Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Течение Нижнего Амура. Повествование в стиле блюз. IV.9. Снимать! Снимать! Снимать!

Течение Нижнего Амура. Повествование в стиле блюз. IV.9. Снимать! Снимать! Снимать!

ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ IV. ВОЛШЕБСТВА ОДИНОЧЕСТВА

 

IV.9. Снимать! Снимать! Снимать!

(продолжение IV.8)

 

 

Дождь шевелился с вечера. А утром из окна – такой туман –

 

– Штакетника не видно…

 

Гостиница райцентра. Приют командировочных. Тоска ночевки где-то в новом месте.

 

До двух давали Эллу Фицджеральд – стоял под чьей-то дверью в коридоре. По «Маяку» трансляция, представьте.

 

– Да, джаз по «Маяку»…

 

Не пропустите.

 

Потом, когда под дождь заснуть бы по-хорошему, явились комары. Явилось отчужденье. И та тоска особая, сводящаяся к мысли, что черт занес зачем-то и куда-то.

 

КООП-гостиница! За окнами туман. Никто из наших не желает просыпаться. Дождь вроде перестал. И до столовки – тебе райцентр в тумане, и ничего другого.

 

Все мокрое – штакетник и березы:

 

– КООП-столовка, КООП-магазин…

 

Тут все КООП, похоже? И даже КООП-парк.

 

– И даже КООП-парк, что над Амуром…

 

Чахленький парк? Недавние посадки. Колонны деревянные –

 

– Едва ли и колонны…

 

Вход? Пропилеи. Тоже, как видите, закрыто. Вход тоже – липкий, мокрый:

 

– Не смыть издержки ночи…

 

Но над Амуром все-таки, хотя Амур – абстракция:

 

– Другого берега вообще не существует?

 

Млечное море сразу от обрыва. Таким залито, собственно, все троицкое утро.

 

И все же здесь светлее, чем внизу. Порой даже просвечивает солнце. Пусть слабо и неявно, через клоки тумана, но синева небес предположительна.

 

У старого (вчерашнего) пакгауза нашел местечко, чтоб войти в Амур. Настолько ледяной и захламлённый, что робкое желание поплавать отпадает.

 

Гудки, гудки? Вот длительный и рядом. И из-за белой ваты –

 

– Строение-чудовище?

 

Заправщик, вероятно. Какие-то там мачты. Проплыл, как призрак, вроде Летучего Голландца.

 

Заплыв вокруг контейнера, не дальше:

 

– Мало ли что…

 

Зато вода чистейшая! Если не знать о ней, то галька дна – так же черна, как продолженье берега.

 

Лучи косые, тени и ржавые железки:

 

– Млечное море быстро разрушается…

 

Я вижу, как шары и клочья молока – уже летят к обрыву, отрываясь.

 

Какая-то баталия –

 

– Немыслимые ядра…

 

 

Обстрел обрыва ядрами тумана? Шары взлетают вверх, а там уж – синева. Конец шарам – бесследно растворяются.

 

Возможно, что обстрел оттуда очевидней. А тут пока что мало что меняется:

 

– Гудки, гудки…

 

Густые, тревожные. Такие, понимаете ли, влажные.

 

Проплыл вокруг контейнера –

 

– И то опасно все-таки?

 

Заправщик чуть ли не на расстоянии – взмаха руки пловца. И не найдешь, где берег. Да и вода – такая ледянющая.

 

Вверху обстрела нет – то ли успел закончиться, то ли такое видно лишь с воды. Все то же море млечное налито под обрывом. Гудки из глубины тревожные и влажные.

 

Я рад своей прогулке ранним утром. Смыл комаров. И, что ни говори, нагрузка обществом – тяжелая нагрузка, особенно в начале путешествия.

 

А порция экзотики полезна для души? Березки и штакетники райцентра. Парк над Амуром, ядра и заправщик:

 

– Все этим утром…

 

Все, конечно же, экзотика.

 

Столовку открывают. И наша группа тут же:

 

– Снимать! Снимать! Снимать!

 

Ответ по существу. Но ведь опять же вызов безответственным. Не клики лебединые опять же.

 

Я бодр, полон экзотики. Я смыл издержки ночи:

 

– КООП-столовка, КООП-магазин…

 

Молниеносно Леша:

 

– КООП-Ленин!

 

Смеемся дружелюбно над фуражкой.

 

 

Я ничего такого, лишь спросил:

 

– И вдруг афронт?

 

Я обнажаю шпагу. Невинно излагаю все то, что видел утром:

 

– Это тебе не фунт социологии!

 

Сейчас, правда, не время для турниров. Мы грузимся в машину. И через весь райцентр – куда-то к мысу Джари (или Джаори?) снимать Колбо Никитыча, центральную фигуру.

 

Крутые повороты – таежный спуск к Амуру:

 

– А там баталия…

 

Та самая, что утром. Отсюда ее видно замечательно – стены тумана, ядра, береговая линия.

 

И интересная реакция киношников:

 

– Жаль, никому не надо…

 

А надо, не дождешься? Шары перелетают столетние амбары и тают в небе Нижнего Амура.

 

Колбо Никитыч, главный персонаж, до пенсии работал, «как все», то есть вылавливал. И вдруг стал вырезать, чем и прославился. С чем и войдет в историю, благодаря Алине.

 

И, по словам Алины, так могли бы – почти все старики Нанайского района. Художество – в природе, а здешнее искусство столь традиционно, что закрепилось в генах.

 

Тут все еще нанайское:

 

– Стаканчики, коробочки…

 

И ивовое блюдо – не экспонат музея. Искусство здесь – не отошло от быта. Но, видно, отойдет – со стариками вместе.

 

Так что мы делаем полезную работу. И хоть в инсценировке, но на живой натуре. Монтаж аттракционов – это уже на Леше. И на его же совести трактовка.

 

Мыс Джари – «чертов мыс». Амур тут изгибается. По берегу от центра идти минут пятнадцать. Но ехать невозможно– хлам, рытвины и бревна. Промоины глубокие, как в Сикачи-Аляне.

 

 

Мы объезжаем поверху, таежным серпантином. Запомнилось кладбИще с веселыми надгробьями. И то, как махаоны бросались на стекло. И поворот грунтовки с ручейками.

 

Сейчас мы возле сопки, очищенной от леса. Под носом у локатора –

 

– Под носом у циклопа?

 

На нас вроде как бы не реагирует. Крылья летучей мыши неподвижны.

 

 

Таскаем под обрыв все то, что навезли. Через усадьбу чью-то –

 

– Через джунгли…

 

Внизу Амур, очерченный туманом. И мы в туман ныряем, таская реквизиты.

 

Внутри дом в точности, как в Сикачи-Аляне. Хотя похож, скорей, на мастерскую жена Колбо Никитыча шьет тапочки, а сам Колбо Никитыч вырезает.

 

Тут и без нас-то тесно, а мы еще добавили. И оператор, выставив стекло, уже протягивает кабель от столба. И все нам позволяется безропотно.

 

Притом без всякой платы! И даже в смысле тапочек – убыток несомненный;

 

– Но тут живет артист?

 

Нашествие кино ему, наверно, лестно, как всякому артисту по призванию.

 

 

Пробуют свет – на лысине артиста. Подносят экспонометр, софиты направляют. Жара от ламп. Нанайский антураж – ковры, шкатулки, куклы:

 

– Работа здешней фирмы…

 

План предстоящих съемок заранее известен. У Леши есть рисованные кадры, где режут «саури», на скрипочке играют. Кино бумажное, на раздвижной гармошке.

 

Жарища, духотища, теснота? Я создаю подсветкой ореолы, то есть тот контражур, который любит Леша, а Леша сейчас главный в киногруппе.

 

 

Я безответственный, мне это надоело. До съемок, по всему, далековато. Пойду-ка подышу, а то впадаю в ересь:

 

– Чуть-чуть не расписался на контражурной лысине?

 

Тогда мне надоело, а сейчас, когда определил дистанцию – себя от этнографии, еще трудней рассказывать. Но тяготеет долг, кирпичика не вынешь из фундамента.

 

 

Ведь дом Колбо Никитыча – в "порядке" над Амуром. Двор вытянут по склону, и часть его с настилом. И огород карабкается вверх. Сарайчики. И главное –

 

– Амбар стоит на сваях.

 

Миниатюрность можно отметить при желании. Сплетенья всяких трав –

 

– Трав лета уже зрелого…

 

 

Да, лета, исчерпавшего свой полдень. В цветочках камелины, между прочим.

 

И я, привыкший судьбы примерять, как в Сикачи-Аляне, поставлен перед фактом:

 

– Ну, скажем, телескоп…

 

Там, на площадочке? Да, на площадке свайного амбара.

 

Оттуда и закаты, сидя в кресле? Плетеная качалка:

 

– Глядишь – и сам бы сплел…

 

И никаких гвоздей? Закаты над Амуром. Извечная мистерия. Закаты тут на западе.

 

Амбар из мощных досок. Строенье потемневшее, стоящее на лапах по обрыву. «Срубил» Колбо Никитыч:

 

– Теперь таких не строят…

 

Нанайская традиция, стиль каменного века.

 

Заметьте, что я больше об амбаре. Не дом стоит на сваях, с площадочкой у двери. И тут же – «голубой цветочек камелины». Заросший огород – вверх по обрыву.

 

Да, сложное влиянье? И ведь не убежишь. Особенно когда бежать тебе уж некуда. Так на корню и гибнет мой марсианский кадр, который продолжается в Кольчеме.

 

Но я не отдавал себе тогда отчета. И просто так отчалил – без лишней философии. На самый мыс под каменным обрывом, где роднички, обитель махаонов.

 

Нарушив хронологию, скажу, что где-то здесь был Бон-Даур, строенье ритуальное. Дверь «солнца», дверь – «из мира мертвых». Входить и выходить – только шаману.

 

«Старый даур»? Какое-то начало – то ли волшебной сказки или чего-то мрачного. Такого, что не знать бы и не смотреть в глаза, такого, что навеки остается.

 

Да, Бон Даур – директорша музея. Еще ее история – про бревна, которые валяются и неуклонно плавают. Относятся на мель тут, возле мыса.

 

У Бон Даура вечно их ловили. «Вязали кошелЯ» и «плавили увязками». Опять вниз по Амуру, когда «вода высокая». А позволяют мели – почти до Николаевска.

 

Сейчас – тоже высокая (наверно, по-осеннему). И бревна те же, что со времени Дракона. Валяются во множестве, затянуты песками. С ободранной корой, отполированы.

 

Лежишь на полировке, как на вагонной полке. Лицом к левому берегу, где небо и вода, почти не разделенные полосочкою тальника. Едва ли не миражны:

 

– Туман уже рассеялся…

 

Лежишь, перевернешься и запрокинешь голову:

 

– И «кумулятив нимбус» в небесной ситуации…

 

Подвешены на нитках, фигурами уродцев. В промытом небе Дальнего Востока.

 

Такие облака – кумулятивные. Лучи через себя не пропускают. И потому их нижняя поверхность подчеркнуто-свинцовая. Ну, или темно-синяя.