Ну, смелей, милая, да клюнь ты её! Ужели не остановить?!.»
Трофим нажал тревожную кнопку над кроватью спящего у окна старика с наглухо забинтованной головой, а сам направился к дверям палаты. Секунд через пять в палату вбежала перепуганная Светлана. 
- Что случилось? – прошептала она, глядя на идущего ей навстречу Трофима.
- Света, там… - от волнения великолепный Троффи наполовину потерял голос, - там надо помочь… птице!
- Какой птице? – недоумённо переспросила Света.
- Там, скорее, на дереве!
От Трофима чувство опасности передалось Светлане. Ровным счётом ничего не понимая, она выбежала из палаты и по коридору, минуя лифтовые двери, помчалась по этажам на двор. Дерево, которое облюбовала кошка, росло в самой середине больничной территории. По подрагивающим веткам и возбуждённому поведению птицы Света поняла, о чём забеспокоился «невозмутимый» Троффи. Она выдернула тонкую рейку из штакетника старого развалившегося забора, прицелилась и бросила её в переплетение ветвей, туда, где, как ей показалось, мелькнул пепельно-рыжий хвост проказницы. Не трудно догадаться, рейка полетела совершенно в другом направлении и «вонзилась» в дерево гораздо ниже расчётной высоты. Но шум, произведённый взволнованной Светой и её "боевым копьём", сделал своё дело. Испуганная кошка, как торпеда, сиганула вниз с середины ствола, ловко, «по-кошачьи» приземлилась на лапы и, задрав хвост, бросилась наутёк. Света в изнеможении рухнула на стоявшую под деревом лавочку. В холодном ночном воздухе клубами пара завьюжилось её горячее победоносное дыхание. 
Вдруг двор огласили два непохожих друг на друга голоса. Высоко-высоко, на уровне примерно восьмого этажа кто-то шепнул: «Света, я люблю тебя!», а ниже, не выше окон второго-третьего этажей прямо над её головой запел скворец. Светлана прислушалась к его щебетанию, да разве разберёшь, о чём по ночам поют птицы? 
   

Часть 7.

Трофима выписали на следующий день. За ним на машине приехал Владимир. Помог товарищу спуститься вниз и под руку повёл к машине. Уже сидя на заднем сидении и вытянув вперёд ещё не вполне здоровую ногу, Трофим вдруг вспомнил, что не попрощался со Светланой. На часах было 11-34, а Света должна была заступить на дежурство с 12-00. 
- Слушай, Вов, - улыбнулся Трофим, - пошли обратно.
- Ты ещё что-то сломал? – Володя улыбнулся в ответ.
- Да-нет, понимаешь, такое дело, мне тут кое с кем надо попрощаться.
Щёки Трофима заволокла пурпурная пелена смущения, и это заметил Владимир.
- Ого, да ты никак…
- Стоп! Умоляю, не лезь. Просто подожди вместе со мной.
Володя помог Трофиму выбраться из машины, и друзья направились к центральному входу. Минут через пятнадцать в конце улицы показалась хрупкая фигура Светланы. Трофим, прихрамывая, пошёл ей на встречу, а Володя остался стоять у входных дверей и, чтобы не глядеть в сторону улицы, стал рассеянно читать пёстрый ворох объявлений.
Света ускорила шаг. Через пару минут они поравнялись. Трофим, потупив глаза, взял в руку ладонь Светланы и чинно поцеловал её. Девушка улыбнулась. 
- Вас выписали?
- И да, и нет.
- Это как?
- Меня выписали из больницы, но я не хочу выписываться от вас, Светлана, - Трофим тщательно подбирал слова. Он сдвинул брови и попытался губами произнести какую-то фразу. С первого раза ничего не получилось. Наконец, набрав в лёгкие воздух и зажёвывая гласные звуки, он произнёс:
- Я люблю вас, Светлана. Вот такое дело.
С минуту они молчали.  
- Не бросайте меня. Без вас я…
Ком подкатил к горлу Трофима. Он поднял влажные глаза и посмотрел на Светлану.
- Милый Трофим, - ответила Света, всеми силами сдерживая себя, чтобы не заплакать, - я мало, что понимаю, но одно знаю точно: вы стали мне близкий и родной человек. И я буду очень стараться вас полюбить, я этого хочу. Мой телефон у вас есть.
Она поцеловала Трофима в щеку и не оглядываясь поспешила к проходной. Трофим минут пять стоял неподвижно, потом повернулся, окликнул Владимира, и заковылял к машине.

- Как зовут нашу Золушку? – спросил Володя, выруливая на проезжую часть.
- Это медсестра Светлана. Человек, которому я обязан вторым рождением, - ответил Трофим, разглядывая через приоткрытое окошко уплывающее здание больницы. 
- Даже так? Троф, тебя действительно, как подменили. За пол часа нашего общения ты ни разу не закатил брань! Не узнаю! Ужели мир так похорошел за три недели твоего отсутствия?
- Я сам себя не узнаю. Эта девчонка устроила мне классный житейский ликбез.
- Так ты ж вроде образованный? – усмехнулся Володя.
- Вот и я так думал.
 Трофим прислонился к стеклу щекой.
- Слушай, давай найдём того парня!
- Какого парня? – переспросил Володя.
- Ну того, который меня грабанул.
- Его уже нашли.
- А ты откуда знаешь?
- Радуйся, живы твой паспорт и записная книжка. Менты стали обзванивать номера. А я у тебя первый.
- А парень что?
- Сидит, думает о жизни. Скоро суд. Да что он тебе сдался?
- Вов, едем в отделение.

Они прошли к дежурному. Володя с удивлением поглядывал на друга, ещё не понимая, что он задумал. Трофим попросил чистый лист бумаги, ручку и, отсев в сторону, начал что-то убористо писать. Володя через плечо наблюдал за движением пера, и его лицо постепенно становилось серьёзным.
- Ты хорошо подумал? –произнёс он и сел напротив Трофима. 
- Не переживай. Это я решил не сейчас, - ответил Трофим, подавая листок дежурному, - зарегистрируйте моё заявление.
Тот бегло пробежал глазами написанное.
- Может, ты святой? – дежурный расплылся в слащавой улыбке.
- Стану святым, когда в Бога поверю, - улыбнулся в ответ Трофим, записал номер регистрации и, опираясь на руку Владимира, вышел из отделения.


Часть 8.

Пока Трофим отдыхал с дороги, прикрыв глаза и откинувшись на спинку любимого кожаного кресла, Володя накрывал стол, исподволь поглядывал в сторону друга и, как «заправский Гиппократ»,  с интересом погружался в его совершенно новую  физиогномику. На памяти Владимира лежала увесистая печать прежнего самодовольного Трофима, его напряжённое лицо с поперечными бороздами молодецких морщин на лбу, вечно насмешливые прищуренные глаза, резкие внезапные движения. Его постоянно пульсирующие ноздри, как у молодого бычка, подрагивающие губы, с которых, как испуганные птицы с проводов, срывались колкие короткие фразы, теперь казались спокойными и умиротворёнными. «Этого не может быть!» - размышлял Владимир, отложив сервировку и присев напротив Трофима, - за малое время, пока Трофим был в больнице, невозможно разрушить то, что десятилетиями создавала его воспалённая гордыня! Сколько раз я пытался вскрыть его «великолепную» болячку и выдавить из неё хоть малость несносной самонадеянной брюзжи – нет, всё напрасно. Даже водка на него действовала странным образом, уплотняла что ли. А теперь? Неужели эта хрупкая девушка оказалась сильнее всех нас?..»
- Всё готово, просыпайся! – Володя потрепал Трофима за плечо. – Прелести мира просят вашей аудиенции!
Трофим открыл глаза и оглядел стол.
- Не, до больничного великолепия далеко. Вот где была еда! Представь, на обед нам полагалась котлета!
- Я понимаю, - вздохнул Владимир, - запеченное в кляре кордеро и тонко нарезанный хамон не идут ни в какое сравнение с котлетой! А водка «Абсолют» - абсолютное ничтожество перед грандиозным компотом из прошлогодних сухофруктов!
- Да, представь себе, - улыбнулся Трофим, - стоит сменить точку отсчёта, и смыслы меняются местами. 
- Что ж, начнём с худшего! – Володя принялся разливать «Абсолют», - а скажи мне, друг Трофим, если открутить недельки четыре назад и припомнить, как мы сидели с тобой и разбирали по косточкам несовершенство мира? Помнится, ты сказал: «Худшее из того, что я могу себе представить – это иметь к этому миру благодарность». И что теперь скажешь?
- Скажу. До Бродского мне, конечно, далеко. Когда я читал его стихи, я будто шёл по его отверженным следам. Я наслаждался Иосифом как противоречием. И вдруг встречаю: «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность». Помню, разозлился я на него тогда за эту фразу, зашвырнул томик стихов вот за этот шкаф, не дочитав страницу, - Трофим махнул рукой в сторону старинного дедовского секретера. «Он, как все» - подумал я.
- А теперь?
- А теперь я готов упереться переломанной ногой в стену, отодвинуть этого деревянного монстра, выскрести книгу из пыльного каньона между стеной и шкафом, открыть её на той самой странице про глину и читать, читать, читать! И заново жить. Понимаешь, заново! Вот оно как.
Трофим опёрся на палку, грузно поднялся с дивана и, прихрамывая стал ходить по комнате из угла в угол, повторяя себе под нос: «Жить, жить, понимаешь!..»
- А что ты делал до этого? – с наигранным безразличием спросил Володя. Он уже понял: Трофим настолько переполнен новым ощущением мира, что, пожалуй, не надо никакой водки и дружеского участия. Не надо "обустраивать" лабиринт Ариадны. Тесей уже вышел на минотавра, он чует его, ищет зверя в самом себе…  
- Друг мой Вова, ты хочешь знать её настоящее имя?
Друзья не сговариваясь встали. 
- Как бы ни называлась твоя прекрасная Елена, я пью за победу Трои! Победу над тысячами жестоких Ахиллесов и лукавых Одиссеев! И пусть на стенах Трои, даже поверженной Трои развевается стяг благородного Гектора и мудрого Приама!
- Наверное, я не стою твоих замечательных слов. Но она стоит, - ответил Трофим, уронив, как показалось Владимиру, в прижатый к груди фужер с водкой внезапно брызнувшую из глаза слезу.


Часть 9.

- Э-э, да ты совсем рассупонился! – Володя внимательно оглядел Трофима, - Стоп! Амплитуду на хрен! Мужик ты или мартовский снежок? Дама прекрасна, но ты - это ты. Слышишь? Нельзя нам превращаться в чувствительных угодников! 
Трофим поморщился.
- Молчи, я знаю, что ты хочешь сказать, - Володя сдвинул на край стола ворох тарелок с хамоном и прочей снедью, -  Послушай-ка меня. Свет нуждается в спирали. Спираль, лопнувшая от натяжение, проще сказать от «избытка чувств», становится источником мрака. Пойми, мы обязаны при  всех поворотах судьбы сохранять внутренний строй, иначе каждому из нас искать в тар-тарары своё мужское начало. Чуешь?
Трофим медленно, глотками пил водку. Он не ощущал жжение спирта. Причина, которая побудила Владимира произнести заклинание о мужском достоинстве, ещё недавно была бы равносильна для него самоубийству. Тридцать добротных лет прожитых зря? Нажитая система ценностей - блажь воспалённого ума? И как результат – фиаско его абсолютной виртуальной непогрешимости...
Трофим не знал, как ответить. Жалость к себе, неудобство перед товарищем и какая-то странная, ещё  неосмысленная ответственность перед Светланой совершенно растревожили его связь с действительностью. Не допив, он повалился в кресло и зарыдал, не стыдясь ни друга, ни самого себя, ни Светланы, которая никуда не ушла, а с самого утра стояла за спиной, наблюдая за каждым его шагом.
Володя подсел к Трофиму на валик кресла и обнял друга.
- Ты знаешь, я рад, нет, правда, я рад за тебя, Трофф. И открою тебе страшную тайну: я очень давно жду именно такого тебя. Я видел в тебе огромного, замордованного собственным эгоизмом ребёнка. Я пил с тобой водку, а сам, как это говорят, молился в душе: «Ну, проснись, проснись же!» Последнее время я даже начал сомневаться: «Может, нет там никого, и я вижу в нём только то, что хочу видеть?» Когда ты позвонил мне из больницы и смеясь объявил себя круглым дураком, я подумал, ты шутишь. В тот же день на меня вышли менты, и я подумал тогда: «Если и вправду нет худа без добра, может, и на этот раз всё случилось не зря?» 
- Ты понимаешь, Вов, - немного успокоившись, заговорил Трофим, - я и сам поначалу разозлился на себя - какая-то смазля меня прессует! Да что она знает о жизни кроме бинтов и зелёнки. А потом гляжу, эта смазля мне возражает не головой, а сердцем. В голове-то у неё ветер, а в сердце что-то вроде тысячелетней генетической мудрости. И что бы я ни говорил, всё проваливается в пустоту, стОит ей в ответ этак легонько шевельнуть сердцем. Я к этому, как ты понимаешь, не готов был совершенно.
- Да, дела. 
- Она меня научила смотреть в будущее как в прошлое! И это смотрение открыло мне  самого себя со стороны. 
- Вроде бумеранга?
- Именно! Я тридцать лет метал бумы и верещал от удовольствия, глядя, какой шорох они наводят там, где меня нет. Их возвращение я воспринимал их как естественную реакцию среды. Мне в голову не приходило, что я сам являюсь источником собственных нестроений! Я всё время сражался с обстоятельствами «на выезде». И каждый раз меня злила незавершённость собственной «безусловной» победы. А это девочка показала мне меня самого изнутри. Там-то я и обнаружил вытоптанное поле боя и разваленные фрагменты всех моих «незавершёнок»…
- Хорошо сказал. Дай-то бог!
- Не забывай, бога нет! – улыбнулся Трофим.
- Прости, друг, забыл. А теперь – к столу!


Часть 10.

В отношениях Трофима и Светы не было безусловного любовного единодушия. Вспыхнувшая в сердце Трофима горячая любовь всё время, как бы это получше сказать, проваливалась в зыбкую ряску тёплого сердечного болотца Светланы. Ей действительно было жалко хорошего чудаковатого парня. Не чувствуя в себе ответных сердечных сил, Света наивно ждала чуда. Она знала, что уговорить себя на любовь к Трофиму у неё, конечно, не получится, несмотря на то, что этот крупный застенчивый нахал был ей крайне симпатичен. Он веселил её сердце, и она позволяла себе нежиться в лучах его любви. И хотя Света понимала, что поступает по-женски эгоистично, не могла отказать себе в этом сердечном удовольствии. Похолодевшая кровь после памятного предательства любимого человека постепенно просыпалась к жизни и тянулась, как цветок, к ближайшему источнику света и тепла. 
А Трофим, слепой и счастливый, как все влюблённые, ничего этого, конечно, не замечал. Он не торопил развитие их интимных отношений. Этическая перестройка, которая в нём происходила, превращала все текущие события в единый желанный и жизненно важный ряд. Он беспечно откладывал осмысление происходящего до лучших времён и, как голодная на зорьке рыба, «глотал без разбору» подкормку, наживку, короче, всё, что ни встречал на своём пути в гулкий и счастливый час весёлого житейского блаженства.

Увы, идиллия, к которой стремительно приближались односторонняя любовь и взаимная симпатия наших героев, не состоялась. Нежданно Светлана влюбилась в молодого врача-практиканта, оказавшегося в их отделении по распределению института. Очкарик, неловкий и застенчивый, юный эскулап в первую же неделю умудрился совершенно разбить сердце Светланы. Сердце, занятое к тому времени более, чем на половину объёма личностью Трофима. Девушка плакала, переживали, но ничего с собой поделать не могла. Помимо её воли Тихон, так звали практиканта, с каждым новым дежурством всё более походил на яркое апрельское солнце, томящее светом все сторонние предметы и отношения. 
В один из дней Светлана собралась с духом и выложила Трофиму «горькую» правду о своём новом счастье. Трофим слушал её и улыбался. Он вёл себя так, будто ему рассказывают содержание нового фильма или светскую сплетню. Он никак не мог понять, какое отношение эта история имеет лично к нему. И только тогда, когда Светлана, убитая и растерзанная сказанными словами, выдавила из себя: «Ну я пошла…», Трофим очнулся. 
- Как пошла? Ты уходишь?..
- Трофимушка, отпусти меня. Я виновата перед тобой, но ничего не могу с собой поделать. Я очень хотела полюбить тебя, у меня не получилось. Ты замечательный! Отпусти меня…
Трофим неестественно наклонил голову набок и перестал дышать. А зачем? Вот сейчас Света уйдёт и унесёт с собой его единственное будущее, ведь он передал ей сердце и желание жить. Мозг Трофима работал, как часы, на удивление слаженно и спокойно. Худшее уже случилось, и нет нужды играть комедию, под шумок чувств сбрасывая адреналин.
- Иди.
Света молча направилась к выходу из кафе. В дверях она не выдержала и обернулась. Трофим сидел к ней в пол оборота и с безразличием мудреца глядел в потолочную люстру. «Что я делаю!» - мелькнуло в её голове. Она нахмурилась, опустила голову и быстрыми шагами вышла на улицу.


Часть 11.

С уходом Светы Трофим стал медленно напиваться. «Где ты, истина, ау?» - он выдавливал звуки заплетающимся языком, попутно выливая в рюмку из литрового графинчика последнюю порцию водки. Нетронутая закуска скучала на столе. Есть не хотелось. «Опять революция! - Трофим сокрушённо качал головой. - Старый мир разрушен до основания, а на строительство нового нет уже ни сил, ни времени. Время моего государства закончилось…
Он выпил на посошок, расплатился с официантом (причём, не бросил, как раньше купюру на стол, а встал и переложил деньги из ладони в ладонь), неловко накинул на плечи пальто и вышел из кафе. 
Неподалёку, в вечерних огнях неоновой подсветки алела мутновато красная буква «М». «Ага, - догадался Трофим, - значит, поблизости метро». Действительно, он стоял перед лестничным маршем, ведущим вниз на станцию «Полянка». 
«А ну их всех!» – Трофим махнул кому-то рукой и не стал спускаться на станцию, а отправился наугад вдоль вереницы домов. Улица, по которой он шёл, вывела его к Большому Каменному мосту. Вечерних гуляк было немного, и наш герой решил прогуляться над речкой и поглазеть на искрящиеся башни Московского Кремля. Где-то на самой середине пути он почувствовал жжение в груди. Грудная клетка, как воспалённый хворост, буквально горела под тонким вязанным свитером. Он сбросил с плеч пальто, закатал вверх свитер и телом прижался к холодному граниту ограждения. Резкое горьковатое чувство тошноты сдавило кишечник и поползло к горлу. «Да что же это со мной!» - взвыл Трофим. В это время чья-то сильная рука обхватила его поперёк живота и швырнула на мокрый асфальт подальше от парапета.
- Тебе жить надоело?! – заорал на Трофима мужик в очках и чёрном лайковом пальто.
Ничего не понимая, Трофим попытался подняться, но почувствовал боль в той самой злополучной коленке. Мужчина подал ему руку.
- Зачем же вы так?
- Я… я ничего не понимаю. Что так?
- Да вы сейчас чуть с моста не прыгнули! Ну, москвичи, чуть ледоход сошёл – сразу купаться норовят! Вам бы к нам, на Ангару пожаловать да глазком на Братскую матушку поглядеть. Вот где раздолье, коли желаете  удалью сверкнуть! Тут-то что, речушка да мостик. Не-ет, уважаемый, пройтись бы вам по плотинному гребню эдак метров пятьсот, оглядеться вокруг, распахнуть в стороны руки да ощутить тет-а-тет - какова она жизнь-красавица!  
Мужчина ещё что-то говорил, приподнимая и помогая Трофиму сесть на выступ каменного блока. К ним подошла молодая эффектно одетая женщина. 
- Григорий, ну что ты опять с кем-то возишься. Тебя нельзя на минуту оставить!
- Милая, я сейчас, сейчас, чуть помогу ещё, - ответил мужчина, неловко улыбаясь ей в ответ, - она у меня москвичка из приезжих, - шепнул он, подсаживая Трофима, - попалась, хоть святых выноси! Коренные, они у вас поспокойнее, уж я-то знаю, не первый раз в Москве.
- Григорий, я жду!
- Иду, милая, иду, - мужчина выпрямился и шумно выдохнул, как после хорошей работы, - ну вот, брат, порядок!
- Идите, - улыбнулся Трофим, - вас ждут. Не беспокойтесь, я действительно в порядке.
- Читали Евтушенкову «Братскую ГЭС»? Это не про то, но здорово! Приезжайте!..
Женщина подошла ближе, бросила строгий взгляд в сторону нашего героя, подхватила Григория под руку и стремительно зашагала в мутную бязь ночных сумерек. Вскоре они исчезли.
Трофим с минуту массировал больную ногу, затем осторожно поднялся и, твёрдо решив побывать на Ангаре (какие там люди!), продолжил путь.
 

Часть 12

Он медленно сошёл с моста и по Волхонке отправился в сторону метро Кропоткинская. Время на часах приближалось к половине первого ночи. Вдруг он остановился. «Как же мне хорошо! - его сердце выплеснуло в грудную клетку огромный горячий ком крови. – Как хорошо же!» Не понимая, что с ним происходит, Трофим развёл руки в стороны и одними губами, будто облизываясь, прошептал: «Светлана, как мне хорошо, что ты есть!» Он оглянулся вокруг. Прямо перед ним, подобно трубам готического органа, поднимались в небо колонны Пушкинского музея. Над ними, обрамляя треугольный фронтон, вдоль всего горизонта искрился в ночном небе витражный свод здания музея. «Боже мой, да это же Братская ГЭС! – воскликнул Трофим, не сдерживая чувств. – Что я сказал? Боже мой? Какой такой Боже? Тот, которого нет, или тот, который есть, но как бы его всё равно нет? - Трофим расхохотался. – Что теперь скажешь, Трофф великолепный?»
Он повалился на колени прямо в лужу:
- Светочка, девочка святая моя, что же ты со мной сделала? Ты же меня долепила заместо бога! Из такого дерьма, прости ангел мой, долепила, что не приведи бог! Опять бог? Ну да опять, и что? – от внезапно нахлынувшего на него внутреннего удовольствия Трофим стал тереть руки до жара в ладонях, - Трофф-уф-оф, пойми наконец: без бога у тебя ничего не получается! Кто, скажи на милость, только что спас тебя на мосту? Бог в лайковом пальто и очках - это нормально. И Света – бог, нет, богиня. А ты хотел на ней жениться? На богине жениться хотел!..

Трофим совершенно развеселился. Он поднялся на ноги и, не обращая внимание на стекающую по брюкам ледяную воду, протянул обе руки вверх.
- Боженька светлый, Светик мой божественный! Прости меня козла колченогого! Сколько тепла аннигилировал я за свою жизнь! Сколько холода выдохнул из себя, пока ты не растопил моё сердце! Как же долго ты терпел меня. Ждал наперёд, когда тронется лёд в моём сердце? Сгинуть в половодье не дал, руку Братскую подал…

Силы потихоньку оставляли Трофима. Изрядно пошатываясь, он добрёл до метро и вошёл в вестибюль. 
- Гражданин, вам нельзя сюды! – старушка в униформе встала у него на пути.
- Мать, я же ненадолго! – устало улыбнулся Трофим.
- А хоть на скока! Выпимши нельзя тута быть!
- Мать, а помнишь, как там, в сказке: сначала в мёртвой воде надобно побывать, это, стало быть, в метро под землёй. А потом в живой – значит, на солнышко поутру глянуть.
Старушка растерялась, не зная, что ответить Трофиму.
- Пусти ты меня ради бога! – Трофим облокотился на перила ограждения.
Старушка беззлобно поморщилась, оглянулась на дверь в дежурку и тихо сказала:
- Иди уж, с Богом.

Нравится
14:30
100
© Борис Алексеев
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение