Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Течение Нижнего Амура. Повествование в стиле блюз. III.10. Из разряда предметов "бо-бой"

Течение Нижнего Амура. Повествование в стиле блюз. III.10. Из разряда предметов "бо-бой"

ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ III. НЕЖНЫЕ ЧИСЛА АПРЕЛЯ

 

III.10. Из разряда предметов «бо-бой»

 

 

Тень тети Кати:

 

– Вы один живете?

 

На балку смотрит. Балку потолка – с подпоркой из ствола, наверное – листвянки, не очень, впрочем, толстой, но все-таки солидной.

 

Бабенка глупая, слюнявая, в рванине. Однако же – ульчанка и быть иной не может. Почтенье к балке, хоть ты и шпионка. Почтение врожденное –

 

– Влиянье неолита...

 

Подпорка, балка, печка – для ульчей неразрывны. Имеют смысл сакральный. Я «человек хороший», но многого не знаю. Наверно, и не должен, как, вероятно, думает соседка тетя Катя.

 

Но я-таки этнограф, хотя и доморощенный. И у меня свое почтенье к потолку. Пока пурга, немного о сакральном. Не увлекаясь перечнем –

 

– В порядке постановки...

 

Мне повезло, что я попал в Кольчем. Причем не как этнограф, а «научник». Да и науки-то на час возни у проруби, включая рыбок, ведра, созерцанье.

 

Конечно, тишина тут эталонная. Природа первобытна, что нет нужды доказывать. Но вновь я бормочу:

 

– Кольчем не прост...

 

Хотя, чем именно, так сразу и не скажешь.

 

Не скажешь и не сразу – вот в чем штука! Приходится мудрить, ссылаться, что-то сравнивать. А вывод ускользает до нового «не прост», которое настигнет обязательно.

 

Я бы вообще остался с тишиной и был бы только ею и доволен:

 

– Однако самолюбие...

 

И ведь попал сюда – не просто, а по линии, без коей не попал бы.

 

Я знаю и про балку, и что мое жилище – не столь лаборатория, а в прошлом дом шамана. И что жилище это сакральное до гвоздика, вплоть до ступеней сбитых, где мы сидим с Пиратиком.

 

Да, хорошо. И день без разговоров сам по себе достоин Красной книги. А здесь бывают дни длиной в неделю, о чем я с удовольствием опять же сообщаю.

 

В порядке постановки, к вопросу и так далее – классический пейзаж и то, что не кощунствую. Хотя непреднамеренно могу и ошибиться. И претерпеть воздействие Кольчема.

 

Вот несколько легенд, рассказанных Алиной. Легенд, с которыми я здесь сосуществую. Как иллюстрация того, что может быть, и для коллекции подобных, непечатных.

 

Сначала не Амур, а где-то на Оби. Рассказ художницы, алининой подруги. Участницы поездки в мир «неофициальный», с какой-то экспедицией научного характера.

 

Да, где-то на Оби. На острове (где, кстати, отмечено явление магнитных аномалий) нашли некую маску «из легкого металла» и стали делать оттиски на майках.

 

Рабочие – мальчишки, народец безответственный. Наверно, волосатики. Те, что всегда с гитарой. Никто не останавливал, а может, было некому. Костер патлатых – дергают гитару.

 

Но с темнотой – «шаги большого существа». Шаги и тени около палатки. Что-то такое жуткое, из камня. Всего палаток было там тринадцать.

 

Начальник выскочил:

 

– Вы тоже это видели?

 

Все видели, все сгрудились. Возможно, аномалии. Но те, что с отпечатками, погибли в скором времени. Как, например, один – «без признаков насилия».

 

Плыл в лодке, закричал, упал на дно и умер. И у другого лодка – вдруг «встала вертикально». Художница отнюдь не психопатка. История почти документальная.

 

Еще легенда, столь же достоверная. Уже не на Оби, а на Амуре. В селенье Булава, уже нанайском, реально существующем поблизости.

 

Это уже рассказ этнографини, довольно пожилой, из Петербурга. Стремилась в Булаву по специальности – «обряды и тотемные деревья».

 

Жила в доме шаманки Алтаки-Ольча. Возможно, той, чьи фото в таком множестве показывал мне Леша, любитель колорита, еще тогда в Хабаровске. Морщины помню, бубен.

 

Этнографиня, кстати, «рецептор благодатный». Свою командировку получила не очень-то удачно. Что-то с ногой у матери. Мать заболела, ей – командировка.

 

Конечно, не спала. Все «думала и думала». И Алтаки-Ольча наутро:

 

– Ты не бойся...

 

Она не умерла! Сидит, вытянув ногу «на мягкий табурет», то есть на пуфик.

 

Шаманка не бывала в Петербурге. Да и вообще, как будто бы нигде. Лишь Булава, где нет многоэтажек. Нет мягкой мебели и прочей обстановки.

 

 

Но ей сегодня снился «огромный дом из клеток». Наверное – в разрезе, на просвет. Квартира «с старой женщиной» и городская мебель. И все совпало, в том числе и пуфик.

 

А через пару дней действительно письмо. Рассказ этнографини, изложенный Алиной. И мной лишь приобщенный к коллекции легенд. Тем более, что сам – в шаманском доме.

 

И я читал о «переносе зренья». В места весьма далекие, в миры Верхний и Нижний. Шаман потом лежит, сведенный судоргой. Похож на мертвеца. Никто его не трогает.

 

...Вторгаться в шаманизм не всякому дано. Терпение и такт – «люди» капризные. И даже у Алины в селенье Гвасюки был промах, когда такта не хватило.

 

Внезапно поднялась температура. Рвало Алину, не переставая. Хабаровский профессор определил причину:

 

– Шаманы обнаглели!

 

Нельзя быть любопытной.

 

И я урок усвоил. Но несколько раз в день – мимо меня проходит бабка с трубкой. И за Ухтой – ландшафт, если угодно, выматывает душу:

 

– И ведь не оторвешься!

 

Вот-вот ландшафт? Читайте Гумилева (Л.Н., а не поэта). Читайте – книга умная. Про этносы, влияние ландшафтов – на душу коллектива в изоляции.

 

Да, изолят, как, например, кольчемский. Удыль, Ухта, Амур:

 

– Вылавливай, что надо.

 

Пейзажи больше плоские. Провальная структура. И горы закрывают от остального Мира.

 

Зачем тут паровоз, крестовые походы? Ну, разве что китаец сменяет нож на шкурки:

 

– Столетия как дни...

 

Без государства, без городов, без армии,

 

– Вполне без понедельников...

 

Ландшафт определяет и влияет. Кольчемцы, например, ихтиофаги. Дерсу (арсеньевский) охотник и «лесной», с душой другого этноса, то есть не «рыбокожий».

 

Учение об этносе как неком коллективе, в чем-то отличном от других народов. И противопоставленном чем-то особым, главным – в общественной душе, в дрожжах каких-то, что ли.

 

Культура тальниковая? Я сам так сформулировал, но этот термин есть у Гумилева. Есть и «ихтиофаги» – научный тоже термин. Не столь я доморощенный, как виделось Алине.

 

И, кстати, Гумилева мне предстоит прочесть. Ведь я пишу, естественно, уже не на ступеньках. Пишу в Владивостоке и знаю, что Кольчем – сон золотой, куда не возвращаются...

 

Так что пока – «не прост» и на ступеньках. В моем хозяйстве – мыльница из бересты подручной. Во дворике – сушила вроде виселиц. И дом стоит на сваях. И прерия в метельке.

 

Я рыбы не люблю. Я сторонюсь – обычных разговоров. Я отшельник:

 

– Ни такта, ни терпенья...

 

Но ландшафт, бывает, что выматывает душу.

 

Какой локомотив? Когда лишь бабка с трубкой плывет мимо штакетника –

 

– Кольчемская шаманка...

 

 

Хранитель и носитель духовной эволюции здешнего этноса, то есть моих кольчемцев.

 

Но я раз навсегда решил не любопытствовать. Ведь поплатиться можно и самым земным образом:

 

– Севены вылетают и влетают...

 

 

Не пустишь – взрыв энергии:

 

– Природа-то двояка...

 

Севенов, по словам Алины, много тысяч. Пространство, для меня – пустое, для кольчемцев – населено севенами с различным поведеньем, как будто бы изменчивым –

 

– Смотря по обстоятельствам...

 

Не затыкай хурбу! Меня, как европейца, «севены не касаются». Но образы их, следствия порою ужасают и чаруют. Последнее важнее, и я не затыкаю.

 

Не буду голословен как этнограф. В духовной эволюции не создан паровоз. Зато фантазия, желание – на что-то опереться, что, в сущности, не так уж и наивно.

 

Ну, разумеется, жлобовство, не без этого. Однако впечатления шлифованы веками:

 

– И все-таки поэзия.

 

Вот что преобладает:

 

– Поэзия подручных деревяшек...

 

Интеллигенция? Шаманы, безусловно. Что дико принимается:

 

– Летают в Верхний мир...

 

 

А то и в Нижний? Кто их контролирует, они ведь не ведут журнала наблюдений.

 

Такое допустимо, хоть и нельзя проверить:

 

– Стадия магии...

 

Науки и религии здесь, в изоляте, не было. Лишь общее сознанье, хранимое людьми с особым интеллектом.

 

Шаманы указуют, лечат, объясняют. В условиях, не то чтобы приближенных, а прямо-таки в самых что ни на есть природных. Суровых и врожденных, первобытных.

 

А в жизни это люди, ничем не вознесенные. Охотятся и рыбку ловят, как и все. Но в специальных случаях (с практическою целью) их приглашают «нагадать дорогу».

 

И если не справляются, то могут наказать. Другого позовут:

 

– Ответственность серьезная...

 

И шарлатаны редки. Другое дело – ранг. Другое дело – степень интеллекта.

 

Я, правда, по легендам и по книгам. Ведь мой Кольчем сейчас – не очень отличается от, скажем так, бригад рыболовецких. И что-то «наблюдать» особо не приходится.

 

Положим, те же Леша и Алина едут в Кольчем, заранее все зная. С магнитофоном, мощной кинокамерой. А ульчи, безусловно, артистичны.

 

Мне представлений вряд ли кто устроит. Да я и не такой, как Леша и Алина. И день без разговоров ценю куда как больше, чем наблюдения по части этнографии.

 

Однако я ценю чужие сообщенья. Особенно, когда их выражают – лирическою формулой. С магическим подтекстом. И местными словечками, через тире звучащими.

 

Расплющенные жабы, спирали и головки! Мистерии, тотемные деревья. Алина меня часто обижала и проявляла вредность, но я ее прощаю.

 

И мне прощалось многое, если на то пошло. Выуживанье формул, избирательность. Пренебрежение научной стороной. Особенно когда социология.

 

Однако есть предел терпенью и Алины. Уж как она озлилась, когда я обозвал «боёмбо-хупи» праздником жестокости. Назвал и по сей день так полагаю.

 

...Берется медвежонок. Конечно, из тайги. Еще малыш – выкармливают грудью. И вот его, ручного, привяжут, приведут. И удылец лихой – копьем его под сердце.

 

 

Боёмбо-хупи! Пьянство и обжорство –

 

– И о душе медведя позаботятся...

 

Алина говорит – жестокость только внешняя. Убить ручного зверя – не жлобовство.

 

Хоронят кости где-нибудь в дупле. А на развилку– череп. Душа отсюда «шествует» и обрастает шерстью, чтоб рассказать сородичам о «радости закланья», почете и так далее.

 

«Таежная баба ходила», «знала дорогу медведя»? И посох у нее – с расплющенными жабами. С севенами, «вращающими лики»...

 

Мистерии кровавые –

 

– Камланья...

 

Не то «га-га-га-га», не то «ча-ча-ча-ча». Все пляшут. И севены – слетаются на бубен, который тяжелеет, прогибается...

 

Есть и обряды менее ужасные. Как, например, «отправить весть на небо». Подставить шапку – просто, «тульей вверх». Кэси (синоним счастья) должно свалиться с неба.

 

Кэси-уйси:

 

– Уйси-кэси-гелеу?

 

«Звенел в колокольчик», «махал лебедиными крыльями». Тут тоже не без жертвы, но это поросенок. И в общем-то обряд мне симпатичный.

 

Кэси? Ну, разумеется:

 

– Кэси!

 

Понятье емкое. «Бо-бой» – разряд предметов, несущих счастье. Это – махаон, гнездо удода и кэку-кукушка.

 

Насчет кэку сомнений быть не может:

 

– Хабаровск первым летом, открытое окно...

 

Всю ночь я слушал джаз из Окинавы. Проснулся, и кукушка – из рощи, что за окнами.

 

В лаковое утро –

 

ЗА борт подоконника... Еще не понимал, что это счастье. Но свесился и слушал, не считая. А больше в моей жизни кукушки не встречались.

 

Бо-бой? Я расширяю круг предметов. Из бересты солонка, ковшик-мыльница. Из ивняка – соро, плетеная тарелка. Все это есть в кольчемском арсенале.

 

 Камышовая дудочка «пиппа»:

 

– Барашки-облака над здешней прерией...

 

Конечно, не сейчас, но в мае, вероятно, такую пастораль не упущу при случае.

 

Но то что мне для времяпровожденья, для ульчей выглядит немного по-другому. Охота, рыболовство –

 

– Все требует удачи...

 

И для гарантии неплохо б что-то сделать.

 

Кормление воды. Долбленое корытце. С ладонь, по форме рыбы, неглубокое. Нелепая штуковина,

 

– Но ведь в родстве с «бо-бой»...

 

Разряд предметов, приносящих счастье.

 

Природа здесь такая, что все одушевлено. И все сильней тебя, и от всего зависишь. Зависишь от севенов. Я сам еще недавно:

 

– Опять застучал лист о веточку...

 

Анималист Дерсу, отмеченный Арсеньевым, плод не пустой фантазии –

 

– Скорей, необходимости...

 

На что-то опереться, хоть в первом приближенье. Нет смысла просто так выдумывать севенов.

 

Коряги и туманы. И звукопроницаемость, капризы печки, марь,

 

– Шаги под окнами...

 

Влияет это? Сила впечатлений давала поэтические образы.

 

Поэзия подручных деревяшек! Фантазия без удержу. У Леши в старой книге дается каталог, но ведь и он неполный. Не стану увлекаться бесконечностью.

 

Я, вероятно, склонен:

 

– Лист о веточку...

 

Овсец опущенный, баркас, пучок травы? Ну, а моя тотемная дуплянка тем более – объект неприкасаемый.

 

Двоякая природа. Я жду весну Кольчема. И уж, наверное, не пропущу деталей. А с навигацией –

 

– Переверну Судьбу?

 

Надеюсь, что дозрею к навигации.

 

...Дозрею – попаду в Владивосток. Кой-что действительно в Судьбе встанет на место. Но никогда Кольчем уже не повторю:

 

– Кольчем – сон золотой...

 

Таким он и останется.

 

Рассказывай легенды, перебирай коллекции. Вот бучиле (буччо), подаренный мне Лешей:

 

– Он настоящий?

 

Леша мог соврать, но сделал сам – по книжному рисунку.

 

Буччо – фигурка с крыльями, чтоб ставить на нос лодки. Пускай не подлинный, но мною почитаем:

 

– И на челе у бучиле...

 

Нет, там лишь только плоскости обычные.

 

Зато сиун – с глазами и улыбкой! Солнечный круг диаметром как яблоко:

 

– Да, яблоко, которое румяное...

 

Рассветные глаза, улыбка пасторальная.

 

Ну, и хеле, севен летучей мышки. Похоже на сиуна, только с лапками. Просил, чтоб подарили, Алина помешала:

 

– Дерчу-одзял! Уйси-кэси-гелеу!

 

Нет, я когда-нибудь возьму у Леши книгу. Прилажу ручку к скальпелю. И сам возьмусь за дело:

 

– Я вырежу их всех!

 

Сиуна и буччо! Конечно, вырежу. Дождусь цветенья тальника.

 

Деревянные люди –

 

– Деревянные идолы-маси...

 

О душе достоверно известно, что легко погубить, превратиться в «холодное сердце». И тогда – ни на что не рассчитывай.

 

Да, конечно, религия знает. Но религии нет на Амуре. И мне кажется, что о душе здесь заботятся больше, чем где-нибудь.

 

«Как» – вместилище.

 

– Именно «Как»...

 

Домик «Раф» с деревянною куколкой? Уж не тот ли, что видел – там еще, в Богородском, где кресты и березы, что над Вечным покоем.

 

Вайё! Сориньё! И –

 

– Хватит о душе?

 

Достаточно того, что не кощунствую. Пусть на развилке череп закланного медведя. Пусть мимо дома ходит бабка с трубкой.

 

Ведь все из-за того, что в новой сетке книг опять преобладает краеведенье. Что я дневник нарушил из-за Владивостока –

 

– Что я хочу рассказывать о Троицком...

 

Но больше я хочу покоя в кабинетике. Гулять в аллее парковой тайги. И чтоб ко мне не лезли визитеры. Чтоб было так всегда, до навигации.