"Литературный салон" использует файлы cookies, а также собирает данные об IP-адресе, чтобы облегчить Вам пользование нашим порталом.
Продолжая использовать данный ресурс, Вы автоматически соглашаетесь с использованием данных технологий.
Правила сайта.
Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Три товарища

Три товарища

Глава первая ПЕРЕПЛЕТЕНИЕ СУДЕБ

Часть 1. Ночная переделка

Степан шагал по гулкому ночному коридору Большой Ордынки, то пританцовывая, то играя в количество шагов до очередного фонаря. Случайный прохожий, окажись он рядом, наверняка бы решил, что праздный гуляка пьян, или «на худой конец» влюблён. Но улица была пуста, и полуночное дефиле тридцати двухлетнего бесшабашного москвича (приезжие так себя не ведут!) долгое время оставалось никем (кроме бессонницы за мутными занавесками чёрных окон) не замеченным.

- Сволочи!.. – из переулка шагах в двадцати от Степана, вырвался сдавленный мужской голос, сопровождаемый сопением и глухими ударами. Стёпа бросился на крик так стремительно, будто ожидал случая проявить в ночи мужскую доблесть и благородство. 
Три сопляка завалили большого грузного мужика. Двое добивали жертву ботинками, а третий шарил в большом коричневом портфеле, из-за которого, видимо, и случилась грызня. 
- Бабло! Стручки, бабло! Рвём!.. – заорал пацан, сгибаясь пополам над шоколадным трофеем. Он уже привстал и приготовился бежать, но в этот миг Стёпа размашистым апперкотом снёс парня, на лету выхватывая портфель. 
- Ах ты, су… - один из двух «степистов» отвлёкся от мужика и прыгнул в ноги рослому Степану. Сверкнул нож. Стёпа отскочил на шаг и ударом тяжёлого портфеля по голове прибил нападавшего стручка к асфальту. Бросив портфель в сторону, он схватил парня за руку, ловко вывернул кисть и заставил отпустить нож.
- А-а! Руку сломал! – взвыл тот, перекатываясь по асфальту. 
Третий парень хотел бежать, но страх так сильно сковал беднягу, что он медленно сполз по стене дома и, как подрубленное дерево, цепляясь ветвями рук за выступы фасада, повалился на тротуар. Он так и остался лежать, наблюдая за Степаном глазами, полными щенячьего подросткового ужаса. От парня во все стороны поползло тёмное сырое пятно, поблескивая ещё не затоптанными бугорками новенькой, укатанной накануне асфальтовой крошки.   
Степан протянул пострадавшему мужчине руку, предлагая подняться. 
- Пойдёмте, - сказал он, сдерживая волнение, - кто знает, сколько их ещё. 
Мужчина, кряхтя и опираясь на стену, поднялся, перешагнул через мокрого стручка, отыскал глазами и поднял портфель. Затем, опираясь на руку Степана, он сделал неуверенный шаг в сторону: 
- Пойдёмте. Кажется, вы меня крепко выручили.
Степан окинул прощальным взглядом переулок и, поддерживая под руку помятого великана, зашагал прочь. Один раз ему всё же пришлось обернуться. Стручок, похожий на подстреленного волчонка, выбежал из темноты переулка, но увидев Степана, «поджал хвост» и жалобно взвыл:
- Бабло, бабло хиляет… 
 
Они шли по пустынной Ордынке. Спасённого мужчину то и дело рвало. Каждый раз, вытирая платком лицо, он виновато поглядывал в сторону Степана и говорил: «Простите, не знаю, что со мной». «А я знаю! – улыбался в ответ Стёпа, пытаясь расштопать неловкость момента, - вы поскользнулись, упали, к вам подбежали пионеры, хотели втроём поднять дядю. Тут явился я и, как всегда, всё испортил!»
- Я не могу идти, - мужчина присел на выступ фундамента и вытянул вперёд правую ногу, - кажется, они мне повредили коленку.
- Спокойно, концентрируем внимание! – Степан взмахнул руками, превращая ладони в источники положительной энергии, - Абра - вибра - таксомоторра!..
 Действительно, буквально через пару секунд со стороны метро Третьяковская вынырнула машина с зелёным огоньком.
- Что я говорил! – Степан приветливо махнул рукой кому-то в небе, - Едемте ко мне, вас надо привести в порядок.
Расположив спутника полулёжа на заднем сидении, он подсел к водителю. В это время метрах в ста от машины из переулка вывалилась толпа пацанов. За головами первых Степан увидел одного из трёх битых стручков. Сверкнули металлические прутья. «Мобильные ребята, - присвистнул Стёпа и, обернувшись к водителю, с ленцой в голосе добавил, - шеф, видите вон ту группу подростковой молодёжи? Да-да, вон ту, с фрагментами металлической ограды? Лично мне они напоминают ваганьковский бюст Япончика, расколотый и розданный братве на сувениры.
- Мне тоже!- хохотнул таксист. 
- Однако, нам пора, - Степан заметил, что толпа развернулась к машине, - Большая Татарская -20. Гони!
Такси взвизгнуло протекторами и, набирая скорость, угрожающе двинулось навстречу ораве молокососов, запрудивших Ордынку. Не ожидая атаки, те шарахнулись в стороны, и «абра-вибра-таксомоторр»  беспрепятственно промчался сквозь стрельчатый кордон металлических прутьев в сторону Серпуховки.
- Наш человек! – Степан одобрительно хлопнул таксиста по плечу, -Жизнь продолжается, господа присяжные заседатели!


Часть 2. Степанов мебельный салон

Одной рукой придерживая портфель, другой цепляясь за перила, мужчина поднимался по бесконечно долгому лестничному маршу. Несколько раз Стёпа предлагал ему помощь, но получал вежливый отказ.
- Ну и правильно, - заключил Степан, - на мелководье спасение утопающего – личное дело его собственных рук. Если увидел чайку, надо не мешкая встать на четвереньки, упереться руками в дно и ползти к берегу. Главное - правильно выбрать направление!
- Будет вам смеяться, - улыбнулся мужчина, - лучше примите портфель. Деньги – штука тяжёлая.
Они поднялись на третий этаж и вошли в опрятную коммунальную квартиру. Некогда просторный коридор, уставленный древними шкафами и тумбочками, напоминал мебельный зал антикварного магазина. Прихожая расходилась два отдельных коридора. Один вёл на кухню, другой - куда-то в глубину квартиры, видимо, в ванную комнату. Особый запах исторической мебели свободно гулял из одного коридора в другой по узким проходам между стеклянными и глухими шкафными дверцами. 
- Это всё моё!- опережая вопросы, сказал Стёпа, - не могу ничего с собой поделать, как увижу что-то старое, бегу занимать деньги. А-а, вот и мои девоньки!
В дверях, расположенных напротив друг друга, показались две сморщенные старушечьи головки. На одной из них пестрел расшитый бисером голубой сатиновый платочек, на другой возвышался старомодный белоснежный чепец. Держался чепец на двух лентах, завязанных в узел под подбородком. 
- Разрешите вам представить: Авдотья Эрастовна, - Степан сделал реверанс в сторону старушки в сатиновом платочке, - и несравненная Пульхения Модестовна!
Он подал руку старушке в чепце и та, нимало не смущаясь, вышла в своей длинной белой ночной рубахе на середину коридора и обратилась к гостю в дверях:
- Вы чаю будете?
- Пульхения Модестовна, вы великолепны! – дружелюбно захохотал Степан и вдруг принял серьёзный и даже несколько растерянный вид.
- Дружище, а ведь мы с вами даже не познакомились. Я не представился, не предложил сесть, вам же больно стоять! Вместо элементарного человеколюбия устроил цирк. Прошу меня простить, - он протянул руку, - Степан.
- Георгий, - ответил мужчина, пожимая Степану руку и одновременно оседая на предложенный табурет.
- Пока готовится чай, я провожу вас в ванную. Вам надо тёплой водой хорошенько смыть признаки асфальтовой болезни и переодеться. Здесь у меня куча одежд брата, он такой же, как вы, толстый, могучий и, наверное, умный. Пойдёмте.

Несравненная Пульхерия приготовила чай на изящный старорежимный манер. Она любовно накрыла стол на две персоны, разложив ложечки, щипчики для сахара и всевозможные розетки для варенья, мёда и орехов. Не признавая чайные пакетики, старушка заварила ароматный чай цвета чеховской вишни из листьев смородины. Накрыла заварной чайник забавной ватной куклой и рассыпала по вазочкам недорогие конфеты и пастилу. Когда всё было тщательно приготовлено, она что-то шепнула Степану на ухо. «Хорошо, хорошо» - ответил  ей Стёпа. Затем Пульхерия Модестовна лёгким наклоном головы попрощалась с гостем и вернулась в свою комнату.

Георгий, переодетый в чистую добротную одежду, походил на благополучного буржуа, спустившегося из рабочего кабинета в гостиную на зов распорядителя чайной церемонии. Он ещё прихрамывал, но повреждённая коленка после ванной процедуры вела себя вполне прилично. Единственно, что его по-настоящему беспокоило, это были синяки на правом боку, вздувшиеся после ударов ботинками. Ботинки были, видимо, с металлическими набойками, потому что кроме синяков на коже остались царапины. И это несмотря на велюровый пиджак и плотную фланелевую рубашку.
- Георгий, давайте на ты, в бою так проще! – улыбнулся Степан, наливая гостю чай.
- Какой из меня вояка, писарь я мелкотёртый. Кроме кисточки да ложки никакого другого оружия в руках и не держал.
- Художник что ль?
- Вроде того. А вы, простите, а ты?
- Я? Да я и того хуже. В Советское время служил журналистом. Как скинули с социалистического броневика батьку Ленина со всем его учением, подался было по совету Бендера в управдомы. Но в ихнем капиталистическом общежитии место мне нашлось тольки в гардеробе. Стал я всякой сволочи польты подавать. Они мне чаевые суют, а я не беру. Один раз, правда, попробовал, больно жрать захотелось, так совесть желудком пошла. Облевал я, прости Господи, евойного песца по самое немогу. Тот в скандал, вцепился, как клещ, всю грудь мне моей же блевотиной, гад, и перепачкал. Я ему говорю «Отойди, дядя» - не понимает. Ещё раз говорю «Отойди, родной!» - не понимает. Третий раз повторяю, но уже со всего размаху. Падает, кричит. Ну все ко мне. А меня уже разобрало. Тут теннисный мячик подвернулся. Схватил я его, поднял руку и ору «Стой, мразь постсоветская! Взорву всех на хрен!» Так не поверишь, попадали от страха, друг за дружку попрыгали, ну прям как сардины, ежели косяк затралить! Противно стало. Плюнул я на их сытый гардероб и ушёл. И теперь… Разрешите представиться: лишний человек. Ни работы, ни друзей, полна горница старух. На их чаевые и живу. Знаю, что похоронные, ан не рвёт, как от тех новороссийских соплей – загадка!
- Выходит я жирую там, где ты лапу сосёшь, задумчиво произнёс Георгий, - я, Стёп, церковный художник. При Советах жить трудом на церковь - нельзя было и думать. Теперь – пожалуйста! Кстати, вон в том портфеле, - Георгий указал на коричневое пятно, брошенное в прихожей, - двадцать четыре тысячи рублей. И хотя по большей части это не мои деньги, ты можешь ими распоряжаться как своими. Добыл их ты, значит, они принадлежит тебе.
Георгий умолк и занялся новой порцией чая. 
- Вроде как контрибуция, что ли? – ухмыльнулся Степан.
- Ну да, вроде того.
- Э-э, нет, эдак мы и до людоедства дойдём, ежели будем друг на друга, как на добычу, смотреть. А потом, Егор, - ничего, если я так, по-простому? - ты же сам их спровоцировал. Шляться ночью по голодной Москве со сладким пирогом! Да тут не то, что зверя, тут человека можно раздразнить до зверя. И ещё. Бандит – точно такой же продукт эволюции, как и ты, только ты художник и получил в наследство от Фидия нюх на красоту, а он получил от Бендера или самого Соломона нюх на деньги. Чему ж тут удивляться?
- Степан, давай святых не трогать. У них с миром свои расчёты. 
- Прости, увлёкся. Э-э, да ты спишь! Звони, чтоб тебя не ждали и баиньки. Пойду постелю.
- Да мне, собственно, звонить-то некому. Живу один, как Фидий.
- Как и я! Журналист из несуществующей газеты уже несуществующей страны. Брр! Во ляпнул, врагу не пожелаешь…


Часть 3. Под самое небо

Наступило утро. Степан взялся угостить Егора настоящим бразильским кофе.
- Ваши планы? – спросил он, выслеживая пенку.
- Мне надо в храм. Вы, милостивый государь, отказались взять деньги. Значит, мне следует отнести их по назначению и раздать художникам.
Степан резко обернулся к Егору.
- А если бы я принял положенную мне контрибуцию, чтобы вы, милостивый государь, делали тогда?
- Пошёл бы в банк и оформил ссуду.
- За проценты?!
В это время вспенилось коварное бразильское кофе. Стёпа бросился к кофеварке. Егор с любопытством наблюдал, как сто граммов латиноамериканского порошка повергли в трепет бесстрашного героя ночной переделки.
Когда остатки кофе наконец были разлиты по чашкам, Степан спросил:  
- Возьми меня! Нет, правда, возьми меня с собой в церковь, - он спрашивал и одновременно о чём-то думал, - я – худой материалист, в смысле, хороший безбожник. Но в последнее время со мной происходят странные вещи. Иду, чувствую, будто ветер в спину. Что такое? Гляжу, впереди церквуха посверкивает. Подхожу. Постою-постою у ворот да иду дальше. Неловко. Внутри-то весь чужой. А как отойду от неё, ветер давит на грудь: "стой, говорит, человече, не пущу одного!" Нелепо как-то. Что скажешь?
Егор посмотрел на Степана, с минуту подумал и ответил:
- Правда смешной не бывает. Или ты всё это придумал, или тебе вправду нелепо, а признаться в этом страшно. Ты – человек сильный, страхам волю не даёшь. Но за всякое насилие, тем более за насилие над самим собой, нормальному человеку становится так или иначе неловко перед Богом, даже если он считает, что Бога нет. Это как кичиться силой в присутствии силача.
- Ого! Будет о чём поговорить за рюмкой чая! – Степан откинулся на спинку стула, - Ну так что, берёшь?
- Едем.
 
Они вышли из метро Арбатская и направились в сторону Калининского проспекта. Под огромной многоэтажкой ютилась древняя пятиглавая церковка. Купола, крашеные в зелёную строительную окись хрома, сверкали на солнце. Белёные стены празднично выделялись на сером фоне городской застройки. 
- Нам сюда? – Степан поглядывал на храм через плечо Егора.
- Ну да. Запоминай: храм преподобного Симеона Столпника.
- Преподобного Симеона Столпникова.
- Да не Столпникова, а Столпника, столп, понимаешь?
- Ладно. На счёт «понимаешь», это ты круто. И что, мы прямо в храм зайдём сейчас?
Егор внезапно остановился. 
- Ты сам, как думаешь, зачем мы здесь?
- Прости. Собрался.
Егор перекрестился, открыл дверь и прошёл в храм. Степан на уровне груди произвёл какие-то полу магические движения и последовал за Егором. 

Полумрак трапезной залы, аромат кадящего ладана и тихие шёпоты прихожан необычайно сильно подействовали на Стёпу. Отсутствие "предрассудков" и ощущение собственной интеллектуальной значимости, проще говоря, то, что всегда защищало его от давления окружающей среды, вдруг пошатнулось и стало на глазах рассыпаться, как картонные пазлы. Ничего подобного он не ожидал. Он стал задыхаться. Не чувствуя ни аромата благовоний, ни приятной свежести работающего кондиционера, Степан буквально вывалился наружу. Минут пять он приходил в себя. Кровь стучала в висках, а руки походили на две переломанные жердины, не способные держать даже легчайший рюкзачок, с которым он никогда не расставался, выходя из дома. 
«Не дури, паря. Повернулся и пошёл в храм!» - приказал себе Степан и на автомате поспешил обратно. 
- Ты куда пропал? – шепнул ему на ухо Егор, - пойдём, покажу главное.
Он повёл Степана из трапезной в четверик, где металлические леса, и деревянные лестницы затейливо, как змейки, поднимались вверх под самый купол. Четыре нешироких оконных проёма наполняли храм тихим рассеянным светом. Сквозь полумрак вертикали можно было разглядеть фрагменты живописи на своде. Всё это придавало пространству четверика неземное очарование, а строительные конструкции воспринимались как части некоей космической матрицы.
- ЗдОрово! – не удержался от восторга Степан, - а можно туда?
- Можно, только осторожно. Смотри под ноги, - ответил Егор и полез на высоту первым.
На последнем шестом ярусе лесов, под самым куполом храма Егор включил софиты. Свод мгновенно ожил и заиграл красками. Степан от неожиданности чуть не повалился обратно в люк. Ему показалось, что молчаливое до того звёздное небо вдруг очнулось и заговорило на тысячи разных голосов. Егор был доволен. Он хорошо знал, как действует церковная каноническая живопись при лобовом столкновении с житейским мироощущением. Это эмоциональный шок! Будто сама Вселенная взлетает высоко вверх и расправляет над вами голубой зонтик. Такое переживается, как говорят, только в натуре. Ни одна литературная схоластика (общение со Вселенной всё прочее обращает в схоластику!) не в силах описать и сотую долю этого неожиданного чувства.

- И что, вы каждый день здесь среди всего Этого?.. – Степан с трудом находил правильные слова. 
- Сначала были просто пустые стены. Впрочем, не совсем так. Когда долго смотришь на стену, начинаешь видеть в ней скрытые изображения. Тут важно не торопиться. Храм - это по сути небо на Земле, райский Эдем. Обустраивать Его по своему разумению нельзя. Надо уметь всматриваться и вслушиваться…
- Красиво говоришь, - перебил Егора Степан, - но твои ля-ля, уж прости нас, дураков, мне проф непригодны. Сколько ни стой я перед пустой стеной, ничего кроме серой штукатурки не увижу. Выходит, чуять Божественное присутствие – дело избранных. Так, что ли? 
Степан незаметно для себя  пересел с крылатого Пегаса на привычного
самодовольного конька и почувствовал внутреннее облегчение. Голова перестала кружиться. Ощущение чуда исчезло. Вихрь космического миропорядка вдруг превратился в статичный видеоряд непонятных цветных картинок. 
- Ладно, – Стёпа для приличия ещё раз оглядел свод и, не дожидаясь ответа Егора, начал спускаться.
- Будь осторожен...
Не успел Егор договорить фразу, как услышал грохот и плеск разливающейся жидкости. Он сбежал по ступенькам и увидел Степана, застрявшего в проёме строительных лесов, выпачканного с головы до пят серой краской. Над его головой, на узенькой площадке покачивалось опрокинутое ведро. Слой густого серого концентрата, посверкивая в свете рампы, медленно стекал по ступенькам за шиворот новоиспеченного «художника». Но самое забавное заключалось в том, что Степан, преодолев испуг, обиду и неловкость положения, широко улыбался и казался совершенно довольным. Егор невольно улыбнулся в ответ Степану:
- С крещением!..

Через полтора часа отмытый и переодетый Степан пил чай в крохотной чайной комнате, выгороженной в трапезной храма гипсокартоновой фальшстеною. 
- Скажи честно, зачем ты разлил краску? Она денег стоит, – Егор глядел на Степана, невозмутимо расщёлкивающего одну баранку за другой.
- Да как тебе сказать. На меня вдруг такая серость напала! Что же это, думаю, опять меня учат, как школяра. Неправда, нет тут никакого Бога! Вечно мы путаем врождённое правдоискательство и наше неистребимое желание всё, даже собственную жизнь утвердить у начальства. И так-то меня разобрало. Не-ет, думаю, не отдам я вам мою личную свободу, себе оставлю! С этими словами я спорхнул, как птица, с лестницы и… 
- И приземлился, так сказать, в свободном падении.
- Да, именно так. 
- Знаешь, как называется краска, которую ты использовал?
- У этой бесцветной грязи есть название?
- Есть. Эта краска называется «Рефть». Запомнил?
- Так я и знал…
- Ничего ты не знал! – рассмеялся Егор, - эта бесцветная грязь – знатная штука. На ней вся наша живопись держится. 
- Что-то вроде глины для человеков?
- Верно! Рефть кладётся под синий цвет, под красный, иногда даже под жёлтый. И если эту "грязь" поварить с охрой, чтоб вышло теплее или наоборот остудить, добавив голубца - поверь мне, живопись начинает благоухать, как борщ на плите!  
- Согласен. Сегодня я Богу проиграл. Ничего! Предлагаю Всевышнему серию из двадцати партий до одиннадцати побед. В случае ничьей победа присуждается мне как младшему по возрасту!
- Типун тебе на язык, товарищ Бендер. Нам пора.

Часть 4. Разговоры, разговоры...

Они стояли за небольшим круглым столиком в кафе-пирожковая на углу Валовой улицы и небольшого переулка, идущего вдоль фабрики «Парижская коммуна» к обводному каналу. Место было простое, привокзальное, рабочее. Только что закончился пересменок на Парижке. Через витрину кафе наши друзья наблюдали, как женщины по одной выходили через турникеты на улицу и молча, не прощаясь друг с другом разбредались кто куда. Им навстречу спешили новые толпы женщин. Это были свежие энергичные дамочки, они кокетливо поправляли повязанные на головах платочки и весело болтали, поднимаясь по ступеням парадного крыльца к дверям фабрики. 
Редкие мужчины (обувная Парижка – фабрика женская) неловко просачивались между теми и другими и торопливо шли в пирожковую. Здесь они брали пиво и, раскурив «Беломор» или «Приму», чинно приступали к питейному разговору. После второй-третьей кружки мужики ненадолго исчезали и возвращались с оттопыренными карманами, из которых выглядывали остроконечные жерла сорокоградусных гаубиц. И тогда начинался реальный бой с обстоятельствами этой унылой и однообразной жизни, бой безжалостный, до последнего копеечного патрона.

- Может, пойдём отсюда? – произнёс Егор, вглядываясь в пустую, будто вымершую проходную, - тысячи литров свежего пышногрудого горючего только что проглотил этот огромный парижский монстр. Сейчас он урчит, внутри него всё движется. А через восемь часов откроет он свои проходные, выпустит отработанный человеческий материал и зальёт новую партию дамской силы. 
- А у тебя разве не так? – прищурился Степан, отхлебнув пиво, - утром полный сил и творческих замыслов ты входишь в храм. А вечером, смертельно уставший, сползаешь с лесов и тащишься домой, пересчитывая в метро каждую ступеньку.
- Так и не так. Моя работа – живой, не книжный диалог с Богом. Я пытаюсь с Ним говорить в меру моих скромных сил, Он же пытается мне ответить в меру моей понятливости. А тут станок, план, выработка.
-  Опять слышу, прости, вечное интеллигентское ля-ля. Народник нашёлся! Выходит, ты такой же «люден», как и братки Стругацкие, или, на худой случай, «прогрессор»? Мы - особенные, мы допущены говорить с Богом! Не то, что эти свистушки у станка, расхожий материал для репродуктивного производства.
- Прекрати!
- А что, не так?
Егор приготовился произнести монолог о корневом человеколюбии, как вдруг огромный рыхлый мужик, мирно дремавший за соседним столиком, вдруг стал сползать вниз и терять равновесие. Не просыпаясь, он повалился на Степана и падая рукой смахнул со столика наших героев весь их нехитрый натюрморт. Четыре кружки и пара тарелок с креветками вдребезги разбились. «Эй, вы там! Ну, блин!.. - взвизгнула женщина за прилавком, - Деньги на бочку за раскол посуды!»
- Погоди ты! - огрызнулся Степан на крикушу, - Егор пособи.
Наши герои подхватили мужика за плечи и, отшвыривая ботинками битое стекло в сторону, оттащили его поближе к выходу. Мужик продолжал спать, привалившись спиной к стене и широко раскинув длинные толстые ноги. Посадить беднягу оказалось не на что, в зале не было ни одного стула. 

Покончив с человеколюбием, наши друзья стряхнули с одежды брызги пива, расплатились с буфетчицей за раскол посуды и поспешили к выходу. На улице Степан расхохотался. 
- Знаешь, чего мне сейчас жалко? Думаешь, пиво с креветками? Н-нет! Жалко, что я ничего не знаю про того мужика на полу. Может, мы русским Диогеном пол в пивнушке подтёрли! Не хило?
- Нет, такой в бочку не влезет, - усмехнулся Егор.
- Точно Диоген! –Стёпа шлёпнул себя ладонью по лбу, - помнишь, она ещё сказала «деньги на бочку!». Они друг про друга всё знают. А мы с тобой как чужие среди собственного народа. Анализируем, экстраполируем, а они знают! 
С минуту Степен молчал.
- Они знают, что будет с ними завтра – ничего не будет, если, конечно, какой-нибудь люден вроде нас с тобой не позовёт их на войну, или не устроит им новый Беломор-канал. Лишнего, сверх житейского, им знать не обязательно, даже не желательно. Они радуются, когда приобретают, и плачут, когда теряют. Они тиранят собственных детей, воспитывая их под себя, копируя в новые силы свой огрубевший с годами менталитет.
- Тебя понесло. Я встречал немало светлых людей среди простых прихожан. Однако, то, о чём ты говоришь, меня самого давно занимает. С некоторых пор я перестал понимать смысл эволюции. 
В юности меня увлёк образ славного Руматы Эсторского, этакого просвещённого гуманиста из будущего. И только много позже потребовалась чеченская война, чтобы я наконец осознал весь ужас того, что совершили Стругацкие. Ведь целые поколения думающих людей они заманили в тупик, из которого выход только один – смерть.  
- А ну ка, с этого места поподробней! – Степан присел на парапет уличного ограждения.
- Пожалуйста. Много лет я был очарован идеей эволюционного преображения человека из варвара в истинного гуманиста. Я бы назвал это заблуждение "дарвинизм а ля Стругацких". И мой зомбированный разум не смущали, так сказать, исторические противопоказания. Я изучал великое искусство Египта, античность, русскую икону. И мне не приходило в голову простое соображение: если мы такие продвинутые и во всём превосходим наших далёких предков (ведь мы на новом витке спирали), почему же в художестве мы не можем совершить и сотой доли того, что сделали они, тёмные представители прошедшего времени? Я понимаю, развитие наук и технологий - это козырь. Вот оно светлое будущее! И мне не придётся больше выгребать фекалии из ямы во дворе. Изящный унитаз "а ля Гауди" по форме моей задницы всё сделает за меня в лучшем виде. Так вот. Стругацкие, как два чёрных кардинала, выстраивали таких, как я, гуманоидальных технократов в шеренги, вручали им автомат-ассенизатор Калашникова и говорили: "Впереди светлое будущее - в атаку!" Братья были уверены, что никто из новобранцев не развернётся и не нажмёт на спусковой крючок в другую сторону, потому что все хотят сытно жрать и баловать ум щекотливыми прожектами. А братки им с каждой новой книжкой подбрасывали одну и ту же мысль – там, в светлом будущем всё самое интересное и сытое. 
Вот только интеллектуальный обморок, как и любая книжка, рано или поздно кончается. Наступил 1991 год. Я и такие же, как я, книжные гуманоиды содрогнулись от ужаса перед разорвавшейся, как бомба, человеческой жестокостью. Как же так? Ведь согласно аксиоме Стругацких времена римских ристалищ канули в Лету! Не может современный человек творить зло подобным себе. Ан нет, оказалось, очень даже может. Тут и подзабытая отечественная война спорхнула с книжных полок и раскрылась на произвольной странице, заполненной до краёв не только человеческим мужеством, но и человеческим безумием. Оказывается, никаким просвещённым коммунаром человек не стал. Был он варваром, им же по существу и остался. Припорох либеральных философий слетает с нас в момент личной опасности, как цветочная пыльца с любопытного носа. 
И тогда я подумал вот что. Если человек не меняется и не становится лучше, в чём смысл исторической смены поколений? Бог – не безрассудный садовник. Ему не нужны наши атомные реакторы, ему нужен человек. Он не будет каждые двадцать пять лет засеивать поле, чтобы собрать урожай, равный потраченному на посев зерну. 
Ты не представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы решить эту элементарную задачку! 
- Хватит интриговать. Впрочем, кажется, я и сам уже догадался. Что-то вроде качества, отжатого из количества.
- Именно! Всё как на золотых приисках.
- Бог – золотодобытчик?..
- Именно, Стёпа! Он промывает каждое поколение, как участок золотоносной жилы. Если встретится одна-две крупицы золота, Бог радуется и забирает себе. Прочее возвращает обратно. Люди, ставшие великими через самоотречение, страдания и жертвы и есть те самые людены, насельники новых времён. Но это не высокоразвитые снисходительные технократы, которым поют дифирамбы Стругацкие. Нет, те давно перегрызлись и уничтожили друг друга. Это совершенно иной тип человеческой расы. Это…
- Стоп. Ладно, про тех, кто страдал, я не спорю, хорошие были ребята. А скажи мне, как Богу следует поступить с Сократом, Ломоносовым, Горьким, Ван Гогом, наконец? Не правда ли, достойные кандидаты на рай, хотя бы в шалаше? Кстати, как-то незаметно ты разговорил меня о бессмертии души. Впрочем, почему нет? Одно смущает - слишком простенько всё, слишком ясненько. Слабоалкогольный пивной синдром – опасная вещь, можно совсем голову потерять. Но разговор начат, и кажется, мы оба не в силах его остановить!


Часть 5. Порфир

Метрах в десяти от наших героев, у входа в пирожковую  остановился милицейский воронок. Два стража порядка выпорхнули из машины и прошли в пирожковую. 
- Опоздали. Нас там уже нет! – ухмыльнулся Степан.
Через минуту створки дверей распахнулись и менты выволокли под руки громилу Диогена. Мужик мотал головой, видимо, получив пару хлёстких пощёчин, но ноги его не слушались совершенно. Щуплым на вид ментам пришлось подсесть под собственную жертву и тащить его буквально на себе.
- Нормальные ребята. Другие бы волокли прямо по асфальту, - заметил Стёпа.
Вдруг он резко выпрямился, бросил Егору «Стой здесь. За мной не ходи» и быстрым шагом направился к уазику.
- Товарищи старшины, - улыбнулся Степан, глядя на девственные, не тронутые лычками погоны милиционеров, -  оставьте мужика! Я его знаю, отвезу домой в лучшем виде. И вам за зря силы не тратить! 
- Нельзя, мы по вызову, - ответил один.
- Так я расписочку напишу. Мол, принял в лучшем виде. Вот мой паспорт, - Стёпа достал из кармана документы и блокнот.
- Ладно. Как его зовут, ты хоть знаешь?
- Знаю. Диоген.
- Какой ещё Диоген? Нет такого имени, - мент сдвинул брови.
- Как это нет? Это греческое имя, по-русски оно звучит просто Гена, Геннадий. А «дио» - значит двусторонний, ну типа Микис Теодоракис что ли.
- Теодоракис, говоришь? Может, и тебя забрать, видать, ты тоже двусторонний? Там старшине всё и объяснишь?
- Нет, ребята. Дио ещё значит свобода. Мы советские люди, нам бояться нечего!
- Ладно, пиши писулю, да поедем мы.
Милиционеры привалили Диогена к парапету здания. Мужик проснулся, мотнул головой и вполне прилично произнёс «Я в порядке». 
- Ну вот, видите, граждане начальники, у нас полный порядок, - сказал Стёпа, дописывая паспортные данные. Милиционеры улыбнулись, приняли рукописный документ и направились к машине. Одна за другой хлопнули двери, воронок заурчал и тронулся. Когда машина поравнялась со Степаном, один из милиционеров приоткрыл дверь и крикнул:
- Когда поведёшь его домой, не забудь по дороге зайти  в хозяйственный.
- Зачем? – удивился Стёпа.
- Как зачем? Ты ж ему бочку обещал купить!.. 
Машина умчалась за поворот. А Стёпа всё стоял, ворошил волосы и глядел вслед, почёсывая затылок.

Егор издали наблюдал за товарищем. Он вдруг почувствовал к этому могучему разгильдяю внутреннюю сердечную теплоту. Это не было чувством благодарности за спасение на Ордынке. Нет, он живо представил: случись сейчас непредвиденное, например, увези они Степана в ментовку, он, Егор, отправился бы выручать товарища. И не только по соображениям порядочности, но по зову более тонкого мотива. Да, надо признать, за неполные сутки, прошедшие с момента их случайного знакомства, внутри Егора образовалось что-то значительное. Он готов был терпеть Степана, слушать его, спорить с ним. Такая любезная терпимость свойственна отнюдь не делам партнёрства, но делам дружбы.

Вот и теперь он стоял, облокотившись на парапет, и любовался бесстрашным бойцовским характером товарища. Наконец Степан обернулся и махнул рукой:
- Егор, иди сюда! Помоги.
Не без труда они приподняли мужика, подхватили под плечи и оттащили к ближайшей скамейке. Громила уже совершенно проснулся и шаркал по асфальту подошвами, существенно помогая в транспортировке. На скамейке Степан перевёл дух и начал разговор.
- Предлагаю для начала познакомиться. Степан, Егор, - он указал на Егора, - а вас, милостивый государь, как величать прикажете?
Мужик повёл головой, прищурился, собираясь с мыслями, и ответил:
- Меня-то? Ну Порфир.
- Ага, Порфирий, значит?
- Так. Мне что.
- Мы вас, Порфирий, проводим домой, нет возражений?
- Домой? Домой далековато будет. Этак, поди суток пять на поезде.
Стёпа выразительно посмотрел на Егора. Егор пожал плечами и улыбнулся.
- Предлагаю перейти «на ты», - Степан внимательно посмотрел мужику в глаза, - Порфир, выкладывай толком. Но учти, мы в Москве!
- Ну да. Будь она трижды неладна, эта Москва! Судьбу мне по ниточкам расштопала, антихристово урочище!..
При этих словах Порфир обхватил руками голову и стал сокрушенно покачиваться в такт своим горестным мыслям. Стёпа обнял его могучие плечи и, как мог, участливо спросил:
- Порфирушка, не томи. Отдохнуть тебе надобно. Едем ко мне, там и покалякаем.
- Лучше ко мне, - вставил Егор, - у меня есть свободная комната и ни одной Пульхерии.
- Лады, - Степан направился к улице. 
Через минуту он поймал такси и Порфирий, с доверчивостью большого ребёнка отправился под локотки своих новых товарищей на квартиру к Егору.
 

Часть 6. Собеседники

Егор жил немного безалаберно и в то же время по-деловому изящно. Купленную лет пять назад двушку улучшенной планировки он обставил нарочито с интеллигентным безразличием, присущим торговому дому «IKEA. Но творческий беспорядок рассыпал продуманную до мелочей ролевую направленность скандинавского дизайна. Например, многофункциональный комод с необычным сферическим открыванием створок был наглухо завален обмерными чертежами храмов. Поэтому воспользоваться забавной задумкой было попросту невозможно. 
Не смотря на беспорядок, квартира производила светлое, мажорное впечатление. С первых шагов бросалась в глаза почти идеальная чистота и бытовая прибранность. Ни носков на батареях, ни хозяйственных сумок на ручках дверей, ни полотенец и шарфов, перекинутых через разновеликие выступы мебели – не было!
- А ты чистюля, - резюмировал Степан, оглядывая прихожую.
- Это не я. Это моя несравненная Анна Сергеевна. Завтра вы её увидите. 
Степан многозначительно поднял указательный палец вверх, - я чую, в этом жилище есть кухня!
- Одна точно есть! – улыбнулся Егор, помогая Порфиру снять тяжёлое старомодное пальто. 
Предложив гостям тапочки, хозяин отправился на кухню. 
- Друзья, нам везёт! Анна Сергевна, как чувствовала, расстаралась, – Егор распахнул перед Степаном дверцу холодильника, полного всякой всячины. 
- А магазин поблизости есть? – спросил Стёпа, выгребая еду из холодильника, - Я быстро.  
- Возьми деньги на полочке, слева от двери, - ответил Егор.
Пока Степан отсутствовал, хозяин налил Порфиру чай и стал расспрашивать его о том о сём. Порфирий охотно отвечал. Чувствовалось, что он соскучился по участливому разговору. Говорил медленно, тщательно подбирал слова. То и дело сыпал прибаутками и какими-то глубокими стародавними поговорками. Но главное, что подметил Егор, из рассказа выступала непростая и совершенно нелепая человеческая судьба. Одним словом и не назовёшь. Бедовая, что ли. Судьба не вела Порфира, а как бы вальсировала с ним то под раздольную мелодию Сибирской оркестровой ложи. То вдруг начинала неистово кружиться в болезненном скерцо Московских тёмных переулков и случайных ночлежек. И в том, и в другом случае Порфир с угрюмым послушанием принимал крутые житейские повороты. Егор слушал этого огромного сибиряка, которому было тесно даже среди улучшенной столичной планировки, и невольно примерял на себя одежды Порфировой судьбы. И надо признать, не во все «тряпицы» умещал свои «фирменные недостатки» - гордость, самолюбие, воспалённое эго художника. 
Конечно, с началом работы в храме, он взял за привычку постоянно анализировать себя. Егор легко и с интересом примечал в новых церковных знакомых не только житейские немощи, присущие всякому человеку, но и приобретения, нажитые духовными упражнениями и желанием «угодить» Богу. Что-то принимал, что-то откладывал – не моё, что-то приберегал на потом, не имея сил с ходу взять высоту…

Тем временем вернулся Степан. Он торжественно внёс в кухню литровый пузырь Анисовой водки и крохотный (на сколько хватило денег) пакетик развесных малосольных огурчиков.
-А хлеб ты купил? – спросил Егор, оглядывая весёлого добытчика.
- Хлеб? – Стёпа сдвинул брови, - Так водку же из пшеницы делают! Я подумал и решил не дублировать. А если совсем честно, то в винном отделе хлеб закончился. Ну, думаю, ладно, когда привезут, тогда куплю ещё.
- Отличная история! – согласился Егор, - Главное, в ней много правды. Правда – это наш первейший хлеб. Верно, Порфир?
- То, что нет хлеба – это правда, - Порфирий наконец улыбнулся, да так просто и широко, что Егор, а вслед за ним Стёпа загляделись на сибиряка.

Тем временем приготовления к ужину были закончены. Егор включил тихо Свиридова, и три знатных человека, ещё мало знакомые, но уже не чужие друг другу, расселись за икеевским сухощавым столиком, рассчитанным на две некрупные скандинавские персоны. 
- За что пьём, Порфир? – спросил Степан, разливая Анисовую, - может, за Россию?
- Можно и за Россию. За ту, главную, - ответил Порфир, принимая стакан из рук Степана.
-Это как? – Стёпа застыл в наклоне.
- А так. Не встретилась Она мне нынче. Пол России проехал, всё в щель вагонную глядел, думал, примечу на какой станции – нет. Вроде то, и одёжка, и манер, а горячки сердечной нету. Крюка не слышу.
- Крюка? – Степан откинулся к спинке стула.
- Я полагаю, Порфир имеет в виду древнюю церковную нотопись. Знаменный распев, верно? 
- Ну да, у нас так служат до сих пор. Крюк, он как зацеп для человека. Пустой человек не удержится, скользнёт и сорвётся. Знамо, туды ему и дорога. А вот ежели есть в нём душа Божья,..
- Тады не скользнёт? – Степан облокотился на стол, глядя прямо в глаза Порфиру.
- Не скользнёт, - Порфир произнёс последнее слово как-то без желания. Затем опустил голову и замер, не говоря ни слова.
- Стёп, имей совесть! – вмешался Егор, - Дай человеку отдышаться.
- Откуда я знаю, о чём вы тут без меня разговоры вели, - вспыхнул Степан, - Им водку принеси, налей!..  
- Ребята, - поднялся Егор, - нас действительно мало. Давайте выпьем за крюк, за корешок российский. Закатали Россию в асфальт, а он живёт себе. Вот Порфир его видел, а нам, городским, пока не довелось. Ну, с Богом!
Собеседники чокнулись над столом, и трапеза, как вечерний поезд, скрипя сочленениями, неспешно тронулась.

- Порфирушка, а возьми нас с собой в Сибирь? – Степан щурился от доброго десятка выпитых «чутков». Он то и дело отлучался к холодильнику за очередной порцией закуски и никак не мог задать Порфиру этот важный и, как он считал, очень наболевший вопрос.
- Ну да, я б тоже поехал, вот только роспись надо закончить, - подперев кулаком подбородок, мечтательно произнёс Егор.
- А чё, возьму, - Порфирий единственный из трёх собеседников казался совершенно трезвым и рассудительным, - вот только меня самого примут дядья, нет ли. У нас с этим строго, не санаторий.
- А почему не примут? – Егор взялся разливать чай.
- Потому. Подержи на руках волчонка, да подкинь в стаю. Все матки обнюхают, его, носами потычат. Может примут и к титьке подпустят, а можь и загрызут. У них свои законы.
- Так люди ж не волки! – Степан очнулся от задумчивости.
- Не волки, это правда. Только, случается, человек волчее волка бывает. И много гибели родится от такого человека.
- ? 
Порфир осанился.
- Ну, коли так, слушайте сказ. 
Егор отставил чайник, а Степан облокотился поудобней на стол.
- Мал я был тады, годков на пять-шесть нарос, не боле, но говор отца и беглого Семёна в избе помню. Помню каждое слово до хрипотцы. Плёнку, чай, магнифоную сглотил, до того всё помню...

...Семён провалился в глыбь у самого берега. На последних силах выполз из реки и откинулся на пригорок. Прислушался. За гулкими билами сердца он различил потрескивание валежника. Звук как будто удалялся. «Слава те, повернула, знать». Семён прикрыл глаза и откинул умишко внутрь себя. Там, внутри собственного тела, бывало, прихлопнет он ставенку и млеет, как на перинке. Пущай наверху хоть что. 
Семён был мужик молодой и сильный. Мог позволить себе рассупониться ненадолго. Эдак пересидеть, набраться сил, а там и годить неча - всплыл да пошёл дальше. 
Минут десять он лежал с открытыми глазами и выглядывал в кронах береговых цокорей холодное ноябрьское небо. Он чувствовал прикосновение мокрой, настылой на ветру одежды, но глухая радость о спасении жизни согревала его тело. Одежонка парила сырым тягостным дымком, будто саженая над костром на перепалку. 
Семён медленно припоминал случившееся. Шёл себе поверх балки, но оступился и кубарем полетел в овраг. А там, на самом дне у речки медведица в залёжке пригрелась. Он её-то и поднял. Ежели б ногой не впёрся в корень и рукой не ухватился за цокореву лапу – хана. Ещё чуть, и прям на башку ейную съехал б. 
Семён ухмыльнулся: «Случится ж такое! Оседлать голодного зверя, каковский монтаж!» 
На минуту он прервал воспоминания. 
- И всё же, почему медведица не пошла по воде, - гадал Семён, – непонятно. Что-то её испугало, встревожило. Он давай прыгать, как заяц, по руслу, благо мелководье. А  медведица мечется на берегу да ревёт в голос. Пичуги окрестные, как с ума посходили. Разве что оркестра тюремного не хватало!..
Не пошла медведица по воде. Ушёл Семён. Ушёл, потрох иудин! Не сгрызла тебя мишка, жить оставила! А как жить не сказала. Ни кола, ни двора, одни статьи прокурорские. Объяву нарисуешь – сей час пригребут погонники. Знамо, валить куда глаза глядят. Ну да. Чё ещё…

Видит Семён, деревня. А вокруг дворов делянки да огороды. Живут, значит. Пошёл он до крайней избы. Перелез оградку и тихонько постучал в окошко. Занавеска в окне мотнулась взад-вперёд. Через минуту лязгнула задвижка и хозяин приоткрыл дверь. 
- Чё надобно?
- Впусти. Вишь, обтрепался чуток, жрать подвело.
- Кто будешь?
Семён скрипнул зубами:
- Чё тут тайнить, беглый я, со Смолянки.  
- Со Смолянки? Так, верно, они за тобой чешут?
- Не, не чешут. Сбил я их, путнул. Да кому я нужён! Медведь, и тот жрать не стал, отступился.
- Медведь?
- Ну да, тут недалече. Поднял я медведицу, еле от нея по реке сгрёб, вишь мокрый.
- Ну заходи.
Хозяин прошёл в дом, и Семён за ним следом.
   
…Меня пробудил говор отца и какого-то мужика, мокрого от макушки до самых пят. С виду мужику было лет тридцать. Его одёжка парила в нашей топленной горнице, как гнилое сенцо поутру в поле. Мне сразу призналось, что дурной он был человек, беглый. С отцом говорил, как правИла, требовательно: «А подай, хозяин, хмель и табак!» Отец ему:
- Ты что ж, парень, раскинулся тут? Я ж тебя как человека под образа впустил!
А тот сел на лавку спиной к молельне, ни креста, ни поклона, и отцу перечит:
- Не гунди, передохну часок и тронусь. Колись, батя, выпить хоца!
А отец ему:
- Какой я тебе батя! Ты вот что, ступай ка с Богом. Неча мой дом перед Богородицей срамить!
Мужик-то сопит, будто серчает, а сам эдак лыбится щербато:
- Ты что ж меня, отец, на двор из избы гонишь! Нешто не признал, что мне теперя туды ходу нет.
Бугай он здоровый. Чай, раза в полтора покрепче отца будет. Гляжу, отец за вилы:
- Ступай, пришлый человек, по добру говорю. Не место тебе тута.
А тот рванул наперёд отца. Только и услышал я, как батя кликнул: «А-ах, Богородице Дево…» и повалился на лавку спиной. А мужик оглядел горницу, вытер об отца нож, похватал что со стола и в дверь. Я лежу дрожу, кабы не увидел супостат.
Когда ж затихло, слез я с печи, подбежал к отцу, а он уж того, обелел весь, помер то бишь. Прикрыл я ему глаза и до дядьки Валентия пошёл на соседний двор. 
Сбежалась деревня. Бабы воют. А мужики похватали топоры и на огороды. 
- Нашли? – не выдержал Степан.
- Не, не нашли. Всю ночь мяли заимку и вкруг. Пару медведей подняли, а его, иуду, не нашли. Канул. Вот такой сказ невесёлый. Егорушка, а налей чайку. Хоть нам, староверным людям пить чаёк не положено, да привык я на волюшке, Бог простит. В горле ссохлось, вот оно как…


Часть 7. Как Порфирий оказался в Москве

Порфирий временно поселился у Егора и вместе со Степаном стал готовиться в дорогу. Впрочем, его роль в подготовке к сибирскому путешествию была проста. Ему предстояло вспомнить географические названия, которые встречались на пути из родной заимки в Москву, и нарисовать на случай непредвиденных обстоятельств пеший план, коим следовало идти по тайге вдоль Малого Енисея до поселения. 
Это оказалось не такой уж простой задачей. Припомнить таёжные повороты и главные ориентиры спустя четырнадцать лет, было под силу только крепкому, неповреждённому уму. Слава Богу, Порфирий шаг за шагом восстановил в памяти маршрут, которым он, двенадцатилетний пацан, прошёл один с пустой котомкой за плечами и не прощённой обидой в сердце. 

В путь до Москвы Порфир отправился внезапно. Прослышал окольным случаем, что один беглый зэк похвалялся братве, мол, срубил неучтивого старовера-хозяина. Порфирий стал дознаваться. И дознался. По описаниям  зэк точно походил на убийцу отца. И ещё дознался Порфир, что ушёл он с таёжной лёжки. Вроде как на Москву подался, там, мол, народищу тьма, кто признает! И решил Порфир за отца отомстить, найти иуду, обязательно найти. 
Однажды проснулся он до рассвета, собрал из съестного, что было, поклонился Богородице и огородами на погост. Присел чуток на могилке батяниной и в путь тронулся. «Не дойдёшь ты! - кричало в страхе подростковое сердце, - Пропадёшь в тайге, пропадом пропадешь!» «Пусть пропаду, - другое, коренное отвечало сердцу, - не могу я жить подле отцовской могилки и радоваться! Будто склонился надо мной тот подлый человек и лыбится щербато, «мол, как я тебя да батьку твоего кровушкой забрызгал! Вы у меня теперича упокойнички. Так и твердит - «упокойнички».

Пошёл Порфир медвежьими тропами по берегу порожистой речки Каа-Хем, то бишь Малому Енисею и вскоре понял, отчего старики говорят: "Чем выше по Енисею, тем крепче вера". 
Всё чаще стали попадаться ему людишки пришлые да беглые. У каждого свой соблазн на уме. И каждый мальчонку-то по-своему определить норовит, пряниками и конфетами зазывает, как в петельку затягивает. Один, помнится, такой обходительный был. Всё гладил юнца да приговаривал. А как полез до мерзости, так те, слава Господи, попалась Порфирию под руку розетница каменная. Он той розетницей поперёк морды слащавой и пропахал. Аж кровь поганая брызнула в сторону! Пока тот чухался, Порфирий бежать. Бежит, а в спину слышит ор порывистый, мол, найду малолетку, убью суку. Э-э, да кто ж таёжного охотничка сыщет! 

Добрёл Порфир таки до Эржея. Вспух от голоду, обтрепался, все силы по сопкам разбросал. Благо, попалась ему добрая женщина. Полоскала она бельё в реке и видит: лежит парень на сырых камнях, привалившись к валуну. А как подошла, поняла, беда с парнишкой, еле живой. Приласкала она Порфира и в дом отвела. У самой-то пятеро по лавкам сидят. Мужа нет, год назад медведь подрал. Одна она горюет да детишек растит. Многие мужики за год сватались к ней, женщина видная, никак, мол, одной нельзя на Каа-Хеме жить. Только всем она отказала. Иль по мужу память хранила, или вовсе одна жить надумала. Бабье сердце не разгадаешь.
 
- И по что ж ты, дружок, в эту бесову Москву собрался? – качала она головой, слушая рассказ Порфира, -  пропадёшь ни за что! Нет на Москве, поди, ни веры, ни совести. Слышала я, по утрам-то они голые из домов выбегают на свою зарьядку, так у них это бесовское развлечение называется. Нет, чтоб по воду сходить или дров подрубить к субботе. Бегают, прыгают, как козлы, прости Господи. Вот уж сраму наглядишься! Не ходи.
- Не могу я, мама Вера, - отвечал Порфир, - вот отыщу супостата и назад.
- Да коли найдёшь, он же, милый друг, здоровей тебя, что ж ты ему скажешь?
- Да я и говорить-то не буду.
- Ужель на смертное дело решишься? Грех-то какой! – воскликнула женщина.
- Не знаю я, мама Вера. Как Бог вразумит да святой Николай шепнёт. Их и послушаю.

Через два дня, как окреп Порфир, проводила она его на сплав. Упросила брата мужниного взять мальца с собой ну хоть до Усть-Бурена, а случится и прямиком в Дерзиг-Аксы, до дороги. Всплакнула мама Вера, наложила еды полну котомку и говорит: 
- Ступай, Порфирьюшка, веру нашу не оброни! Храни тебя Господь!..

Порфирий к труду привычный, как отплыли, встал на багры наравне с другими. Феодор, брат-то мужний, поглядел на мальца ("добрый парень!") и оставил на сплаве до самого Кызыла. Ох, пришлось им потрудиться на порогах! Тут уж точно, лишний багор лишним не бывает.
Так Порфирий оказался в огромном городе Кызыл. Со сплавщиками (те передали лес другой команде по Верхнему Енисею) расположился он в общежитии для сезонных рабочих. Большинство мужиков старой веры. Знать раненько на молитву встают и в вечор по сорок поклонов положить надобно. Он с ними первый. А через три дня собрались мужики в обратный путь, стали зазывать и его, но Порфир поцеловал Феодору руку и сказал: « Отец благой, подсади меня на Москву, надобно мне туда». Тот пожал плечами, и утром следующего дня гружёный Камаз-лесовоз умчал Порфирия из Кызыла. 
- Веру не растеряй! – крикнул сплавщик Порфирию сквозь облако поднявшейся пыли. Да тот, поди, за рёвом мотора и не услышал.

В Абакане случай помог. Подсел Порфирий к туристам в старенький автобус и к вечеру доехал до Ачинска. Прознав, что парень с заимки староверов, туристы (в основном москвичи) засыпали его вопросами: почему стога в Сибири называются зародами, почему староверы чая не пьют и медвежатину не едят и, конечно, про веру – кто они, поповские или беспоповцы, признают ли новые иконы или только древлеписаные. Порфир всё, что знал, отвечал любопытствующим, а сам ёжился от неудобства. Всю свою маленькую жизнь он прожил, не задумываясь о том, как и почему он делает то, что делают взрослые. Теперь же, отвечая на вопросы москвичей, он поневоле вслушивался в свои ответы и старался понять: почему всё так, а не иначе. 
А вот о причине своего путешествия в Москву Порфир умолчал, отнекиваясь и обрывая разговор. Туристы же, пресыщенные тувинскими впечатлениями, мотали разговор от одного Мало-Енисейского порога к другому, многому удивлялись и Порфирия не переспрашивали, ну едет парень и едет. Более того, купили ему из общака билет до Москвы. Пришлось, правда, малость повозиться с одной формальной проблемкой - у Порфира не было никакого удостоверения личности. И лет ему было двенадцать, правда, выглядел он постарше. Ну да всё сладилось.
В полночь проходящий поезд «Красноярск-Москва», остановился, подхватил Порфирия и понёс сквозь таёжные выселки в Кемерово, Омск, Екатеринбург, Казань, Арзамас, Муром... до самой Москвы, под самый горизонт, в глубь незнакомую…


Глава вторая КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

Часть 1.  Спонсор Сергей

…Когда все приготовления были завершены и оставалось за малым – сесть наутро в поезд, друзья до полуночи засиделись на кухне у Егора. Что-то пили, смотрели карты и обсуждали детали предстоящей встречи в Кызыле. Договорились, что Егор закончит роспись, произведёт расчёт со спонсором, рассчитается с помощниками и тотчас отправится вслед Степану и Порфирию. А те будут ждать его в Кызыле, где и гостиница подешевле, да и новости Енисейские поточнее.
- Слушай, Егор, - Степан вдруг развернулся на стуле и внимательно посмотрел в глаза товарищу, - может, торопимся мы? Расчёт – штука серьёзная, помощь какая, чай, потребуется.
- Нет-нет, поезжайте, я разберусь, - ответил Егор и улыбнулся, - ну что, на посошок и спать! 
Друзья поднялись и церемониально чокнулись стаканами. 
- Значит, ещё раз: ежедневно смс-симся и знаем друг о друге всё. Так? – Степан теребил Егора, когда они прощаясь вышли в прихожую. Уже в дверях Стёпа крикнул Порфиру, который допивал на кухне чай, - Порфир, я забираю тебя в семь. Не проспи!

Наутро, ровно в 7-00 Степан позвонил в домофон. Порфирий, подхватив котомку, хотел проститься с Егором в дверях, но тот оделся и вышел с ним на улицу.
- Может вас до вокзала проводить? – спросил он Стёпу.
- Мы что, девочки? Нас провожать – себе дороже будет! – весело ответил Степан и обнял Егора, - Попомни, Егорчик, регулярные смс ежедневно, не реже. Я знаю братков, с них мзду получить – большое искусство!
- Ладно, ребята. С Богом! – ответил Егор, обнимая Порфира.   

Проводив товарищей, Егор вернулся в квартиру и сел за компьютер и стал одним пальцем набивать записку для спонсора Сергея.

Сергей Колдовский, 31 год, подданный государства Израиль. Бизнесмен, ранее судим за финансовые махинации с оффшорами, разведён, воспитывает сына.
Официальная версия: Московский благотворитель, "член попечительского совета" Фонда святого апостола Андрея Первозванного, художественный меценат.
Год назад настоятель храма о.Викентий представил Егору этого Сергея со словами:
- Вот, Егорушка, благодетель Сергий. Хочет он поспособствовать нашему стенописному начинанию. Благословляю вас сообща и начать.
По началу спонсор, или, как принято в храме величать, ктитор Сергий показался Егору человеком лёгким в общении и твёрдым в слове. Небольшой аванс, который запросил Егор на начало работ, Сергей сам принёс в храм и выдал со словами «Ну-с, с почином!» Взял расписочку для бухгалтерии, всё как положено. На предложение Егора заключить договор ответил вежливым отказом. Мол, зачем прописывать наличку, мало ли что. Твёрдое купеческое слово – вот и весь договор. А сколько чего требуется – говори заранее, нет вопросов, всё будем решать в течение одного рабочего дня.
 
Егор впервые взялся за большую работу не только как художник, но и как руководитель проекта. Он даже порадовался: не надо вести бумаги, работай и получай деньги, что ещё. 
Первые полгода всё шло нормально. Сергей исправно платил, брал расписки и с настоятелем придумывал всё новые способы совместного приложения сил на благо храма. Отец Викентий на Сергея не мог нарадоваться. «Вот ведь послал Господь человека великодушного!» 
Как-то раз Сергей не выдал Егору очередной, как говорят, транш, объяснив невыплату определёнными сложностями на работе. Егор попал в очень неприятное положение перед помощниками. Благо о.Викентий покрыл из храмовой казны недополученную сумму и сказал: «Ты продолжай работу, Егорушка. Серёжа – человек надёжный, всё образуется». 
Однажды днём, когда в храме были только дежурный и регент, вошли два человека. По-хозяйски оглядев полумрак трапезной, они показали удостоверения ФСБ и спросили настоятеля. Записав номер телефона о.Викентия, ушли.
Бедный батюшка с неделю места себе не находил. « Это что за позор-то мне такой! Ничего они не объяснили?» – расспрашивал он дежурного. «Да нет, сказали «вот оно как» и ушли». «Вот оно как?! Да что ж это такое «вот оно как»? – вздыхал о. Викентий, - Господи, в чём я пред Тобою провинился-то?»
Звонка от непрошеных гостей не последовало, отец настоятель понемногу успокоился и за чередой церковных дел забыл о досадной необходимости самого себя в чём-то подозревать.

Время шло. Сергей долгое время в храме не появлялся и на звонки не отвечал. Но вот в один из дней он подкатил к храму на новеньком мерсе, вошёл с букетом роз и прямиком к иконостасу. Долго шептался возле иконы святого Николая. Потом попросил позвать Егора, и когда тот спустился с лесов, вручил ему должок со словами «Божий человек, ты знал, что я вернусь. Слава Богу за всё!»
Именно в этот день Егор поздно вечером и возвращался из храма по пустынной Ордынке. Именно в тот вечер приключилась с ним история, с которой и началась наша повесть. 


Часть 2. Вот оно как... 

Егор нутром чувствовал, что с Сергеем могут быть проблемы при окончательном расчёте. И в то же время, зная натуру Степана, прекрасно понимал: случись заварушка, его друг пойдёт напролом. А с такими мутными оппонентами, как Сергей, идти напролом нельзя. Конечно, Егор надеялся, что всё как-то разрешится, и окончание росписи не омрачат склоки и пагубное выяснение отношений. Однако, всё случилось несколько иначе. 

Егор закончил набивать докладную записку и стал торопливо собираться в храм. Сегодня в 10 часов ему предстояло встретиться с Сергеем и подытожить огромную работу. Роспись состоялась. Напряжённый годовой труд четырнадцати человек вот-вот, как голубок, вылетит в мир и начнёт жить своей самостоятельной жизнью. "Эх, не задурил бы Сергей Львович! - думал Егор, прикрывая дверь квартиры, - Да что ж я так растревожился? Дела-то у него поправились. Чего ради Стёпка наехал, мол, знаю я этих новых? Мнительный ты стал, Егор, ох, мнительный. Пора, пора отдохнуть и привести себя в порядок. На Енисей! Срочно!.."

Без пяти минут десять Егор вошёл в храм, приложился к иконе на аналое и поспешил в кабинет настоятеля. Следует уточнить. Не имея разрешения на строительство хозяйственных построек, настоятель вынужден был все административные и бытовые нужды содержать в храме, выгородив для этого часть богослужебного помещения.
- Молитвами святых отец наших, Господи, Иисусе Христе, помилуй нас! - проговорил Егор у двери в кабинет настоятеля.
- Аминь. Заходи, Егорушка, - послышался тихой голос о.Викентия.
Егор вошёл, поклонился иконам и присел на свободный стул.
- А Сергея Львовича нет ещё? - спросил он.
- Видишь ли, Егор, тут такое дело, - словно смущаясь каждого сказанного слова, заговорил настоятель, - полчаса назад позвонил Сергей и сказал, что в нашей с ним встрече нет никакой необходимости. Он ещё год назад оплатил приобретение художественных материалов. А те суммы, которые выдавались тебе, Егор, под расписки, он давал... в долг. И теперь требует вернуть деньги полностью. Я тут записал даже, в размере двухсот пятидесяти четырёх тысяч рублей. Никакими договорными обязательствами он ни со мной, ни с тобой не связан. Так и сказал, а на возврат денег положил... три дня.
 
Минут пять о.Викентий и Егор молча глядели то друг на друга, то на рабочий стол, заваленный бумагами, поверх которых развалился, как на перине, чёрный сотовый телефон.
- Ведь ты же писал в расписках, что получал деньги за роспись храма, а не в долг, как он сейчас говорит!
- Нет, о.Викентий, не писал. Сергей просил меня не указывать причину платежа. Так, мол, проще проводить по бухгалтерии...  
- Что ж нам теперь делать, Егорушка? - чуть слышно прошелестел губами священник, отводя глаза (Егор привык к его прямому восторженному взгляду), - Тебе и с людьми  надо рассчитаться, и вообще. А сколько он ещё должен отдать?
- Сорок две тысячи. Я тут всё посчитал.
Егор положил перед настоятелем распечатанную записку для Сергея.
- Что же он нас в грех-то вводит! - сверкнул глазами о.Викентий, - Нешто управы мы на него не найдём? 


Часть 3. Жил да был чёрный пёс за углом

- Ты, Егорушка, иди домой и ни о чём не беспокойся. Я этого Сергея на тебя взвалил, я с твоих плеч его и сниму. Ты иди. А мне обмозговать надобно. С твоими помощниками я поговорю, успокою, попрошу подождать.

Егор вышел из храма на улицу. Но он не сделал ещё и десяти шагов, как буквально из-под его ног выскочил какой-то мелкий бродяжка и с криком "Деньги готовь!" скрылся за ближайшим поворотом. Егор поёжился, ему припомнились слова Степана "знаю я этих новых". Оглядываясь по сторонам, он поспешил к метро "Арбатская".
Привычная сутолока метро, казалось, оставила позади неприятные приключения этого дня. Однако, перед входом в свой подъезд Егор зачем-то ещё раз оглянулся. 
Во дворе никого не было. Вдруг огромный совершенно чёрный пёс пронёсся прямиком через детскую площадку и исчез между домами. "Анри, Анри! Ко мне!.." - прихрамывая и жалобно крича, во двор вбежала молоденькая девушка. Её разбитая в кровь коленка алела под развевающимися складками коротенького ситцевого платья. Волосы девушки были растрёпаны. По всему казалось, что она не первые десять минут пытается урезонить взбесившегося пса. 
- Вы не скажете, куда он побежал? - обратилась она к Егору.
- Кажется, туда... - Егор неопределённо махнул рукой в сторону.
- Ага, большое спасибо, - девушка дрогнула плечиком и резко повернулась в сторону, куда указал Егор (кстати сказать, пёс умчался совершенно в другом направлении). Вдруг, вскрикнув от боли, она осела на раненную ногу и стала падать. Егор едва успел подхватить её на руки.
- Простите меня, ничего, мне уже лучше, - проговорила девушка, высвобождаясь из объятий Егора. Он вежливо опустил руки и отступил на шаг. Однако, идти девушка не могла. Она держалась рукой за стену дома и стояла в нерешительности, боясь сделать шаг. На глазах у неё навернулись слёзы.
- Э-э, так дело не пойдёт! - Егор щёлкнул магнитным брелком, решительно подхватил девушку на руки и, распахнув носком ботинка входную дверь подъезда, внёс драгоценную ношу в полумрак вестибюля, - Не волнуйтесь. Я окажу вам первую помощь и помогу найти собаку. Поймите, у вас может оказаться заражение крови!
- Заражение крови?! 
Психологическая атака Егора сработала на все сто. Девушка присмирела и позволила поднять себя по ступенькам на третий этаж. Можно было воспользоваться лифтом, но Егор решил не пугать хрупкое визави тесным замкнутым пространством. 
С трудом, порывшись в портмоне двумя свободными пальцами, он достал ключ и открыл дверь квартиры. Войдя боком в прихожую, Егор осторожно опустил девушку на диван и отправился на кухню, вспомнив, что домашнюю аптечку заботливая Анна Сергеевна всегда хранила на дверце холодильника. 

- Можно побыстрее! Пока вы меня лечите, этот несносный Анри перекусает пол Москвы!
Егор опрометью бросился назад. Наверное, далеко за пределами его квартиры было слышно, как сто килограммов чистого иконописного веса сотрясают бетонные половицы  Шаболовской новостройки.
- Вот, потерпите, пожалуйста!
Он обработал ранки перекисью водорода и аккуратно прижёг зелёнкой наиболее опасные ссадины.
- А-ай, Это что, я теперь буду ходить такая зелёная?!
- Крепитесь, барышня, скоро лето... 
- Как это скоро лето? Август же!
- Вот я и говорю: скоро лето пройдёт, зелень пожухнет и станет такого, знаете ли, телесно-кремового цвета.
- Выходит, вы не дальтоник? А мне-то поначалу показалось...
- Интересно, что вам показалось и по началу чего?
- Ладно, проехали. Я могу идти?
- Не знаю.
Девушка попыталась встать с дивана и тотчас повалилась обратно, вскрикнув от боли.
- Вы чем это меня намазали?! Ноги не идут.
- Попробуйте на руках, если вам так надо.
- Я сейчас заплачу!
- Лучше обопритесь на меня и пойдёмте во двор. Я чую благородный запах Анри!
Девушка обхватила тоненькой рукой шею Егора и привстала с дивана. Коленка распухла. В глубине фиолетового отёка при каждом шаге обнаруживали себя десятки игольчатых препятствий. 
- Вам больно? - всякий раз участливо спрашивал Егор, когда девушка ойкала от боли и обвисала, цепляясь покрепче ручонками за его шею.
- Нет. Просто так мне легче идти, - сквозь зубы заносчиво отвечала она.
Наши герои спустились на лифте с третьего этажа на первый и вышли на улицу.
У подъезда сидел взъерошенный, совершенно грязный Анри и с чувством глубокого удовлетворения виновато сучил хвостом.
- Ну вот, видите, госпожа "Х", ваш Анри оказался умнее нас. Мы собрались его искать, а он нас уже нашёл. Посидите здесь, - Егор нежно расцепил руки девушки и помог присесть ей на лавочку у подъезда, - я сбегаю за телефоном и вызову такси. Анри, можно!
Пёс сорвался с места, подполз на брюхе к хозяйке и лизнул туфельку. Девушка удивлённо посмотрела вслед убегающему Егору и затем, повернувшись к собаке, строго произнесла: "Анри, ты зачем его послушался?" Пёс виновато повёл башкой и лизнул вторую туфельку.

Через минуту вернулся запыхавшийся Егор и подсел к девушке на край лавочки.
- Я уже вызвал, сейчас приедет.
- Спасибо, конечно, но у меня нет с собой денег...
- Ах, ну что вы! Скажите,.. как вас зовут?
- Меня?
- Ну да, нас двое, одного из нас зовут Георгий.
- Во-первых, нас не двое, а трое, - девушка кивнула на Анри, - и его зовут...
- Это я уже знаю. 
- Ваше любопытство мне напоминает капкан! Ну хорошо, скажу, - девушка опустила глаза, - меня зовут Светлана. 
- А меня Георгий!
- Это я уже знаю.
В другом конце двора показалось жёлтое такси. Егор встал и махнул рукой. Такси подрулило к подъезду. С трудом пропихнув хрупкую Светлану, как поломанную стрекозку, на заднее сидение, Егор взял на поводок пса, обошёл машину и, открыв другую дверцу заднего сидения, скомандовал "Место!" Пёс послушно пристроился у ног хозяйки.
- Э-э, ты чего мне этого грязного пса подсадил? Я людей вожу!
- За пса плачу вдвойне. Едем!
Егор сел на переднее сидение и, обернувшись к Светлане, спросил:
- Света, назовите адрес.
- Ленинский проспект, двадцать четыре.
- Ого, ну и прогулочка у вас получилась! - присвистнул Егор.
- Это всё он, - Света улыбнулась и потрепала пса за уши. Анри, высунув язык и часто дыша, оглядывал салон, давая понять, что для него можно было бы подать машину и получше. 


Часть 4. Последняя надежда. 

Неожиданное знакомство со Светланой отбросило мысли Егора куда-то в сторону. И он совершенно забыл о Сергее и неприятностях, которые, судя по всему, уже столпились у порога. 
Наступил вечер. Егор сидел в одиночестве на кухне и вертел в руках сотовый телефон, способный посылать тревожные СМС-ки. "Ребята уезжают всё дальше, - думал он, - Степан сорвётся из любого далека, только крикни о помощи. О какой помощи? Ещё ничего не произошло, чтобы выть "Помогите, пожалуйста!" Попробуй разобраться сам, это первое. А потом, ты же не один. Отец Викентий - человек твёрдый. Вот и ты будь".
Егор набил в телефоне текст "всё нормально" и отправил СМС по назначению. Его любимый напольный Brequet, купленный год назад в комиссионке, раскатисто пробил девять часов вечера. "Ещё не поздно. Позвоню ка, пожалуй, отмалчиваться не гоже" - решил Егор и набрал номер Сергея.
После долгой серии гудков в трубке послышался голос:
- А, это ты, Егор, ну что скажешь? 
- Сергей Львович, я полагаю, ваш утренний звонок - это шутка?
- Нет, не шутка.
- И сейчас вы не шутите?
- Нет, конечно! Деньги - штука серьёзная. Взял - отдай.
- То, что вы говорите, это невозможно. Мы с вами сделали большое дело, мы же с вами перед Богом стоим!
В трубке наступило молчание. Через минуту Сергей продолжил:
- Ты меня Богом не пугай! У меня с Богом свои отношения. А на деньги сутки даю. Не отдашь - пеняй на себя.
- Уже пеняю!
Егор бросил трубку. Его трясло от ощущения несправедливости и собственного бессилия. "Как всё безнаказанно в этом мире! - пульсировал ум, - воистину нами правит князь мира сего. А Бог далеко, там где-то. Он, конечно, всё уравновешивает - приобретения, потери. Но как Ему уравновесить несправедливость, наглость человеческую, если в человеке отсутствует совесть?! Злом зло не победить. Покрыть добром? Но ведь добром можно покрыть только рану, нанесённую злом, а не само зло. Зло бродит безнаказанно в нас, как тигр по амурской тайге. И прикосновение к нему смертельно!" 

"По амурской тайге, или по енисейской... Интересно, на Верхнем Енисее есть тигры, или только медведи и ещё кто-нибудь? И вообще, как там наши в поезде, что проезжают..." - язык Егора болтал бессвязные вещи. После эмоционального коллапса его нервная система расслабилась, будто шатнулась в вязкую болотистую тину. Голова, плечи, руки отяжелели. Мускульных сил крепыша Георгия не хватило, чтобы удержать тело в вертикальном равновесии. Он повалился на диванные подушки из икеевского кожзама и крепко уснул под углом в 40-45 градусов к житейской вертикали. 


Часть 5. Прикосновение к злу смертельно

Егор проснулся от долгого непрерывного звонка в дверь. "Кого там ещё... - пошатываясь, он направился к двери, - иду, иду!" 
Как только щёлкнула задвижка замка, в образовавшуюся щель двери втиснулась мужская нога. Затем дверь будто сама собой распахнулась и в прихожую, оттолкнув хозяина, вошли два плечистых человека, одетые в одинаковые серые костюмы. За ними, насвистывая какую-то мелодию, показался улыбающийся Сергей. 
Болотистая тина сна мгновенно расштопалась на части и сползла с Егора. Он хотел что-то сказать, но один из двух качков, не говоря ни слова, ударил его в живот. Удар оказался не сильный, но точный, в самое солнечное сплетение. 
- А теперь поговорим, - Сергей сбросил улыбку и стал зловеще серьёзным, - ты мне нагрубил, это нехорошо. Я не прощаю обид никому. Эти ребята пришли за деньгами. Это очень злые ребята. Если ты схитришь и не отдашь им деньги, то... ах, да, забыл, ты уже пеняешь!
Егор молчал. 
- Соловей, спой что-нибудь! - Сергей махнул рукой одному из парней.
Тот, как стоял, ударил с разворота ботинком в грудь Егору. Егор рухнул на пол, попытался подняться, но перебитое дыхание сковало грудную клетку, как нож. Задыхаясь, он смог лишь выдавить: "Сволочь!"
- Нет, это совершенно невозможно! Он опять хамит. Грегор, переведи!
Второй парень, которого Сергей назвал Грегором, придавил Егора ботинком к полу и нагнувшись едва заметно ударил двумя пальцами, сложенными в острие, по печени. Этого оказалось достаточно, чтобы наш герой от боли свернулся калачиком и потерял сознание.

Очнулся Егор на полу в незнакомой комнате с обшарпанными обоями и грязным подоконником, заваленным кипой каких-то казённых бумаг. Подоконник был единственной "меблированной" плоскостью помещения. Левая рука Егора была пристёгнута наручником к зигзагу отопительной трубы. Не успел Егор обдумать своё горестное положение, как дверь комнаты растворилась и вошла всё та же тройка не прошенных давеча гостей. От ощущения предстоящей физической опасности в организме Егора сработало естественное отторжение плоти. Оно, как снежный ком, увеличиваясь в размере, подкатило к горлу и вырвалось наружу.
- Да он блюёт от страха! - хохотнул Грегор.
- Утри, - скомандовал Сергей.
Грегор выбежал из комнаты и вернулся с мокрой половой тряпкой. Брезгливо касаясь Егора, он подтёр ему лицо и грудь, ни мало не смущаясь, какую мерзость он совершает.
- А теперь продолжим, - Сергей присел на корточки в метре от Егора, - завтра, если ты не заплатишь деньги, тебя отсюда увезут. Надеюсь, ты понимаешь, куда. Поэтому включай Дарвина, цепляйся за жизнь. Шанс пережить эту историю отличен от нуля. Короче, твой ноль, как говаривал Бродский, имеет радиус! Но сам понимаешь, окружность твоя под давлением обстоятельств всё время сжимается. Подумай хорошенько и будь благоразумен.
Довольный сказанным, Сергей встал и вышел из комнаты. За ним вышли Соловей и Грегор.

Егор остался один. В присутствии своих мучителей он крепился, как мог, и старался казаться твёрдым. Теперь же горькие слёзы бессилия брызнули из его глаз. Правой рукой он размазывал их по лицу, вспоминая с отвращением грязную мокрую тряпку, которой орудовал Грегор. 
Но понемногу слёзы редели, и приходило новое чувство нравственной отрешённости от происходящего. Много лет назад он смотрел фильм в котором главный герой, привязанный к дыбе, ответил мальчику, пытавшемуся его освободить: "Уходи, иначе мы погибнем оба. За меня не беспокойся, я умею отключаться..."
Егор подметил новую особенность своего положения. Он перешёл определённый рубеж и как будто заранее приготовился к смерти и теперь оглядывал происходящее как бы изнутри того, что случится в будущем. 
Промелькнули кадры фильма "Гладиатор". Генерал Максимус перед решающим сражением обращается к воинам со словами: "Радуйтесь, вы уже мертвы!.." 
Нечто подобное чудилось теперь и ему. Он даже попробовал улыбнуться, припомнив древнюю восточную поговорку "чем хуже - тем лучше". 

Егор не был знаком с наукой Психология и не знал, что свободная воля, способная подавить ужас рассудка - верный признак высокой внутренней организации человека. В обыкновенных житейских ситуациях мы все равны. Кто-то чуть смелее, кто-то болтливее. Но стоит линии жизни, сжимаясь будто в удавку, превратиться в замкнутый круг, тут-то наше "общечеловеческое тело" и разваливается на две противоположные группы. Члены одной группы замирают от ужаса и пытаются выторговать у смерти жизнь за любое преступление против собственной совести. Другие, и Егор оказался в их числе, "встают и уходят", спокойно оставляя тело на растерзание обстоятельствам. Уходя, они бросают своим мучителям через плечо: "Вы можете меня убить, надругаться над моим телом, но вы не можете причинить мне зла!"

В минуту смертельной опасности ум "насельников" первой группы, скованный страхом, перестаёт трудиться и искать выход из сложившейся ситуации. Ум вторых напротив обретает способность сверх рационального анализа происходящего. 
Егор не размышлял, он наблюдал за действиями ума, который самостоятельно пытался выстроить спасительную цепочку действий на опережение: "Степан, не получив очередную СМС-ку развернёт корабль обратно. Через два дня-три он будет в Москве. Ещё день на то, чтобы определиться. Значит, в лучшем случае мне надо продержаться три дня. В худшем - не знаю... Сергей ещё не сказал главное - что он собственно хочет. Скорее всего, речь пойдёт о квартире. Это к лучшему. Такие дела в пять минут не делаются".
Егор привстал, насколько позволяла сцепка и поверх бумаг посмотрел в окно. За окном метрах в десяти во всю ширину взгляда тянулся унылый щербатый кирпичный забор. "Так. Кажется моя тюрьма находится на первом этаже. Это хорошо".
Он опустился на пол. 
"Не понимаю, за целый год общения с Сергеем пристальное око о.Викентия не обнаружило затаённый порок. Что за слепота обступила батюшку? Да-да, этот прохвост склонял настоятеля к каким-то действиям по церковной земле. Вроде, во благо. Тогда зачем приходили ФСБ-эшники, и почему пропали, так и не позвонив?.." 

Размышления Егора прервали шаги в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату вошли четыре человека: Сергей с вертухаями и ещё один щуплый человечек в пенсне и большим жёлтым портфелем в руках. 


 
Глава 3. ДРУЖБА ТРЕБУЕТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

Часть 1. Под самой Казанью

Поезд равнозвучно выкатывался за пределы Великого княжества Московского. Близилась Казань. Степан и Порфирий пили чай и лениво наблюдали в окошко проплывающие мимо луговины. Но вот вдалеке показалась широкая голубая лента.
- Волга, брат Порфирий, Волга-матушка, встречай!
- Э-э, что мне твоя Волга. Кто не видал Енисея, что с того спрашивать!
- Э нет, брат Порфирий. С виду ты русский человек, а послушаешь тебя – коренной зауральский иностранец -тува-тува. Короче, шаман дальневосточный. Вроде тигра бенгальского, только посевернее!
- У нас говорят, - спокойно ответил Порфир, - «кто скор на слово, тот плакать скор».
- Это верно, - Степан сбросил улыбку, - Молчит Егор, странно молчит.
- Вот и я думаю. А ты позвони!
- Умница! – Степан обнял Порфира за плечи, - Умница ты моя!
Степан выложил на столик сотовый телефон.
- Так, восьмёрка, девятьсот шестнадцать… - Порфирий следил за Степаном, будто сверял его действия с собственной памятью. Наконец Стёпа набрал номер и приложил телефон к уху.
- Ну что? – нетерпеливо шепнул Порфирий.
- Гудки пошли.
Вдруг лицо Степана напряглось, и брови сдвинулись к переносице.
- Я с кем говорю? Что с Егором?!
Ещё какое-то время он держал трубку, затем медленно опустил руку, и телефон выкатился из его ладони на стол.
- Так я и знал…
- Что, Стёп?
- Попал наш Егорчик в переплёт, пока мы тут с тобою чаи гоняем. И кажется, крепко попал…


Часть 2. Полный назад!

Хрипло, перекрикивая стук колёс, затрындел вагонный громкоговоритель: «Наш поезд прибывает в город Казань. Время стоянки один час тридцать минут»
- Так, Порфир, ноги в руки и с вещами на выход!
Сбегая по ступенькам, Степан улыбнулся сошедшей на перрон проводнице и на её молчаливый вопрос «Почему они выносят вещи?» ответил:
- Милая девушка, сожалею, но мы возвращаемся в Москву. Вам доброго пути!

Друзья вышли на станционную площадь. Стёпа подошёл к таксистам. 
- Где тут у вас самый быстрый и самый дешёвый водила? Показывайте!
Таксисты загоготали, как гуси, и расступились, "оголив" огромного верзилу в дорожной кепке и потёртых сатиновых шароварах. 
- Чё надо? – верзила пригнулся и потешно приложил раскрытую ладонь к уху.
- «Чё надо» я тебе потом скажу, - улыбнулся Степан, - а сейчас скажи мне, дружок: ты машину водить умеешь? 
Парень растерялся. Он не ожидал такой откровенной наглости от приезжего. Однако, Степан привычно стал набирать обороты:
- Ну, с автоматической коробкой передач, ты, похоже, не знаком. А скажи мне, любезный, сколько колёс участвуют в движении машины?
- Четыре, - промычал совершенно сбитый с толку верзила.
- Ответ не правильный. Пять! Потому что запаска тоже движется, но поступательно!
Таксисты покатились со смеху. Верзила наконец пришёл в себя - лицо его побагровело, кулаки сжались. Он надвинулся вплотную на Степана. Но в это время откуда-то из-за голов прозвучала команда «Назад!» 
Щуплый старичок стоял, опершись на капот старенького «Рено» и вертел на указательном пальце правой руки брелок с ключами.
Верзилу от слов старика сдуло. Он отпрянул назад и виновато забубнил:
- Я чё, Нестор, я не…
- Я отвезу, - тихо сказал старик Степану и повернулся к машине.
- Нас двое – уточнил Стёпа.
- Да хоть полтора, - ощерился Нестор и включил зажигание.
Таксисты почтительно расступились. Наши герои сели в машину, водила включил зажигание и тронулся со стоянки.
- Куда и зачем? – покинув привокзальную площадь, Нестор притормозил в переулке. 
- В аэропорт. Гибнет товарищ, - ответил Степан.
- Билеты есть?
- Нет.
Нестор набрал номер.
- Славушка, две нары до Москвы на ближайший. Что значит – нету? Ты плохо ищешь, - Нестор обернулся к Степану, - не трухай, всё будет. 
В трубке что-то заверещало.
- Во-от, молодец, Славушка. Резервируй на меня и скажи, чтоб хорошенько подмели взлётную!
Водила вложил трубку в прищепку, укреплённую на приборной панели, и не оборачиваясь спросил:
- В чём проблема?
- Нас трое. Третий - Егор. Он художник, малюет в храме. Честно заработал бабло. А  некто Сергей это бабло в подпол припрятал и говорит "Полезай!". Полез Егор в подпол, да только лестница скользкая оказалась. Сорвался он и, кажется, крепко поранился. Жив, нет ли, не знаю. Понимаешь?
- Что ж тут не понять, - ухмыльнулся Нестор, - тут надо свою, надёжную лестницу срубить и Егора твоего проведать, а как по-другому?
- Ну так помоги, Брат Нестор, если можешь! – Степан сбился с этикета.
- Без базара. Есть у меня в Москве кентуха. Надо ль?
- Надо! Пробей сейчас: Егор, художник, короче, мазила.
Старичок остановил машину, вышел и стал звонить по мобильнику. Минут пять он говорил, через слово переходя на блатную феню. Наконец разговор был закончен. 
- Сложно. Брендят, гопник этот Сергей и беспредельщик. Небось, Егору твоему душнякот души постелил.
Нестор сильно шепелявил, но Степан понял главное - дело дрянь. 
- Я заплачу.
- Не пыли! У тебя на лбу малява писана «денег нет и не будет». 
Нестор стал серьёзен.
- Чую, мужики вы не бумажные. Слухайте меня сюда, - он снова достал мобильник, -  по прилёту наберёте вот это, - Нестор нашёл в поисковике нужную страницу и чиркнул на записном листочке номерок. Это Голубь, да, так и зовут Голубь. Он уже в курсе. Слухайте его. Успеете – будете первыми.
Такси подкатило к зданию аэровокзала. Нестор вышел из машины.
- Паспорта.
Степан подал свой паспорт и временное удостоверение Порфира. Нестор, взглянув на удостоверение, хмыкнул «ну-ну» и исчез за служебной дверью. Через десять минут он вернулся в зал ожидания.
- Вот ваши ксивы. Всё зарегистрировано. Полетайте. Штой-то греет меня ваш Егор, отроду такого не значилось!
Он обнял Степана, потом Порфирия. Тиская старческими ручонками Порфира, Нестор шепнул ему: «Прибереги огольца. Резвый больно, тут надо без спешки». 


Часть 3. Москва златоглавая  

Самолёт приземлился в Домодедово. Наши друзья покинули здание аэропорта и направились на железнодорожную станцию. Новенькая электричка ожидала пассажиров, гостеприимно распахнув двери вагонов. Степан и Порфирий вошли и присели у окошка. Стёпа достал мобильник.
- Здравствуйте, могу я слышать Голубя?
Лицо Степана выглядело спокойным и сосредоточенным, в то время, как Порфирий нетерпеливо ёрзал на своём месте и совершенно не знал, куда ему следует хоть на время положить руки.
- Меня зовут Степан. Ваш телефон дал мне… Да-да, я понял. Нет, не один, нас двое. Готовы прямо сегодня. Конечно! Я запоминаю. Лады, в восемь будем. До встречи.
- Ну что? – спросил истомившийся Порфир.
- Сейчас едем ко мне, бросаем вещи и дуем на Шаболовку к восьми часам. Это недалеко о квартиры Егора. Стрелка там, понимаешь?
- Какая стрелка?
- Э-э, да что ты в Москве четырнадцать лет делал, ума не приложу. Русский язык толком выучить не удосужился, сибирячок!
- Да ну тебя! – Порфир откинулся на спинку вагонной сидушки и закрыл глаза.
- Ты посиди, я выйду покурить, - улыбнулся Стёпа и, зная, что Порфирий не переносит табачный дым, направился в дальний конец вагона. 
В это самое время в вагон вошли два интеллигентных мужчины. У одного в руках был небольшой чемоданчик, у другого новенький кейс. Они присели неподалёку от Порфирия. Посидев в молчании пару минут, один из них открыл чемодан и стал перебирать вещи. Вдруг его лицо исказилось недовольной гримасой.
- Ну что ты будешь делать! Попросил жену положить мне карту Москвы, а она запихнула мне игральные карты. Вот дурёха! 
Он посмотрел на своего попутчика.
- Ну, раз такое дело, сыграем разок?
- Я не против, - благодушно ответил тот.
Первый обернулся в сторону Порфира:
- А вы, любезный, не хотели бы составить нам компанию в картишки? Втроём оно как-то интересней.
- Я не умею, - спокойно ответил Порфирий.
- Не беда! – усмехнулся первый, - тут важно везение. Игра – дело простое!
- Нет-нет, я не буду, - стал отнекиваться Порфир.
- Зря, милостивый государь, зря! Приятно проведём время, на копеечку сыграем. Глядишь, приедете с прибавочкой! Ну?
- Ну, если только разок… -неуверенно промямлил Порфир.
- Разок, конечно, разок! Игра – дело добровольное: хочешь сел, а хочешь встал! – захохотал мужчина, раскладывая карты на крышке чемодана, - Подсаживайтесь!
Порфирий грузно поднялся со своего места и подсел к чемодану. Мужчина начал сдавать карты.
Вернулся Степан и увидел своего товарища за «карточным столом».
- Так, - Степан принял грозный вид, - что всё это значит?
- Я… я хотел попробовать… - залепетал Порфир, заливаясь краской стыда.
- А вам, собственно, что угодно? – спросил Степана мужчина с кейсом.
- А вам, собственно, какое дело до моих угодий? – ответил Стёпа, приподнимая Порфира, - пойдём, дорогой, зачем нам чужие деньги, свои девать некуда.
Мужчина, сдававший карты, бросил колоду на чемодан и, придерживая Порфира, вызывающе крикнул Степану:
- Гражданин, идите своей дорогой! 
- А ты меня на горло не бери, - спокойно ответил Стёпа, отводя Порфира в сторону, - неча тут фуфло задвигать, не в катране.
Несколько специальных терминов, озвученных Степаном, произвели на обоих мужчин магическое действие. Не говоря ни слова, они собрали карты, встали и направились к выходу. Порфирий озадаченно проводил их глазами. Не совсем понимая, что происходит, и почему они ушли, он вышел в тамбур и через минуту вернулся.
- Стёпа, они пошли обратно в аэропорт… Они же хотели ехать в Москву?
- Порфирушка, хочешь, я открою тебе страшную тайну? Это были обыкновенные карточные шулера. Слава Богу, ты всё быстро понял и отказался от игры.
- Ну да, так оно и было… Слушай, а что ты им сказал?
- А я им сказал "Любовь нас познакомила, любовь и развела".
- Это что, песня такая?
- Ну да, куплет для посвящённых.
- А-а...

  
Часть 4. Валентина

Друзья оставили вещи в прихожей на попечение Пульхерии Модестовны (она первая выглянула на шум) и поспешили на Шаболовку. Выйдя из метро, они направились по указанному адресу. Какого же было их удивление, когда под номером 21перед ними предстал не барак и не кафешка типа «Сам пришёл», но статный узорчатый храм святой живоначальной Троицы.
- «Войдёшь, спросишь Ираклия», - процитировал по памяти Степан разговор с Голубем, - идём, Порфир, дорожку знатную нам постелили. 
Они поднялись по ступеням и вошли в притвор храма. 
- Ого! – заметил Степан, - толстота-то какая!
Действительно, интерьер храма чуть поддавливал входящих тяжеловесностью архитектурных деталей и невероятной толщиной стен. В советское время храм был закрыт, разорён и только недавно передан церкви. Обшарпанные стены со следами недавней выченки на участках «атеистических поновлений», свежая кладка огромного шатра над четвериком говорили о капитальных реставрационных работах, проводимых новоявленной церковной властью. 
- Эх, Егора бы сюда! – мечтательно вздохнул Степан, оглядывая возрождающийся интерьер.
Они подошли к церковной лавке. Хрупкая и необыкновенно живая старушонка, стоя на стремянке, поправляла ряды книг на верхних полках стеллажа. 
- Простите, бабушка, нам бы с Ираклием повидаться, - елейным голоском начал разговор Степан.
Ловко перебирая каблучками, старушка спорхнула со стремянки и обернулась.
- Какая я тебе бабушка, внучек?
- Виноват, дивная и невероятная, обознался!
- Ну ты лебезятник! Не с моей ли ты прежней работы?
- А позвольте поинтересоваться вашим прежним местом трудовой деятельности, - Степан облокотился на прилавок, - это ж какие кадры!
- Вот-вот, милок, золотые были кадры! Да фильм закончился.
- Это правда, - Степан кивнул головой, - один рваный билетик и остался. Звать-то вас как, милая и несравненная?
- Раньше звали Валентиной, а нынче (так сказать, в преклонном девичестве) Валентиной Степановной величают. 
Степан посмотрел на собеседницу с нескрываемым восхищением:
- Да, жива ещё матушка Россия…
Старушка махнула рукой:
- Ты, мил человек, Ираклия, сторожа спрашивал? Да вот он, голубок!

В самой гуще прихожан стоял средних лет человек с окладистой бородой и мял в руке кепку-пролетарку. И хотя он стоял лицом к иконостасу, было заметно его личное присутствие во всём, что совершалось за его спиной в притворе.
- Спасибо! - нараспев ответил Стёпа.
- Не спасибо, а спаси Господи, внучек, - поправила женщина, рассыпая морщинки по щекам.
- Да-да, вы правы, Валентина, спаси Господи, - повторил Степан и направился к Ираклию.

Порфирий остался стоять у прилавка, неловко переминаясь с ноги на ногу. За четырнадцать лет московской жизни, сколько ни заходил он в тот или иной храм, не мог он сердцем принять это русское поповство. 
Ведь сказано же было епископом Павлом Коломенским и когда ещё, в 17-ом веке: «Среди вас есть простые благочестивые мужи и иноки, боящиеся Бога и соблюдающие заповеди Христовы, которые могут крестить и исповедовать, а истинное священство с Никоновыми новинами прекратилось»
Вот и выходит, пока были живы священники старого, древлеправославногопоставления, они и приобщали Божественных Таин «остальцевдревляго благочестия». А уж как перемёрли отцы благие,сподобно стало и простолюдину крестить и исповедовать по преданию Святой Церкви.
И ещё припомнил Порфир, как отец наставлял его: «Сынок, знать тебе надобно, что давным-давно на дальних Соловках случилось восстание. Часть соловецких иноков перестала ходить на исповедь к духовным отцам монастырским и стала исповедоваться промеж собою у простолюдинов. Говорили они: «Как первое пришествие Спасителя было в оскудение Ветхого Священства, так и второе пришествие будет. Пусть уж лучше хоть в нашей Церкви хранится светлое и чистое воспоминание о непопранном Престоле Божием, на который Господь вновь придет ступить в День Второго и Великого Своего Пришествия…»

Многие вечера провёл Порфир в размышлениях о церковной правде. Да только, или умишком Бог не наделил, или вопрос уж больно заковыристый оказался, ничего определённого не выведал Порфир ни из книг, ни из разговоров накоротке с разными людьми. Всяк своё утверждает, а истинной правды, такой Правды, о которой никто не смог бы худого слова сказать, нет как нет.

Тем временем Стёпа и Ираклий присели в сторонке на лавочку и о чём-то друг с дружкой стали внимательно разговаривать. Порфирий, как ребёнок, доверялся Степану. Вот и теперь он посчитал, что его присутствие на лавочке округ товарища не требуется. Он облокотился на прилавок и спросил:
- А что, и поп у вас имеется?
Валентина обомлела от его вопроса, не зная, как ей следует отвечать. Но затем заговорила быстро и вопросительно:
- Откуда ж ты такой нарисовался? Нешто не знаешь, что служить без священника, попа по-твоему, никак нельзя?
- Почему нельзя? У нас и щас так Богу молятся. Сами собой.
- Это кто ж такие? Беспоповцы что ль?
- Ага. В Сибири, далече от сюдова будет.
- Эк, занесло тебя, сердешный! Слушай меня внимательно, тебе б с нашим отцом Георгием поговорить! Умный он. Подойди, так, мол, и так, беспоповец я окаянный. Он тебе всё расскажет и как жить присоветует!
- Нельзя мне. Грех ведь!
- Ну какой тут грех? Замороченный ты!..
- Я не замороченный, - нахмурился Порфирий, - Поглядели б вы, Валентина, како ладно живут-то у нас. Ни замков, ни обмана. Трудом да молитовкой на всяк случай житейский. С зорькой встают, с вечерним божественным славословием ложатся. На зарядки бездельные, как у вас, не бегают, ноги поверх головы , прости Господи, не задирают.
- Милый ты мой! – вздохнула Валентина, - да кто ж рассудит у вас, коли промеж двух разлад пойдёт? Нешто не бывает?
- Нет, не бывает, Валентина Степановна, - улыбнулся Порфир, - а уж коли случится такая напасть, да ляжет бесова тень меж кем, так на то на заимке сход есть. Он и порешает. 
- А скажи мне, божий человек, как вы разумение церковное храните? Если я правильно поняла, все вы живёте трудом от рук своих. Но чтобы постичь Христову грамоту, надобно размышлять об том, книги читать, ум стеречь от крамолы. Это ж работа особая, не топорная. Не то придёт вертлявый умник, наговорит с три короба, да вас, чистых душою, и замарает. Как тогда?
- Не знаете вы сибирского мужика, Валентина. Ему что с топором, что с книгой едино под Богом быть. А кто под Богом, тому крамола…
Подошёл Степан.
- Пойдём ка, Порфир, баиньки. Похоже, нам с тобой завтра силы потребуются.
Уже в дверях Степан обернулся и взглянул на стоящего в толпе богомольцев Ираклия. Тот совершал земные поклоны в ответ на возгласы дьякона перед иконостасом. Начиналось всенощное каждение.


Часть 5. Время закончилось вчера

Автору следует упомянуть вкратце разговор, который состоялся у Степана с «голубком» Ираклием.
Голубь долго сидел молча, опустив голову, будто что-то рассматривал средь половиц или принюхивался к собеседнику. «Нестор, он, конечно, фраер козырной, тёртый, - размышлял Ираклий, - да кто ж этого корешка малявого знает?» Степан же, чувствуя нутром Голубев рентген, не встревал, ждал. 
- Этот Сергей - баклан без понятий, - начал Ираклий, - один шухер от него. Братва недовольна. Я перетёр кой с кем. Есть мнение: пора ему пообломать роги. А то ветвиться стал паче меры. 
- Меня допустите? – спросил Степан.
- Как решит братва. Стрелку забили. Вот адресок, приходь к одиннадцати. Тебя увидят. Есть мнение, разводилой тебя поставить. Не сдрейфишь, коли так?
- Нас двое.
- Сам вижу. Кто такой?
- Сибирячок старовер.
- Такого можно.

В семь утра Степан и Порфирий были уже на ногах. 
- Порфир, одень самое удобное. И чтоб ничего не болталось. Ремень приправь внутрь, да повяжи на голову платок. Шевелюра у тебя знатная, платок сорвут и ладно. Степан тщательно готовил Порфира к поединку, о котором не имел ни малейшего представления: 
- Как говаривал великий учёный Николай Иванович Пирогов: «Будущее принадлежит медицине предупредительной». Так что нам с тобой, Порфирушка, надобно крепко предупредиться.
В девять тридцать они вышли из квартиры. 
Пульхерия Модестовна проводила их до двери и отпустила со словами «Ну, голуби, летите и возвращайтесь». Уже на лестничной площадке Степан обернулся и спросил старушку: «Радость моя, что значит плач Ярославны в вашем исполнении?» Старушка посмотрела на него внимательно и ответила:
- Ах, Стёпочка, поди, не первый год живу, три войны насквозь проглядела. Если мужчины встают поутру и молча уходят, не выпив чая – знать, беда на дворе.

Без пятнадцати минут одиннадцать ребята вышли из метро Орехово и направились по указанному адресу. В сквере около 22-ого дома их окликнул хриплый мужской голос:
- Стволы, балоны есть?
- Нет, - ответил Степан, оглядываясь вокруг.
Из-за полуразвалившейся кирпичной постройки показался щуплый человечек в обвислой старомодной одежде и махнул головой, молча приглашая следовать за ним.
Степан тронул Порфирия за плечо и молча направился первым.
Человечек прошёл вдоль гаражей, свернул в парковую зону и наконец остановился у небольшого серого строения с выщербленной цементной штукатуркой. Старый брошенный особнячок окружал унылый кирпичный забор. 
Провожатый знаком руки остановил Степана, а сам через приоткрытые ворота юркнул на огороженную территорию. 
- Егор здесь, сердцем чую, - тихо сказал Стёпа, поворачиваясь к Порфиру. 
Порфир сжал кулаки и кулаком совершил на груди крестное знамение. 
Из ворот показался провожатый. Оглядев округу, он ладонью поманил внутрь.
Степан и Порфирий один за другим протиснулись в воротную щель и оказались на большой и совершенно пустой дворовой территории. Чёрные проёмы окон первого этажа сверкали солнечными отражениями, немного разбавляя тягостную картину заброшенной пустоты. 
- КанАете в залу на первой палубе и топорщитесь там, как бакланы. Мол, за чувака деньги башляете. Но предъяву тяните. Торгуйтесь.
Человечек сказал и растворился. 

- Ну, Порфир, на всякий случай – прощай. Увидимся там – выпьем с Богом на троих за здоровье святой Троицы! – крякнул Степан.
- Стёпа, и ты прощай. Жизнь вечная – увидимся опосля как-нибудь, - Порфирий грустно улыбнулся в обнял Степана.

Они вошли в проём единственного подъезда. Как только сырая темнота сомкнулась за их спинами, откуда-то из-под лестничного марша выпорхнули два огромных человека и с быстротой молнии прошмонали наших героев по вертикали от воротника до шнурков.
-Полегче! – вспылил Степан, - эй, вы там!..
Не успел он договорить фразу, как один из двух шмональщиков ударил его кулаком в лицо. Падая, Степан шепнул Порфиру «Молчи!». Вышибала подскочил к упавшему Степану и принялся было работать ногами. Но Стёпа изловчился и подъёмом стопы цепанул ногу нападавшего над пяткой в ахиллесово сухожилие, а ребром стопы другой ноги что есть силы ударил нападавшему прямо в коленную чашечку. Раздался неприятный хруст, и вертухай с диким рёвом провалился в цементную черноту подъезда. Второй, как тигр, кинулся к Степану, но тут Порфир нижним взмахом огромной ручищи (так снизу режут медведю горло специальным медвежьим ножом) вдавил кадык в гортань зверюге-вертухаю.
Подъездная хлябь огласилась гортанным воем поверженных великанов. Степан невозмутимо стряхнул с одежды осколки битого стекла и липкое мокрое месиво окурков. Пошатываясь, он поднялся по лестнице на площадку первого этажа и пошёл по узкому тёмному коридору в залу. За ним следом, прикрывая товарищу спину, направился Порфирий.

В просторной комнате, действительно напоминавшей зал, было людно. Три незашторенных окна наполняли комнату холодным «кипятком» осеннего солнца. На единственном стуле сидел молодой мужчина в тёмных очках и дорогом вельветовом костюме. Справа и слева от него стояли два внушительных верзилы, а дальше амфитеатром располагались остальные четырнадцать рыл или оторв, уж не знаю, как вернее описать это сопливое двадцатилетнее убожество. Под левым окном лежал человек, прикованный к батарее. Видно было, что он совсем плох, да и жив ли.
«Егор… - прожгла Степана очевидная мысль-догадка, - сволочи! Ладно, повоюем».

- Кто такие? – спросил мужчина, сидящий по центру.
- Хозяин, мы, вишь ли, художники. О старшом нашем Егоре, справиться пришли. Нам без него, родненького, хана, сплывут деньжата, - ответил Степан елейным голоском.
- И много сплывёт? – поинтересовался центральный.
- Поди лимона четыре, не меньше, - Стёпа закатил глаза, будто высчитывая барыш.
- Славно. И что ж для этого надо? – оживился центральный.
- Надобно завтра быть Егору на переговорах в одном месте…
- Серый, да они наших положили! Какие на хрен художники, беса гонят хмыри, кончать их надо и все дела, - закипятился правый от стула верзила.
- Погодь, Грегор, не пыли, - ответствовал Серый, - оно успеется. Что ещё скажешь? – спросил он, оглядывая поверх очков Степана и Порфирия.
- Не по кипишуфармазонит твой баклан, - Стёпа извлёк из памяти осколок блатной фени. Любил он по молодости козырнуть словечком, - четыре ляма на кону. Тебе решать.
- Бля буду, фуфло гонит падла! – Грегор метнулся навстречу Степану.
Верзила, стоящий справа от стула, выхватил из-за пояса кнут и, как жеребца, положил Грегора на половицы. 
Компания хохотнула в несколько голосов, нетерпеливо ёрзая у подоконников.
Грегор встал. Его глаза налились красной расплавленной медью. Он судорожно полез за пазуху, но в это время Серый выкрикнул «Нишкни!». 
Грегор тотчас обмяк и смешался за головами подельников.
- Соловей, ты у нас человек спокойный. Объясни чувакам условия сделки, - вяло улыбнулся Серый.
Соловей подошёл к Степану и воткнул нож под подбородок.
- Больно? – спросил Серый, распечатывая о подоконник бутылку пива.
- Больно, - с трудом выговорил Степан, не вынимая рук из карманов куртки.
- То-то. Соловей, отставить!
Вертухай убрал нож и втёрся на своё место за стулом.
- Этот, - сказал Серый, указывая на Порфирия, -  останется при мне. Егорку на выписку. А ты, - Серый глянул на Степана, - обожди на лужайке за домом, оно тебе же целее будет.


Часть 6. Шухер 

Степан шёл по тёмному коридору. Тех двоих уже успели убрать. В подъезде было тихо. Вдруг из-под лестничного марша, как и полчаса назад, возникло препятствие. Щуплый мужичок-провожатый выглянул из темноты и тихо произнёс:
- Подьсюды.
Степан остановился. Мужичок схватил Степана за одежду и увлёк под лестницу. В движении этого маленького человека оказалось столько жилистой силы, что Стёпа даже растерялся. 
- Волынил толково, - прохрипел он на ухо Степану, - как шухер начнётся, берёшь своих и валишь. Щасправилка захороводится, делать вам тут неча.
Сказал и исчез, как растворился.
Стёпа вглядывался в темноту и видел, как вдоль стен заскользили неприметные серые люди-тени. Скользили бесшумно, несмотря на мусор под ногами и почти полный мрак.
Наконец со стороны зала раздался крик:
- Братва, шухер!
Мгновенно всё вокруг заметалось, стало зримо и деловито. Всё новые и новые «бойцы невидимого фронта» взлетали вверх по ступеням и разбегались, кто в зал, кто на верхние этажи. Стёпа вынырнул из своего укрытия и побежал туда, где остались Егор и Порфирий. Раздался первый выстрел. В след за ним, как по команде, началась оглушительная пальба. Из двери зала в коридор, будто ошпаренные пчёлы, гроздьями вылетали пули. С глухим шипением они впивались в старую настенную штукатурку и дранку потолка. Вдруг кто-то сзади сбил его с ног.
- Лежать! – услышал он голос над головой.
Над Степаном склонился в фирменном боевом камуфляже боец. Поперёк груди жёлтым по чёрному значилась нашивка «ФСБ». Что-либо говорить или объяснять было бессмысленно, ведь Степан попал сюда не с органами правопорядка. Оставалось подчиниться и, уткнув лицо в половицы, молить Бога за судьбу товарищей.

Через десять минут всё было кончено. Степан и Порфирий стояли в шеренге молодцов, обернувшись лицом к стене, широко расставив ноги и заложив руки за голову. 
- Отпустите их. Это мои друзья, они не бандиты.
Степан услышал сдавленный шёпот Егора. Говорить громче Егор не мог. От травм, полученных в «беседах» с Грегором и Соловьём, его тело отказывалось выполнять даже простые команды. 
- Егорушка, мальчик мой, прости меня грешного супостата! Это я во всём виноват, прости окаянного Христа ради! – послышался знакомый Степану проникновенный голос.  Он слышал его однажды, будучи с Егором в храме. Да-да, это был голос настоятеля о.Викентия.
Батюшка подбежал к Егору. Слёзы градом сыпались с его бледного, утомлённого ожиданием лица. Облобызав Егора, о.Викентий обратился к старшему офицеру команды:
- Отпустите Егорушкиных друзей, это люди добрые, я ручаюсь за них. Они вам сами потом всё расскажут.  
- Снять с шеренги, - коротко скомандовал офицер.
Два бойца опустили руки Степану и Порфирию и подвели их к командиру.
- Завтра в десять на Петровку, куда – скажу позже, сейчас свободны.
Степан по-волчьи оглянулся, нашёл в толпе Егора и бросился к нему. 
- Егорка!
Егора под руки поддерживал о.Викентий и могучий ФСБ-ешник. Друзья обнялись. Батюшка и боец передали Стёпе товарища и тактично отошли в сторону.
- Егор, товарищ мой добрый!.. - лепетал Степан. Впервые от начала повести автор наблюдал у него на глазах слёзы. Что ж, мужчины тоже плачут. Случается, и в мужском сердце порой возникает острая мокрая необходимость. Экая невидаль!
Бойцы СОБРа исподволь поглядывали на обнявшихся друзей. И если бы мы с Вами, добрый читатель, присутствовали неподалёку, то наверняка заметили улыбки солидарности на их мужественных лицах. Ведь только что они здорово рисковали ради этих гражданских! 
Но вот на Егора и Стёпу пала разлапистая тень. То Порфир, как сибирский медведь, навалился на друзей, совершенно не думая о том, что один из них едва держится на ногах от волнения, а другой и вовсе стоять не может…


P.S.

Октябрьским днём друзья сидели на лавочке у подъезда Егора. 
- Ну что, едем? – улыбнулся  Степан.
- Погоди, Стёп, сейчас решим, - Егор с трудом вытащил забинтованной ладонью из кармана мобильник и тыкая одним абсолютно здоровым пальцем, набрал номер.
- Свет, ну что? Отлично! Выйди, мы тут на качелях качаемся, Жду.
Минут через пятнадцать во двор вбежала огромная чёрная собака. За собакой следом на дорожку, ведущую к детской площадке, вышла хрупкая стройная девушка. Собака хотела было исчезнуть со двора, но, увидев Егора, жалобно заскулила и вернулась к хозяйке.
- Познакомьтесь, это Светлана, моя любимая девушка! - торжественно объявил Егор, делая насколько шагов ей навстречу, - Ну вот, теперь мы все в сборе. Можно ехать!
- А собака? – Степан стоял против солнца и щурился, глядя то на Егора, то на чёрное самодовольное животное.
- Анри очень любит путешествовать, - улыбнулся Егор.
- Правда, он предпочитает делать это в одиночестве, - рассмеялась Света, - но, думаю, хорошая компания ему не повредит! 
- Да здравствует Джером Кей Джером! Вас приветствуют четверо в лодке, не считая собаки! - воскликнул Стёпа.
- Джером-то причём, нас ведь четверо? – спросил Егор.
- Как причём? За сто лет должно же было хоть что-нибудь измениться!
- Ладно, а почему тогда «в лодке»? – не унимался Егор.
- Да-а, Егорушка, тебе ещё поправляться и поправляться. Это же Ладья судьбы! 
- Ты хочешь превратить нашу общую ладью в корабль Спасения?
- Вот-вот, именно. Егор, ты на глазах поправляешься!
- Это верно. Без лодки нам никак нельзя, мы ж по Малому Енисею пойдём. На 
  большой воде лодка нужнее хлеба! – улыбнулся Порфирий.  

   Конец.
 

Нравится
18:05
84
© Борис Алексеев
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение