Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Своими глазами. Часть 2.

Глава 1.  Гать.



Из семи торфяно-болотных районов Белорусского Полесья пять полностью либо частично находится в пределах Брестской области: Каменецко-Малоритский, Кобринско-Пружанско-Ганцевичский, Дрогичинско-Пинский, Столинско-Лельчицкий, Лунинецко-Любанский. Основные геологические запасы торфа сконцентрированы в Ивацевичском, Столинском, Ляховичском, Ганцевичском, Пинском районах. 

    (Из "Описания природы Брестской области")



Вышли мы затемно, чтобы опередить возможную погоню. Гать, о которой говорил Паневич, давно не ремонтировалась. Бревна местами сгнили, а настил из хвороста превратился в труху. Даже дневной переход по этой "дороге смерти" был делом опасным. Что же говорить о предрассветной мгле и густом тумане, который клубами вился над застывшим болотом. Вспомнился некстати рассказанная Паневичем накануне вечером жуткая история про какую-то графиню, бежавшую двести лет назад по этой самой гати со своим любовником. Их будто бы нагнали графские гайдуки: графиню вернули взбешенному супругу, а вот полюбовника ее казнили, бросив тело под гать. Бедняжка не выдержала разлуки, сбежала вторично и бросилась в трясину подле того места, где покоился ее любимый. С тех мол самых пор деревенские и стали обходить гать стороной, хотя по проселку крюк получался верст в пятнадцать с гаком. Дурная слава болотной дороги объяснялась дескать тем, что каждую полночь бродят, ища друг друга по гати неприкаянные души несчастной графини и ее обезглавленного возлюбленного.



Суеверие конечно, но думать об этом, ступая на прогибающийся под тобой ветхий настил, было неприятно. Серая мгла, желтый туман, а впереди не видно ни зги. Хорошо, что капитан велел идущему первым Паневичу повязать руку моим белым вафельным полотенцем. Шедшие за ним должны были идти след в след, чтобы не потерять ориентир и быть готовыми прийти на помощь сорвавшемуся в болото. И ведь как в воду глядел Смирнов: не успели мы пройти и половину гати, как один из бойцов оступился и свалился в трясину. Ему бросили конец ружейного ремня и наверняка вытащили бы из болота, но тонущий боец начал паниковать. Вместо того, чтобы расставить пошире руки и беречь силы для спасения, он стал размахивать ими и истошно вопить. В лесу, да еще и ночью, каждый шорох далеко слышен, а тут крик. Парень утонул, а спустя мгновение после того как его голова скрылась под бурой жижей, над поверхностью болота выскочил большой серый пузырь. "Во и все", - с ужасом подумал я. "Был человек и нет человека." Любая смерть страшна и отвратительна, но такой гибели я не пожелал бы и врагу.



 Я шел замыкающим и не разглядел всех деталей этого ужасного происшествия. Идущий впереди боец зло сплюнул под ноги и пробормотал вполголоса: "Вон оно как. Сгинул Ефим и хрен с ним!" Меня от этих слов передернуло, но затем мне пришло в голову, что боец лишь повторил на свой лад мою собственную мысль. 



К счастью других потерь мы тем утром не понесли, если не считать потерянного красноармейцем Сурковым сапога, уже у самого берега. Сурков угодил в трясину левой ногой, но не растерялся и потому лишился лишь своего "кирзача". Топь будто не желала остаться без добычи, и оставшийся без обувки боец нещадно матерясь запрыгал на одной ноге к ближайшим кустам. С помощью старшины Шаповала, который как я потом не раз убеждался, был мастером на все руки, он соорудил себе из коры и портянки опорку или как я назвал Шаповал, "чуню". В ней Суркову придется ходить, по словам старшины, "до первого фрица".



Дойдя до полянки, Смирнов остановил наш отряд на привал. Когда первая усталость прошла, на смену ей пришел какой-то звериный голод. Есть хотелось так, что в животе урчало, а к горлу подбирался противный ком. Но есть было нечего. Мои припасы закончились еще накануне вечером, а надежда на "подножный корм" не оправдалась. Бойцы отдирали от березовой коры чагу или как ее называют в Белоруссии, трутовик. Но когда я попробовал кусочек этого темно-коричневого нароста, то от горечи меня буквально вырвало, и я решил, что лучше помру от голода, чем буду есть эту гадость. Ягод нам найти не удалось, и чтобы хоть немного уменьшить голод мы пили студеную воду из лесного ручья, до краев наполняя ею трофейные немецкие фляги. 



Отозвав Смирнова в сторону, я предложил ему организовать вылазку за продовольствием в ближайшую деревню. Тот выслушал меня с ухмылкой, а в конце спросил:

- Ты вроде подножный корм нам обещал? Или я чего-то путаю?

Вот язва! Я собрался уже было ответить этому капитану, но он сам изменил тон и добавил уже в своей обычной манере: кратко и содержательно.



- Паневич говорит, что до ближайшей деревни - Березцы она называется - километров семь будет.

"За семь верст киселя хлебать" - вспомнил я старую поговорку и улыбнулся. Недоуменно посмотрев на меня, капитан спросил:

- Чего смешного-то? Семь верст по открытой местности - это тебе не шуточки!

- Совсем даже не шуточки - миролюбиво согласился я. Скажу больше, Алексей: в таком виде нам там появляться нельзя. Если там окажутся немцы, они нас издали заметят и возьмут тепленькими.



Капитан задумался, забавно почесав кончик носа, отчего его лицо как-то по-детски сморщилось, словно у капризного ребенка. При этом стали отчетливо видны глубокие морщинки, залегшие под его усталыми глазами. "А он ведь не так уж и молод - подумал я. А все еще капитан". Насколько я помнил, в Красной Армии производство в новое звание происходило через те же три года, как и в моем времени. Если конечно офицер не допускал серьезных промахов по службе. Для поступления в военное училище требовалось среднее образование, то бишь школа-"девятилетка", куда принимали лет в семь-восемь. Само училище - это еще три курсантских года, да плюс как минимум шесть в строю - выходило, что капитану должно быть, как и мне - под "тридцатник". А ему - явно около сороки. При этом мне уже пришлось повоевать, а вот ему - не знаю. Вполне мог успеть понюхать пороха на  Халхин-голе или советско-финской или как ее называли на Западе, "Зимней", войне. Но вот та неприязнь, проскользнувшая в его отношении ко мне после того, как я назвался капитаном госбезопасности, никак не забывалась. Дело было не в обиде: чего обижаться мне, липовому чекисту, на совершенно незнакомого человека только за то, что ему не по душе малиновые петлицы. Только вот думаю, что задержка Смирнова в капитанах и его неприязнь к наследникам "железного Феликса" как-то связаны между собой. 



Впрочем, какое это имело значение сейчас, когда он возглавил отряд бежавших из плена бойцов. Не знаю, успел ли капитан Смирнов штурмовать "линию Маннергейма" в карельских лесах, но вот в этом белорусском лесу он проявил себя настоящим командиром и хвала той армии, которая таких командиров сумела воспитать. Капитан прервал мои размышления предложением, тон которого больше напоминал приказ:

- Слушай, чекист, хочу послать тебя в разведку. Дам двух бойцов с карабинами. Что скажешь?



- Скажу, что правильно мыслишь, капитан, - ответил я. И добавлю свое рацпредложение: устроить засаду на проселке, захватить машину, а еще лучше - мотоцикл и явиться в деревню под видом "фрицев". Заодно и ситуацию там прощупать.

Смирнов удивленно переспросил:

- В каком смысле "прощупать"?

Ну да, он же еще не в курсе про "полицаев", старост и прочих предателей и свято верит, что все местные жители люто ненавидят фашистов и готовы с ними сражаться до последней капли крови.



- А в том, товарищ капитан, - говорю я с нажимом, что война идет уже полмесяца и за это время в деревне Заречье многое могло случиться. А мы с тобой к этому должны быть готовы, чтобы не оказаться потом в положении беременной гимназистки, у которой отчего-то и совершенно внезапно вырос живот.



Капитан насупился - мой фривольный тон ему явно не нравился. Ну а мне было не политеса. Бойцы нас не слышат - и ладно. Впрочем, хмурился Смирнов не долго - командиром он был кадровым и потому решения принимал быстро. 

- Ладно, - кивнул он, соглашаясь с моими доводами. Назначу тебя начальником разведки, а чтобы вопросов не возникало: с чего это я старшим группы посылаю рядового красноармейца, когда в отряде имеются старшина и два сержанта, скажешь бойцам, что воевал с белофиннами и ходил в разведку. Уловил?

- Так точно, товарищ капитан! - вытянулся я по стойке "смирно". Разрешите приступить к разработке плана захвата вражеской техники?

- Приступай, балабол, - беззлобно махнул он рукой.





Глава 2.  Засада.



Засада - это способ действий при котором разведывательная группа заблаговременно и скрытно располагается на путях движения противника, а затем внезапно нападает на него в целях уничтожения, захвата пленных, документов, образцов вооружения и техники, а также дезорганизации (срыва) его передвижения.

     (Из Боевого устава сухопутных войск Красной Армии)



Мой план был прост как правда: затаиться в кустах у обочины, дождаться одиночного мотоциклиста или на худой конец машину, уничтожить водителя и захватить транспортное средство. То что одиночный транспорт рано или поздно появиться на этом проселке я не сомневался. Во-первых, он ведет на шоссе Брест-Минск - стратегическую для немцев трассу. Во-вторых, партизан здесь еще нет, поэтому немцы пока ими непуганые и ездят поодиночке - "горючку" экономят. Своих запасов в Фатерланде нет, из братской ныне фашистам Румынии его по морю доставлять надо - нефтепроводов, к счастью для нас, строить еще не научились. А на море всякие неприятности случиться могут: то шторм корабли разбросает, то советская авиация налетит, то подводные лодки помешают.

На синтетического же бензине, который немцы научились производить еще в двадцатые годы прошлого века из каменного угля, хваленые немецкие моторы не могли развить положенную им мощность. Что впрочем и неудивительно: октановое число этой синтетики не превышало показателя 55. Правда и аналогичный показатель советского бензина тогда тоже был не намного выше, но ведь наши верные фронтовые трудяги - ГАЗ-А и ЗИС-5 - значительно уступали по мощности немецким "опелям" и "БМВ" и потому потребляли родной бензин не капризничая. 



Да что там бензин! В его отсутствии в дело шли всякие суррогатные соединения, вроде бензола, метанола или бутиловой смеси. Одним словом, наша техника обошла вражескую по двум, очень важным показателям - она была приспособленной к нашей действительности: бездорожью, нехватке запчастей и неквалифицированному обслуживанию. Вдобавок же она была намного дешевле немецкой, что позволяло производить ее чуть ли не в кустарных условиях и в огромных количествах. Одним словом, лозунг "все для фронта - все для Победы!" был возможен тогда только в Советском Союзе.



"Группу захвата" мы с капитаном определили в пять человек, под моим, естественно, чутким руководством. Стрелков я расположил по одну сторону дороги, чтобы эти "робин гуды" чего доброго не перестреляли сгоряча друг друга. Хотя отобрал я лучших людей, имевшихся в нашем отряде: бывшего пограничника и трех кадровых красноармейцев второго года службы. Пристрелять трофейные карабины было невозможно, как из соображения соблюдения тишины, так и по причине малочисленности патронов. На каждого бойца приходилось всего по одной обойме - так что мне оставалось лишь понадеяться на традиционное русское "авось" и непуганых пока немцев. 



Огонь открывать я велел только по моей команде и при этом ни в коем случае не стрелять по самой технике - автосервисов в лесу нет. Основную надежду я возлагал на себя любимого и на бойца-пограничника. Двух метких выстрелов нам будет вполне достаточно, чтобы свалить водителя и того, что сидит в коляске. Остальные участники группы вступят в бой лишь в случае прибытия к немцам подкрепления.



Ждать пришлось довольно долго. Часа два мы пролежали в пыльных кустах, одолеваемые злобной мошкарой, пока не услышали знакомый рокот мотоциклетного мотора. Вскоре из-за поворота показался серый БМВ Р-75 и как по нашему заказу - один одинешенек. Наши с "погранцом" выстрелы грохнули одновременно. Водитель отпустил руль и тяжелую машину занесло на обочину. Сидевший в коляске обер-фельдфебель был ранен в левое плечо, но сумел все же правой рукой вытащить из кобуры свой "парабеллум". Но выстрелить ему не дал второй выстрел пограничника и, выронив пистолет, фашист уткнулся носом в висевший у него на груди ребристый термос.



Это были фельд-жандармы, что явствовало из их нагрудных блях. Помнится, что этих военных полицейских недолюбливали сами солдаты и офицеры вермахта, прозвавшие их "цепными псами". И они действительно были настоящими псами войны. Здоровые, мордастые, отлично экипированные и вооруженные. Кроме двух карабинов нам достались два пистолета и две гранаты-"колотушки". Но самым главным нашим трофеем, помимо самого мотоцикла, был пулемет МГ-34 с двумя коробками патронов - целых пятьсот штук. Они покоились в больших металлических коробках, приваренных к коляске мотоцикла. Запасливые немцы снабдили своего "железного коня" и двумя канистрами с бензином, покоившимися на специальной раме, приваренной к задней части БМВ. Ну и пределом мечтаний для нас стало наличие в коляске пакета солдатских галет и круга ароматной домашней колбасы. В общем, слава немецкой полевой жандармерии!



Оттащив мотоцикл в лес и наскоро забросав ветками оголенные трупы жандармов, мы с пограничником - его звали Володей Федяниным - переоделись в трофейное обмундирование. Мне пришелся впору мундир фельдфебеля, а вот невысокий и худощавый Володя буквально утонул в униформе водителя. Хорошо, что хоть сапоги подошли. Они у "фрицев" заметно отличаются от наших своими короткими голенищами. Свою красноармейскую форму я упрятал в прорезиненный мешок, обнаруженный в коляске мотоцикла, она совсем новая - не вечно же мне "щеголять" в трофейной. Федянин же аккуратно срезал зеленые петлицы и сдув прилипшие к ним травинки бережно положил в карман немецкого кителя.  Свои разорванную на рукаве гимнастерку и грязные галифе он облил бензином и сжег, а сапоги бросил на дно коляски со словами: "Будет Суркову подменка". 



Я давно замечал за воинами в зеленых фуражках особую гордость за свою принадлежность к погранвойскам. И то, что Федянин сохранил свои зеленые петлицы, мне признаться понравилось. Человек всегда познается в мелочах. Тот, кто дорожит памятью о своей службе и погибших товарищах - не станет предателем. Сам же пограничник брюзгливо ворчал по поводу крупных габаритов убиенного "фрица", чей балахон ему приходиться теперь носить и который мол делает его похожим на клоуна. Пришлось утешить его тем, что слезать с мотоцикла и расхаживать в этом балахоне ему все равно не потребуется и обещанием по возвращении отдать доставшийся мне мундир фельдфебеля, который был размера на два поменьше Володиного.  На том и порешили.





Глава 3. Предатели.



Горько плачет полицай, кулачище в пол-лица:

- Не таи обиды, Верка, на папаню-подлеца...

...Смотрят из-под кулака два зареванных зрачка:

Ох, и жутко в одиночку слушать вечером сверчка...

(Л.Филатов, "Полицай Иван Осадчий")

Надев каски и натянув на глаза очки-"консервы", мы уселись на мотоцикл и спустя пятнадцать минут тряски по ухабистой и пыльной дороге оказались на околице Березцов. Село оказалось довольно большим - не менее сотни дворов. Однако улица была пустынной. И это в два часа после полудней! Невесело, однако живется селянам при "новом порядке". Что деревня населена, я не сомневался, поскольку то и дело замечал в окнах подрагивавшие занавески. Очевидно местные жители уже близко познакомились с представителями "западной цивилизации" и это знакомство заставило их теперь забиться во все щели. Видно немцы побывали здесь совсем недавно, о чем говорили свежие следы от перепончатых гусениц их "гонамагов". Нам здорово повезло, что не повстречали вражескую колонну по пути из леса. Не спасли бы нас тогда наши жандармские бляхи.

У забора одного дома лежало тело не то молоденькой девушки, не то подростка в изодранном окровавленном платье, а рядом с ним уткнувшись мордой в неживую руку своей хозяйки лежал убитый пес. Чуть дальше, на развесистой яблоневой ветке, выглядывавшей из-за покосившегося забора, висел старик. Лица его я не увидел, так как седая голова покойника уткнулась кудлатой бородой в грудь. Поверх разорванной на груди рубахи свисала доска с надписью на белорусском языке: " Я убил немца ".


Ком бессильной ярости подкрался у меня к горлу, и я отчетливо видел, как сжал желваки сидевший за рулем Федянин. Подъехали к сельсовету, и я велел Володе остановиться, не выключая, однако двигателя. Само здание сельсовета мало пострадало. Даже прежнюю вывеску гитлеровцы не тронули, но над входом висело огромное красное полотнище с белым кругом, в центре которого распласталась черным по белому паучья свастика. Я так засмотрелся на это зрелище, что даже не заметил, как дверь бывшего совета открылась и по ступеням резво сбежали двое.


Первый был кряжистым мужиком в белой домотканой сорочке с вышитым воротником. При параде, так сказать, гад. Второй оказался здоровенным детиной с опухшей очевидно от беспробудной пьянки физиономией. В кургузом, явно не по размеру пиджачке, но с бело повязкой на правом рукаве. На белой тряпке большими черными буквами было написано по-немецки "Полиция". Так, похоже новые власти, пожаловали. Ну что же, сейчас мы вознаградим вас, мерзавцы, за верную службу Рейху.

Не выходя из коляски, я поманил пальцем того, что постарше и требовательно спросил, нещадно коверкая русскую речь:
- Ти есть староста?
Лицо мужика расплылось в подобострастной улыбке, в которой помимо собачьей преданности явно читался животный страх.
- Так точно, ваше благородие! - рявкнул он. То есть, яволь, герр офицер!
Второй субъект принял некоторое подобие строевой стойки и брякнул очевидно единственную известную ему немецкую фразу:
- Хайль Гитлер!

Сказал бы я тебе, гад, про твоего Гитлера, но надо было продолжать начатый спектакль и я с напускной важностью задал следующий вопрос:
- Гдие есть немецкий зольдатен?
Староста с готовностью указал рукой вперед и ответил:
- Усе ушли. Каля часа назад.


 Так, значит с немцами мы не встретились, лишь потому, что ушли они на восток, а мы приехали с запада. Что называется, повезло нам сегодня по-крупному. Надо поскорее запастись продуктами и убираться отсюда подобру-поздорову. Тем временем в разговор вступил "полицай":
- Не желаете ли поесть, господа? Пожалуйте в дом.

И жестом указал на открытую дверь сельсовета. Мелькнула мысль войти в дом и прикончить сволочей, но я сразу ее отогнал. Не стоила жизнь двух ублюдков жизней сотен оставшихся в деревне людей. Немцы такого им не спустят, а вернуться они могут в любое время. Поэтому я отрицательно помотал головой и строго сказал:
- Wir sind in den Dienst.
Verboten! (Мы на службе. Запрещено!)
И прибавил на ломанном русском:
- Хлеп, млеко, яйко! Давай бистро!


Лицо старосты приняло недоуменное выражение. Он обернулся к полицаю и вполголоса сказал:
-Так бо сабралі ўжо (Так собрали уже), - и добавил в сердцах по-русски - живоглоты.
А громко сказал:
- Герр офицер, ваши зольдаты ужо усе забрали. Нема больше, разумееце?
Молчавший до сих пор Федянин внезапно рявкнул так, что даже я вздрогнул от неожиданности:
- Ruhe! Русиш швайнен! (Молчать, русские свиньи!) Бистро еда, а то - пиф-паф!

И выразительно повел в сторону сельского начальства стволом парабеллума. И когда только пистолет вытащить успел, полиглот хренов!

Впрочем, эта команда оказалась куда действеннее моих указаний. Вздрогнув от окрика грозного "зольдата", староста согласно закивал головой, а полицай вытянулся словно на параде.
- Гут! Гут! Не беспокойтесь, герр офицер, зараз сделаем.

Для себя я решил, что, если кто-либо из этой парочки направиться в дом, стрелять и уже незаметно расстегнул кобуру на правом боку. Не хватало только, чтобы они в комендатуру в Березы принялись звонить. Но староста что-то тихо сказал полицаю и тот, сделав нам знак рукой, что скоро вернется, побежал по улице, тяжело пыля сапогами. Староста же опять пригласил нас в дом, надеясь очевидно таким "макаром" умаслить строгих "фрицев".
- Чего на улице-то ожидать! В ногах - оно правды нема. Прашу, паважаныя, в хату. (Прошу в дом, уважаемые).

Отказываться вторично было опасно. Этот холуй чего доброго почует неладное, а стрелять нам сейчас было нельзя - шут их разберет, сколько еще полицаев в этих Березцах! Поэтому, сделав знак Федянину оставаться на месте, я последовал за старостой к высокому, в четыре ступеньки крыльцу. Пока он что-то бормоча себе под нос поднимался на крыльцо, я переложил пистолет в карман галифе, чтобы легче было в случае необходимости его достать и не спеша вошел в распахнутую дверь.

 Не спешил я намеренно, чтобы дать глазам время прийти в себя после яркого дневного солнца в полутемной прохладе деревянной избы. Большой председательский стол был выдвинут в центр комнаты накрыт старыми газетами, на которых стояли тарелки с аппетитной деревенской снедью: варенными яйцами и картошкой, розовыми ломтями сала, кровяной колбасой, помидорами, огурцами, а в центре этого натюрморта красовался здоровенный - литров на пять, не меньше, бутыль с мутным самогоном, наполовину уже опустошенный.

Я вспомнил повешенного старика и растерзанную девушку и с трудом сдержался от охватившего меня желания задушить старосту и влить в его поганую глотку все это угощение - пусть подавится напоследок. Хорошо, что сам староста в этот момент не смотрел на меня, иначе развязки мы бы не миновали.

Но холуй был занят поиском достойного стула для "герра офицера", что было, учитывая царивший в помещении кавардак, делом совсем нелегким.

Все имевшиеся стулья были либо сломаны, либо изгажены чем-то липким. "Гадюшник!" - подумал я, а в слух спросил:
- Сколько есть шуцман в твой деревня?
Староста изобразил на лице усиленную работу мысли и я подумал, что он не понял значения слова "шуцман". Но нет, все он прекрасно понял.
- Так четверо будет, герр офицер. Только какая они "полиция"! Так, одно название.

И староста брезгливо поморщил нос, будто намекая, что от деревенских "стражей порядка» ему пользы мало, но других, более надежных, к сожалению, под рукой нет.

- Вот Толян, старший полицейский, что вас встречал - дело свое добра знает  - добавил он, видимо не желая окончательно ронять авторитет местной власти. Кали вы зауважыли (Если вы заметили) старика, что на суку болтается, гэта яго праца. (Это его работа). И заметив мой пристальный взгляд, видимо истолковал его на свой лад.


- Той стары немца вашего убил, насмерть лопатой. Внучку его ваши солдаты того, ну пошутили с ней немного. А ворог тот одного из них - лопатой по голове.
И для наглядности староста провел ладонью по своему затылку.

Видя мое молчание и вероятно опасаясь, что "герр офицер" чем-то недоволен, пояснил:
- Стары дурань! И самому - каюк, и девчонку его солдаты потом замордовали.

Я продолжал молчать, не в силах вымолвить хоть слово, чтобы не выдать той лютой ненависти, что охватила мою душу при этом страшном рассказе. И тут староста сделал то, чего я поначалу даже не понял. Взглянув на открытую дверь и убедившись, что на крыльце нет никого, он вдруг произнес на чистом русском языке совершенно другим тоном:
- Ну что, товарищ дорогой, может хватит ломать комедию? Ты на "фрица" похож как моя бабка на артистку Любовь Орлову.

Моя правая рука взметнулась к кобуре, но староста предупредительно приложил палец к губам.
- Ты давай без фокусов. Толик не ровен час вернется. Он - гад всамделишный и свои паек и тридцать марок отрабатывает у немцев честно. А я - он улыбнулся и от этого лицо его стало каким-то грустным, а я брат, Иван Михайлович Савчук, райкомом партии тут оставленный. Понял?
Чувствуя как пересохло в горле, я сипло спросил человека, которого минуту назад ненавидел всем сердцем:
- Как Вы узнали, что я немец?

Иван Михайлович опять улыбнулся и сказал слегка передразнивая мой вопрос:
- Как узнал, как узнал! Да у тебя же, парень, на лбу звезда горит, да и кажаш ты па нямецку як той двоечник на уроке. Я брат в германскую у немца два года в лагере брюквенный суп хлебал. Так что говор их знаю. Нюх у меня на них, как у той борзой, чуешь?
 
Он помолчал, затем заговорил снова: отрывисто и быстро.
- Ты ведь из тех пленных, что на дороге в Березы от немцев драпанули? И не дожидаясь моего подтверждения этой своей догадке, продолжил:
- За час до тебя приезжали к нам по ваши души сюда немцы, аж из самого Бреста. И не те, что воюют: у тех одежка - мышиная, а эти - в черных мундирах были, изверги. Они-то Оленьку нашу и порешили, а вот деда ее - наш иуда, слово "наш" он выделил особо,  Деркач повесил. А теперь слушай и мотай на ус. Сюда больше ни приезжайте. Деркач вам еды какой-никакой сейчас доставит. На первое время хватит. Кому надо про вас скажу, но мне вот что знать треба: чего вы дальше делать будете? К фронту пойдете или может тут останетесь?

Я ответил Савчуку не раздумывая.
- Слушай, отец, мне позарез к нашим нужно. У райкома твоего связь с Москвой есть?
Савчук усмехнулся.
- Ишь ты какой быстрый! С смой Москвой ему связь подавай. Про то - не тебе, друг ситный, решать. А вот райком - он не мой, а наш, советский. Или у тебя другое мнение на этот счет имеется?

Я еще раз убедился в правоте Дока, предупреждавшего меня, что менталитет советских людей сороковых годов прошлого века совсем не похож образ мыслей моих современников, занятых, в большинстве своем, лишь поиском личной выгоды. Признаться, мне стало стыдно, что я стою тут, такой вот неотесанный и глупый, как дитя малое. А воображал еще о себе! Чекистом, блин, назвался.

Положив старосте руку на плечо, я тихо сказал:
- Прости меня, отец. Нервы. А связь мне и впрямь позарез нужна. Сделаешь?

Он пожевал губами, обдумывая ответ и наконец выговорил:
- Через неделю, в среду утречком значит, я внучку свою, Таней ее кличут, на опушку пошлю. Часам так к девяти. Записку она тебе передаст - там и ответ будет.

- Да как же я твою внучку узнаю? - недоуменно спросил я. Ошибиться ведь могу.
- Не ошибешься, - снова усмехнулся Иван Михайлович. Другие дзеци туда не бегают. Немцы забаранили.
Вот это новость! Немцы запрещают окрестным жителям ходить в лес. Но почему?

 Этот вопрос наверное был написан на моем лице, потому что староста тут же добавил:

- Тут в лесу солдаты наши ховаются: сколько точно не скажу, но немцы их сильно боятся. Офицер тот в черной одежке сказывал, будто скоро немцы лес мол окружат и вас оттуда огнем выкурят. Может брехал, конечно, собака, а может и впрямь чего гады задумали. Так что, ты своим передай, чтобы настороже были.


Да, новости - прямо одна другой лучше. Я хотел было продолжить расспросы, но Савчук прервал меня.
- Закругляйся, парень. Вон Деркач - холера - идет.

По улице по направлению к сельсовету действительно шел старший полицейский, тащивший на горбу увесистый мешок. Что мешок был нелегким было заметно по тяжелому сопению и красной физиономии полицая.

Наконец он поравнялся с мотоциклом и сбросил свою ношу на землю. Затем вытащил из кармана брюк большой клетчатый платок и вытер вспотевший лоб. Пора было прощаться со старостой, оказавшимся негаданным союзником и товарищем по борьбе.

- Спасибо тебе, отец, - тихо сказал я. И за продукты, и за связь.
- Не кажи гоп, - отмахнулся он. И вот еще что: передай своим или если окруженцев тех встретишь - к фронту вам все одно не пробиться. Немцев на дорогах - видимо-невидимо. Переловят всех или перестреляют как кур. Вы тут нужны - "фрицам" жизнь портить. Партизанить вам треба, вот что. Чтоб у гадов этих земля наша под ногами горела - вот он нынче, где ваш фронт.

- А местные? - спросил я, представляя реакцию на такое предложение капитана. Они что же, под немцами жить согласны?


- А ты на местных не кивай, - зло ощерился вдруг Савчук. Тут, паря, старики одни, да бабы с детьми остались. Которых вы, армия, под этими самыми "фрицами" оставили. А теперь за их спинами победить думаете. Нет уж, уволь! Кали ты военный, то абарани, защити их, а они тебе завсегда помогут чем смогут. Так и скажи своим, чтобы подумали.

С этими словами староста вышел на крыльцо и затараторил в своей прежней, угодливой, манере:
- Прыязджайце да нас, пан офицер! Зауседы вам рады.

Мешок оказался довольно большим и мне пришлось уложить его в коляску, а самому занять заднее сиденье мотоцикла. Снисходительно, как и следовало гордому арийцу, кивнув Деркачу, я отрывисто приказал Федянину:
-
Vorwärts! (Гони!)
И добавил совсем тихо, так чтобы не слышал полицай, по-русски:
- Гони!




Глава 4. "Особист" Сухолист.

Перед временем ответчик
Их сотрудник контрразведчик
Вечно в мире будет жить
С ним советую дружить.


Рапорт мой Смирнов выслушал рассеяно, хотя привезенным продуктам был очень рад. Тут же он велел сопровождавшему его бойцу и Федянину, так и не спешившемуся с трофейного мотоциклета, доставить продукты в новый лагерь отряда. Показать путь и был назначен сопровождающий. Я хотел было спросить, чем вызван столь внезапный переход на новое место, но капитан жестом велел потерпеть с расспросами. И лишь когда БМВ скрылся в лесной чаще, сказал:
- Тут такое дело, Николай, наш отряд вошел в состав сводного отряда полкового комиссара Фролова. Их разведка вышла на наш дозор через полчаса после вашего ухода. Костяк отряда составляют бойцы 459-го полка 42-ой стрелковой дивизии, но есть и пришлый народ. Одним словом, "с бору по сосенке" - всего полсотни штыков. Есть два "станкача" и пять ДП-27, но патронов маловато.

Я тут же вспомнил сказанное мне зареченским старостой об окруженцах, которых разыскивают немцы. Обратил я внимание и на отсутствие особой радости в голосе Смирнова.
- Сам увидишь, - отмахнулся он от дальнейших расспросов, но отделаться от себя так просто я ему не дал и узнал следующее. Отряд Фролова базируется в пяти километрах к югу от нашей прежней стоянки. Комиссар приказал Смирнову и его людям немедленно явиться туда, но по прибытию бывших пленных ожидал совсем не радушный прием. Их построили в одну шеренгу и обыскали. Не погнушались даже содержимым вещмешков и карманов. Для людей с боем вырвавшихся из фашистской неволи это было не просто обидой.


- В душу бойцам плюнули, - с горечью говорил капитан и голос его дрожал от негодования на самоуправство окруженцев.

Руководил обыском не сам Фролов, а его начальник особого отдела -  лейтенант госбезопасности некто Сухолист. После этого "шмона" двое бойцов Смирнова, улучив момент, сбежали, прихватив с собой трофейные карабины. И теперь капитан со своими людьми находится на подозрении у "особиста". Фролов даже поначалу не хотел отпускать его встретить нас с Федяниным. И лишь упоминание Смирнова об ожидаемом провианте заставило бдительного комиссара изменить свое решение.

Мысленно я лишь похвалил себя за предусмотрительность: перед уходом на задание я спрятал в дупло старого дуба на нашей поляне сверток с материалами из "Куба". Не сделай я этого, они бы оказались в руках этого Сухолиста, а судя по его первым шагам, человек этот был самовластный и не слишком умный.

- Ты понимаешь, - продолжал свой рассказ капитан, эти двое - не местные. Куда им деваться: либо в плен, либо к немцам в услужение. Сами людей под монастырь подводим, а потом удивляемся откуда предатели мол берутся!

Что я мог ему сказать в ответ? Именно так и происходило тем трагическим летом 41-го года, когда тысячи и тысячи вооруженных людей, одетых в военную форму, оказались в окружении и были фактически брошены своим командованием, не имевшим достоверной информации о том, что твориться в Особом Западном округе. Всю вину за позорную и тяжелую потерю Белоруссии и разгром всего Особого Западного округа начальник Генерального штаба РККА генерал армии Георгий Константинович Жуков обрушит на голову другого генерала армии - Дмитрия Григорьевича Павлова, которого вместе с его начальником штаба генерал-майором Климовских, расстреляют «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти».

А огромная масса окруженцев останется бродить по белорусским лесам и болотам. Часть их скоро переловят немцы, другие попрячутся по деревням у сердобольных "солдаток", но многие, ох многие, из них наденут черные мундиры с отложными серыми воротниками и белые повязки "полицаев" или вступят в создаваемые оккупантами "отряды самообороны". Там, обагрив свои руки кровью партизан и мирных жителей, они навсегда отрежут себе дорогу назад, ибо станут настоящими врагами своего народа. А за все это - спасибо генералам и таким вот бдительным "особистам" - сухолистам.

- И вот еще что, - голос Смирнова оторвал меня от этих горестных размышлений. Сухолист этот, как узнал о том, кто помог нам бежать из плена, особо тобой заинтересовался. Кто такой мол и как здесь очутился. Спрашивает, а сам улыбается, ехидно так, будто ответ заранее знает. В общем, готовься к беседе.

И как в воду глядел капитан. Лишь только мы прошли караульный пост, из-за высокого куста к нам подошел плечистый боец. В правой руке он держал новенькую СВТ, но держал неумело, словно палку. Однако вид начальника караула был суров и неприступен. Взяв винтовку на ремень он обратился к Смирнову:
- Товарищ капитан, мне приказано доставить красноармейца Полуянова в особый отдел.

Так, меня приказано не вызвать, а "доставить", словно арестованного. Не дожидаясь ответа капитана, выхожу вперед и говорю спокойно, но твердо:
- Я переоденусь и сам явлюсь к лейтенанту.
- Но мне приказано ... - солдату было явно не по себе. Мой решительный ответ его смутил, но и гнева лейтенанта он боится, как огня. Компромисс образовался сам по себе. Красноармеец терпеливо дождался, пока я умылся и переоделся в свою форму. Я же, отчасти из природной вредности, а отчасти из желания продлить удовольствие своего уставшего тела, оживающего под бодрящими потоками воды, попросил Смирнова опрокинуть мне на спину еще пару ковшей студеной из колодца. Да, самого настоящего колодца, ибо новая наша стоянка была расположена на территории не то хутора, не то маленькой деревушки староверов, невесть какими судьбами осевших тут чуть ли не со времен Речи Посполитой.

 Бойцы Фролова квартировали с относительным комфортом в пяти избах и двух ригах. Группа Смирнова обосновалась как раз в одной из этих риг на теплом и душистом сене. Местных жителей я не увидел, за исключением стайки любознательных ребятишек с интересом наблюдавших картину моего омовения. Один из них, самый бойкий, украдкой даже показал мне язык и, удостоившись моей поощрительной улыбки, подошел ближе, за что и был награжден немецкой галетой. Он довольно засопел, засунув подарок в рот, и спустя минуту увел свое "войско" за ближайшую хату.

- Как местные? - спросил я капитана, до красна натираясь суровым солдатским полотенцем, извлеченным из своего "сидора".
- Да шут их разберет, - пожал тот плечами. Мы здесь всего пару часов как устроились. Вроде бы смирные, но кто их, сектантов, знает!
- Они не сектанты, Юра - серьезно говорю я. Они такие же православные как и мы с тобой, только вот Богу молятся по-своему.
- А ты, что же, верующий? - спрашивает Смирнов. Чекист и верующий?
- Знаешь, Юра, - усмехаюсь я. В 17 веке в Англии жил такой ученый - Фрэнсис Бэкон. Всю свою жизнь он положил на изучение законов природы. И знаешь, что он сказал на склоне лет?
- Что? - недоверчиво спрашивает капитан, явно не понимающий моего мелкобуржуазного мировоззрения.
- А сказал он, дорогой ты мой товарищ Смирнов, - заканчивая свой туалет, не спеша выговариваю я ему, вот что: "Чем больше я изучаю природу, тем больше убеждаюсь в существовании Бога".

- Тебе, что ли сказал? - недовольно огрызается капитан, уязвленный моей эрудицией. Чтобы добить противника в споре, делаю последний выпад:
- А на это Ваше замечание, товарищ бывший начальник штаба, я отвечу словами великого пролетарского писателя товарища Максима Горького. Его авторитет, надеюсь, Вы не станете опровергать? И не дожидаясь ответа, посылаю в оппонента цитату Алексея Максимовича: "Читайте умные книги, а жизнь сделает все остальное". После чего с довольным видом удаляюсь за обрадованным завершением нашего диспута сержантом.

Лейтенант Сухолист был похож на свою фамилию. Сухой, с желтой морщинистой кожей и тонкими бескровными губами. Лицо "особиста" было примечательно лишь выдающимся с горбинкой носом и бесцветными на выкате глазами. Не дослушав мой бодрый доклад о прибытии, он кивком головы указал на перевернутый "на попа" бочонок, заменяющий в этом заведении стул. Дождавшись пока я размещусь на этом импровизированном предмете мебели, лейтенант коротко приказал:
- Рассказывайте правду.
И уловив мой недоуменный взгляд, добавил:
- То что Вы - немецкий агент нам ясно. Так что, сразу перейдем к деталям: когда и кем завербованы, какое получили задание? И учтите, - он сделал паузу, вероятно, чтобы придать последним словам особый смысл: это Ваш последний шанс.

Замашки "особиста" были примитивны как портянка, ибо рассчитаны на людей напуганных авторитетом "органов" и готовые из кожи вон лезть, чтобы доказать свою невиновность или хотя бы заслужить снисхождение следователя.

Ах, если бы Сухолист оказался толковым чекистом! Как мне была нужна сейчас поддержка "особиста" пусть даже и сводного отряда окруженцев. Но, увы ... . Ладно, используем последний шанс и я с видом раскаявшегося грешника стал излагать первое, что пришло мне в голову:
- Завербован 22 июня 1941 года в Берлине, на улице Унтер ден Линден лично рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером с единственной целью - уничтожить восходящую надежду органов НКВД СССР - лейтенанта Сухолиста. Вот только имя Ваше запамятовал, не подскажете, товарищ лейтенант госбезопасности?

Сухолист с сожалением захлопнул свой блокнот и не поворачивая головы позвал:
- Хайбибулин!
На окрик из темного угла вышел огромного роста рыжий татарин. Рукава его гимнастерки были закатаны до локтей, а пудовые кулачища крепко сжаты. Все ясно, заплечных дел мастер при Тайной канцелярии стрелкового полка. Тяжело сопя татарин стал позади, ожидая команды "особиста". Ну это вам дудки, господа-товарищи!

Резко оттолкнувшись ногами от деревянного пола, с размаху врезаюсь спиной в ничего такого не ожидающего Хайбибулина, который тяжелым кулем отлетает обратно в темный угол. Грохот посуды, обрушившейся с задетой палачом полки, убеждает меня, что ближайшую минуту татарину будет не до меня. Я же, устояв на ногах, резко приседаю и буквально падаю вниз, поскольку правая рука бравого "особиста" уже судорожно дергает застежку кобуры. Пока он отрабатывает норматив по изготовке к бою, я к стрельбе давно готов и ствол моего ТТ своим черным зрачком уже смотрит лейтенанту прямо в переносицу.

Обе руки "особиста" быстро ползут вверх. Молодец какой, даже команды подавать не пришлось! Так, а как там поживает его рыжий приятель? Здоровяк неуклюже поднимается с пола, тряся взлохмаченной головой. Не ко времени ты очнулся, браток. Боковой удар левой ноги опять отправляет рыжего живодера обратно в нирвану.

Ну что же, пожалуй пора переходить к конструктивной части нашего диалога и я говорю "особисту" спокойным и даже доброжелательным тоном:
- Если сюда кто-нибудь войдет, я пристрелю тебя как собаку.

Сухолист согласно кивает головой и, демонстрируя свою готовность к диалогу, хрипло приказывает вбежавшему на шум часовому: "Выйди!". Нерешительно потоптавшись на пороге, солдат исчезает за дверью, которую все же оставляет приоткрытой. Исправляю эту оплошность. Хайбибулин опять заворочался, и я по ходу движения добавляю ему сапогом в скулу. Охнув татарин замолк, надеюсь, что не навеки - убивать я никого не намерен, по крайней мере пока. А вот урок хорошего тона армейским юристам не повредит, не вечно же им чувствовать свою безнаказанность.

После чего я скромно располагаюсь на знакомом табурете, передвинув его к противоположной стене, чтобы видеть все поле боя. Лейтенант по-прежнему исправно держит руки кверху, правда немного ниже прежнего уровня. Устал, бедняга, от физических упражнений. Милостиво разрешаю ему положить руки на стол, предварительно перебросив мне свой пистолет. Вот теперь я готов к стрельбе по-македонски, с двух рук, но очень надеюсь, что этого не потребуется. Ибо в противном случае задание "Куба" останется невыполненным.

- Поговорим? - предлагаю я лейтенанту и подвигаю ему красную пачку трофейных немецких "Рени",позаимствованную у убитого обер-фельдфебеля. Сам я не курю, но по опыту знаю, что взаимное доверие собеседников значительно укрепляется после совместного перекура. "Особист" достает сигарету и его дрожащие руки лишь с третьей попытки сумели зажечь спичку. Он делает глубокую затяжку и немного успокаивается. Ну что же, как говаривал один из героев гайдаевкой комедии: "Клиент дошел до кондиции". Пора начинать.



Глава 5.  Момент истины.

С испанского: El momento de la verdad. 
Так в испанской корриде называется решающий момент поединка, когда становится ясно, кто станет победителем — бык или матадор. Выражение стало популярным после того, как появилось в романе «Смерть после полудня» (1932) американского писателя Эрнеста Миллера Хемингуэя (1899-1961). 
Иносказательно: момент, когда правда становится очевидной, момент прозрения. Например, название романа советского писателя Владимира Богомолова о советских контрразведчиках — «Момент истины» («В августе сорок четвертого...»), в котором автор дает такое толкование этого выражения — «момент получения информации, способствующей установлению истины».

Беседа наша затянулась на целый час и неоднократно прерывалась скрипом входной двери, куда заглядывали по очереди любопытствующие физиономии, обеспокоенные драгоценным здоровьем "особиста". Дабы не волновать комиссара Фролова, которого я также не слишком вежливо попросил подождать извне, мы с лейтенантом отправили к нему очнувшегося Хайбибулина, который лишился пары зубов и своими стонами мне изрядно надоел. Скажите на милость, какой чувствительный палач нашелся!

Я сообщил лейтенанту о необходимости попасть в "белокаменную", не своего "иновременного" происхождения раскрывать не стал. Не знаю, поверил ли он моей легенде о таинственном "спецзадании НКГБ", но что-то вроде пакта о ненападении мы с ним заключили, а это уже хорошо. Худой мир в любом разе лучше доброй войны.

Вернув Сухолисту его оружие, я поднялся из-за стола и повернулся к лейтенанту спиной, показывая, что полностью доверяю ему. Впрочем на ногах я устоял недолго, поскольку сильный взрыв снаружи, до основания сотряс ветхое деревянное строение и заставил нас обоих рухнуть на пол. В следующее мгновение раздались новые взрывы, а потом чей-то истошный крик: "Немцы!" Вместе с "особистом" мы выскочили наружу, на ходу снимая оружие с предохранителей.

В деревушке царило настоящее столпотворение. Под аккомпанемент разрывов мин треска выстрелов, меж домов носились люди и кони, падая и крича от боли и ужаса. А со стороны колодца короткими перебежками двигались серые фигурки вражеских солдат. Минометный обстрел вскоре стих, "фрицы" боялись накрыть своих, но зато раздался деловитый стрекот немецких станковых пулеметов, выбивающих из деревянных стен здоровенные щепы. Одна такая оцарапала Сухолисту лицо и тот, чертыхаясь, зажал рану платком.

Нужно было найти надежное укрытие, а уж потом попытаться разобраться в обстановке. Я жестом указал лейтенанту на небольшую лощину, тянувшуюся по краю околицы. Мы бросились туда со всех ног и затаились, осматриваясь по сторонам. Стрельба постепенно стихала. Лишь кое-где продолжали звучать отрывистые винтовочные выстрелы, прерываемые раздраженным треском немецких автоматов.
- Последних добивают, сволочи! - простонал Сухолист, в бессильной злобе стукнув кулаком по земле. И как они гады через караулы без шума прошли?!

Вспомнив сержанта, доставившего меня в расположении отряда и то, как нелепо он сжимал свою винтовку, я лишь вздохнул. Лагерь окружили опытные вояки и им не стоило большого труда снять зазевавшихся, а может и задремавших часовых. Но говорить все это "особисту" сейчас было ни к месту, поэтому я промолчал, обдумывая наши дальнейшие действия. Закончив добивать раненных, немцы безусловно доберутся и до лощины. Но и бежать в чащу без оружия и продовольствия было для нас равносильным гибели. К тому же, рассуждал я, возможно где-то прячутся и другие бойцы и нам стоит попробовать их найти.

В невдалеке раздался шорох листьев, и я увидел, что по дну оврага к нам ползут с десяток красноармейцев. Одним из них, к моей вящей радости, оказался Федянин, а другим - местный следопыт Паневич. Лучшей компании нам нельзя и было и пожелать. В руках пограничник сжимал немецкий МП-40, а Паневич вооружился вероятно подобранным по пути ППД. Хотя, должен признаться, что в тот момент меня больше обрадовал увесистый "сидор" за спиной Паневича. Вот что значит деревенская закваска, подумал я, даже в бою про харч не забывает.

- Товарищ лейтенант, - шепотом сказал Федянин, когда мы сюда ползли, я заметил, что возле "фрицев" крутился какой-то штатский. В сером пиджаке и кепке. Он им чего объяснял, а переводчик, что рядом стоял, переводил офицеру. До них метров пятьдесят было - о чем говорили не слыхать, но я слышал слово "вернулись". Может он, гад тот, про нас чего говорил?
- Молодец, что сказал - ответил я, но сейчас нам из этой ямы выбираться надо. И жестами подозвав к себе остальных, и так же шепотом поставил задачу:
- Короткими перебежками к лесу, за мной! - и первым выбрался из лощины. Судьба сохранила нас и на этот раз. Занятые осмотром деревенских домов, немцы не удосужились проверить лощину, а до ближайших деревьев было всего около сотни метров. Не знаю, поставили ли мы спортивный рекорд по спринту, но так быстро мне давно не приходилось бегать.

Я обратил внимание, что команду мою все восприняли безоговорочно и даже Сухолист не стал перечить. Что ж, взявшись за гуж..., и отдышавшись я отдал новое приказание:
- Выдвигаемся колонной по одному, Паневич - первый, я - замыкающий. Задача: как можно дальше оторваться от немцев. Вопросы есть? Тогда, бегом - марш!

И снова - ни одного возражения. Только изнуряющий бег по мягкому лесному грунту, да лавирование между деревьями. Через полчаса я почувствовал, что необходим привал, иначе моему "войску" и немцы не понадобятся - само "загнется". Дав команду "Стой! Привал!" и отдышавшись от лесного "марафона", подозвал Паневича. Здоровый, однако лось, этот ефрейтор! По виду так не скажешь: обычный деревенский крепыш, а бегает как кенийский стайер.
- В том направлении, что мы бежим, есть какая-нибудь деревня?
Паневич замотал взлохмаченной головой. Сразу после призыва парня видать постригли на лысо, "под Котовского", как говорили в моем времени, но за месяц соломенные волосы отрасли и теперь свисали над ушами на манер "битлов" шестидесятых.

- Нема, товарищ командир, - ответил он, поняв, что я не рядовой красноармеец, но и не ведая моего звания. Ближними будут Маневичи, только до них десятка два километров будет, если по прямой.
- Ну а лес тутошний знаешь? Где нам можно остановиться?
Паневич задумался, потом ответил:
- Сам не был, брехать не буду. Но батька говорил, что где-то тут заимка, ну избушка охотничья, была. А точного места - не покажу, не знаю.

К нам подошел Сухолист. Нападение немцев и лесной кросс лишили армейского чекиста недавней самоуверенности и он спросил меня каким-то неуверенным, я бы даже сказал, растерянным тоном:

- И куда мы дальше?
Я сообщил ему услышанное от Паневича. Лейтенант молча выслушал, а потом сказал:
- Значит и на старуху бывает проруха.
- Это Вы о чем? - недоуменно спросил я, с ужасом решив, что все обрушившиеся на нас беды серьезно потревожили разум "особиста". Но тот, видимо понимая недосказанность своих слов, пояснил:
- Не знаю, кто Вы Полуянов есть на самом деле и знать не хочу. Не мое это дело. Но вот чего я действительно понять не могу: отчего мне приказано Вас ликвидировать?

Я даже оторопел от такого вопроса, но справившись с волнением спросил как можно спокойнее:
- Кто приказал?
Сухолист усмехнулся, но ответил:
- Мое непосредственное начальство, то бишь начальник Особого отдела полка капитан Смердяков, слышали о таком?
- Вас что, по фамилиям в органы подбирали? - не удержался я от издевки, но тут же перешел на добродушный тон. Нет, лейтенант, не слышал. И за что же капитан Смердяков приказал Вам меня ликвидировать?
- Это Вам, Полуянов, лучше знать, - огрызнулся "особист". Я Вам так скажу: я в органах уже пятнадцать лет и нашего брата чекиста за версту нюхом чую. Так что, в сказку про капитана госбезопасности я не верю. Но и личностью Вашей интересоваться не хочу, потому как своими глазами видел, что Вы не предатель. Выберемся к своим - пусть там решают. Может и впрямь у Вас какое-то секретное задание имеется.

- Имеется, лейтенант, и очень важное задание. Я тоже не стану кормить Вас баснями: в НКГБ я не служу, но звание капитана имею. Что же до рода войск... . Я задумался, а потом спросил:
- Про ОСНАЗ ГРУ что-нибудь слышали?
Он молча кивнул, давая понять, что чужие тайны его не касаются. Очень правильная, должен сказать, позиция. Однако, кое-что лейтенанту прояснить все же требовалось и я сказал:
- Мне действительно позарез нужно в Москву. Та информация, которой я располагаю, предназначена лично для товарища Берия, понимаете? Поэтому я прошу Вас, товарищ Сухолист, оказать мне помощь при непременном условии сохранения тайны даже в отношении Ваших непосредственных начальников. Я понимаю, что ставлю Вас в нелегкое положение своей просьбой, но иного пути для выполнения своего задания сейчас просто не вижу. Могу Вас уверить только в одном: я не шпион и не "враг народа". Скажу больше: истинные враги те, кто приказал меня убить. Я все сказал. Дальше решайте сами. Согласитесь, пойдем вместе. Нет - так на нет и суда нет, разбежимся. А Смердякину своему можете доложить, что застрелили меня или, скажем, что погиб я при нападении немцев. Выкрутитесь как-нибудь.
Пауза затянулась, и я уже собрался повернуться к "особисту" спиной, как вдруг он улыбнулся и эта улыбка буквально преобразила его бледное анемичное лицо. В глазах лейтенанта сверкнули лукавые искорки и вместо ответа он молча протянул мне руку.

Я пожал ее, надеясь, что Сухолист мне поверил. Но кто приказал этому неведомому мне Смердякину ликвидировать какого-то красноармейца Полуянова? Кто и зачем? Ведь Сухолист специально приставлен к группе Фролова. Значит Смердякин и те люди, кто отдает ему инструкции заранее знали, что окруженцы выйдут на бойцов Смирнова и что я окажусь среди них. Но откуда они могли это знать?! Спросить лейтенанта? Вряд ли он сам знает все ответы, а что знает - все равно не скажет. "Особист" хитер и похоже играет свою собственную игру, совершенно мне пока непонятную. Чувствуя, как от этих размышлений закипает мой возмущенный неизвестностью разум, я припомнил услышанную когда-то давно фразу мудрого Платона, сказавшего, что
все приходит вовремя, если люди умеют ждать. Что же, ждать я умею. Но я буду не только ждать, но и действовать, чтобы выполнить все что мне доверено сделать. Если Сухолист затеял свою игру, я буду вести свою. И посмотрим, у кого в конце концов на руках окажутся козыри.

 

 


Глава 6. Мародер Гаркуша.

 Немедленно предавать суду Военного трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешает делу обороны, - невзирая на лица.
   (Из Директивы СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 29 июня 1941 года)

- Товарищ командир, - подошедший Паневич держал в руке свой увесистый "сидор", разрешите приготовить ужин. А то бойцы с утра не евши.
- Разрешаю, - с удовольствием сказал я. Только ямку для костра отройте, да веток еловых наломайте для спальников. Лихо козырнув, Паневич даже пилотку свою умудрился не потерять в суматохе, боец побежал к сидевшим поодаль красноармейцам и спусти минуту я услышал его деловитые распоряжения: вырой, наломай, принеси, набери. Стоявший рядом Сухолист только усмехнулся:

- Вот тебе, командир, и готовый старшина отряда.
Прирожденный хозяйственник.

Я кивнул и направился к сидевшему у сосны бойцу, которого команды Паневича, казалось, обошли стороной. Это был рыжеволосый веснушчатый парень лет двадцати пяти, по виду явный горожанин. Он дремал, прислонившись спиной к широкому стволу ели и надвинув на глаза измятую пилотку.
- Встать! - скомандовал я. Представьтесь, боец.
Тот лениво поднял голову и нехотя поднялся с земли.
- А ты кто такой, чтобы я тебе представлялся, - процедил он и я заметил как блеснула его передняя "фикса".



Все ясно, блатной или как их тут называют, "деловой". Такая публика самая гнусная. Работать или воевать не хочет, а вот "пошустрить" - всегда пожалуйста. Ну что же, в армии таких "борзых", как мы их называли, обламывали старослужащие бойцы. А в боевых частях воспитание и вовсе шло ударными темпами. За неделю-другую с такой прыткой пылью слетала вся бравада. Помню, как однажды бойцы нашей роты устроили такому "крутому" "темную", но не избивая всем гуртом, а просто наведя в голову ствол "Стечкина" и начав отсчет до пяти. Когда первая пуля вдребезги разнесла бутылку "чачи", которую этот хмырь решил распить в расположении роты, тот от страха даже обмочился. Потом до конца службы он ходил ниже травы и даже однажды отличился в бою. Но это в нашем времени, которое официально именовалось мирным, хотя после распада Союза, его территория превратилась в конгломерат больших и малых "очагов войны". Здесь же идет война, причем самая страшная в истории России, война которую уже официально назвали Великой Отечественной. А на войне, как известно, действую законы военного времени - жестокие, но справедливые.

С другой стороны, формально, кто я такой, чтобы отдавать команды? Форма на мне рядового красноармейца, личность моя знакома лишь Федянину, Сухолисту, да Паневичу. Ни "золотозубый", но двое его товарищей меня не знают. Вот только совестливей они оказались или просто покорней, потому и не стали права качать, как их заводила. Я решил, что после ужина мне следует поговорить с бойцами. К тому же наведения порядка в отряде требовала и необходимость назначения караулов, да и вообще без дисциплины военнослужащие очень быстро превращаются в банду вооруженных людей.

Поэтому, когда мы доели аппетитное варево из крупы и сала (спасибо зареченскому старосте), которое Паневич гордо назвал "кулешом", я посовещавшись немного с Сухолистом, объявил личному составу построение на поляне. В строю стояли пятнадцать смертельно усталых людей и выжидательно смотрели на меня. Понимая, что красивых слов говорить не нужно, я сказал просто:
- Товарищи красноармейцы! Наш отряд является подразделением Красной Армии, временно действующим на территории оккупированной противником. Командую этим отрядом я - капитан Полуянов. Форму свою я сменил, не прячась от фашистов, а поскольку нахожусь в разведке. В отряде действуют воинские уставы и соблюдается строгая дисциплина. Кому это не нравится - скатертью дорога, но оружие таким бойцам придется оставить, ибо дезертирам оружие ни к чему. Моим заместителем и комиссаром отряда будет лейтенант государственной безопасности товарищ Сухолист.

Говорил я коротко и жестко, понимая, что сейчас решается не только судьба моего здания, но и судьбы этих людей. Закончив речь, я спросил;
- Вопросы есть?
- Есть! - ответил мой давнишний "приятель" с "фиксой". Чем мы заниматься, "фрицев" бить? Так силенок маловато.


Сказано это было с явной насмешкой, но я сдержался и ответил спокойно:
- Согласно Строевому уставу Красной Армии, при обращении к командиру Вы, боец, сначала должны представиться.
"Золотозубый" опять обнажил в усмешке переднюю "фиксу" и картинно вытянулся.
- Красноармеец Гаркуша, родом из Одессы, а в остальном - сын собственных родителей!


По строю пробежал смешок. Смеялись приятели Гаркуши, довольные его, как им казалось, удачной шутке. Пора было прекращать этот балаган и я ответил строго:
- Значит так, рядовой Гаркуша, задачей любого сознательного советского человека, а тем паче бойца славной Красной Армии, является уничтожение фашистских гадов. Этим мы и будем заниматься. Это во-первых.
- А во-вторых, товарищ боец, - обратился я к стоящему рядом красноармейцу, возьмите у Гаркуши карабин. Ему он больше не понадобиться.

Это был отчаянный шаг. "Гаркушанцев" было намного больше. Но я не зря заранее сговорился с Сухолистом: после моих слов лейтенант стал рядом, обнажив свой "ТТ", а Федянин и Паневич заняли позиции по флангам. Таким образом бойцы Гаркуши оказались под прицелом двух автоматов, не считая пистолета "особиста". Стрелять в своих - последнее дело, но Гаркуша и ему подобные мне не были своими. Это были враги, пусть даже потенциальные, еще не совершившие предательства, но уже сделавшие к этому первый шаг. Так что, пускай товарищи Гаркуши сами решают с кем им по пути.

Последовавшая за этим приказом минута показалась мне вечностью. Гаркуша стоял бледный и буквально рыскал взглядом по шеренге своих товарищей. Но они стояли молча, понурив головы. Возможно с их стороны это был просто страх, а возможно в ком-то из них проснулась солдатская совесть.

Напряженную тишину прервал мощный бас самого старшего из группы Гаркуши бойца - седоусого украинца, недавно с удовольствием  смаковавшего приготовленный Паневичем кулеш и все приговаривавшего:
- Дюже гарно! Як у ридной маты!

Сейчас хохол обращался к Гаркуше и голос его был совсем не добрым:
- Чего кочевряжешься, недоумок? Мало тебе, что нимцев на нас навив? Гнать тебя, гада, к едренной маме!


С этими словами хохол сделал два шага по направлению к Гаркуше, сорвал у него с плеча карабин, передал его "особисту", а затем молча стал в строй. Гаркуша не сопротивлялся, со злобой смотря на своих недавних товарищей.
Слова седоусого заставили встрепенуться нас с лейтенантом. Стало быть вот чем объясняется внезапное нападение карателей на лагерь отряда Фролова. Они знали дорогу к деревне староверов и указал им ее вот этот "фрукт"! Я подошел к Гаркуше вплотную.
- Это правда?
Тот отстранился и забубнил плаксивым тоном:
- Чего пристали? Ну ходили мы с Витьком в Березцы-то. Великое дело: по бабам прошвырнулись и жратвы себе добыли. Сами-то небось жируете? А я что - рыжий?
И он с нескрываемой ненавистью посмотрел на Сухолиста.

- А ты про царапину на роже своей расскажи? Кто тебя там прикрасив?! - снова раздался бас седоусого красноармейца.
- Да ну вас всех! - обреченно махнул рукой Гаркуша.
- Рассказывай! - коротко велел я и Гаркуша наконец заговорил.

Рассказ его получился сбивчивым, но суть дела прояснил полностью. Вскоре после нашего отъезда из Березцов туда явились Гаркуша со своим приятелем Витьком, оказавшимся жителем соседней деревни. Раздобыв еды и самогона, эта парочка возжелала удовольствия и затащила в сарай дочку местного крестьянина. Тот схватился за вилы и тогда Гаркуша выстрелил в мужика из карабина. На звук выстрела и крики несчастной девушки сбежались соседи и мародерам пришлось бежать. Однако один из соседей, оказавшийся "полицаем" быстро сообразил откуда пожаловали незваные гости. Дальнейшее можно было легко себе представить. Обрадованный возможности отличиться перед новыми хозяевами, старший "полицай" Толик сообщил в комендатуру Березов, а те быстро сопоставив информацию об окруженцах со сведениями из Заречья, выслали туда карателей. Проводником им стал, вероятно, тот самый "полицай", что прибежал на выстрел Гаркуши и которого в окружении немцев потом заметил Паневич.

Лейтенант взглянул на меня и я кивнул ему в ответ. Показательной казни устраивать мы не стали: не до того было. Просто Сухолист и Федянин уволокли визжавшего от страха бандита в чащу, откуда вскоре раздался сухой треск пистолетного выстрела.




Глава 7.  Снова вместе.


Вслед за врагом пять дней за пядью пядь
Мы по пятам на Запад шли опять.
На пятый день под яростным огнем
Упал товарищ, к Западу лицом.
Как шел вперед, как умер на бегу,
Так и упал и замер на снегу.
Так широко он руки разбросал,
Как будто разом всю страну обнял.
Мать будет плакать много горьких дней,
Победа сына не воротит ей.
Но сыну было — пусть узнает мать —
Лицом на Запад легче умирать.
(К. Симонов, 1941)


После казни Гаркуши я еще раз повторил оставшимся стоять в строю бойцам за что именно расстрелян их бывший сослуживец и вторично предложил желающим уйти сдать оружие, заверив, что никто их не станет расстреливать. За всех ответил седоусый боец по фамилии Атаманюк:
- Нікуди нам йти і нема чого! А Гаркуша по делам смерть принял. Невинную душу занапастив - вот и розплата прийшла. Бери нас в отряд, командир!

Мы с "особистом" расспросили бойцов, не видели ли они других красноармейцев, спасшихся во время нападения карателей. Но тщетно: ничего о судьбе Смирнова и других бойцов его группы узнать не удалось. Возвращаться на место боя было бессмысленно - там либо трупы, либо, что еще вероятнее, одно пепелище. Сердце сжималось от мысли о тех мальчишках, которые наблюдали как я умывался с дороги и о других мирных жителей, уничтоженной карателями деревушки. Единственное, что мы могли теперь для них сделать - это отомстить фашистам. И я мысленно дал себе клятву, что выполнив здание "Куба" не вернусь в свое время, даже если мне и представиться такая возможность. Мое место - здесь с моим народом, который захлебываясь кровью сражается с захватчиками.

Эти тяжелые раздумья прервал Сухолист. После случая с Гаркушей он явно искал случая со мной поговорить. Я не стал уклоняться, ибо понимал, что между нами не должно оставаться ничего недосказанного, что рождало бы подозрения.

- Вы, капитан, обиды на меня не держите - неловко катая в пальцах папиросу сказал лейтенант. Служба у меня такая. Порой и хочется верить человеку, а он тебе - нож в спину ... .

Сухолист не договорил и глубоко затянулся дымом. Я тоже молчал, вспомнив закатанные рукава Хайбибулина. Словно услышав мои мысли, "особист" продолжал:
- Бить тоже порой приходиться. Кому-то надо делать и это, капитан. Если Вы и впрямь из разведки, то сами понимать должны - миндальничать с врагами мы не можем.


- Вы кого убеждаете, лейтенант? - тихо спросил я. Меня или самого себя? Да, врагов много, очень много. И абвер, и другие разведки - свой хлеб даром не едят. Но видеть в каждом советском человеке врага, лейтенант - это не ошибка, это преступление. Потому что такие действия играют на руку как раз нашим врагам, понимаете? Ладно, будем считать, что тема моего допроса отныне закрыта, тем более, что извиняться пришлось бы и мне самому, перед Хайбибулиным Вашим, если он жив остался.

Чтобы положить конец неприятному разговору, я предложил:
- Ну что, комиссар, вне строя предлагаю перейти на "ты".
И протянул "особисту" руку. Ответное рукопожатие оказалось крепким.

Выставив посты, мы легли спать, но не прошло и часа, как меня растормошил караульный.
- Товарищ командир, немцы!
Вскочив на ноги, я схватил трофейный автомат и принялся будить Сухолиста. Но тревога оказалась напрасной, поскольку предвещала нам не новый бой, а встречу с товарищами. В расположение отряда вышла еще одна группа уцелевших после разгромы нашего лагеря бойцов. Не могу передать той радости, которую испытал я, увидев во главе прибывших красноармейцев капитана Смирнова. Рядом с ним стоял и улыбался не кто иной как зареченский староста Савчук.

- Коли гора не идет к Магомету, - засмеялся он, когда устав от приветствий мы вчетвером уселись на поваленной сосне. И поведал нам с лейтенантом о случившемся.

Все случилось так, как я и предполагал. Извещенные старшим "полицаем" Толиком фашисты, явились в Заречье. Толик не преминул сообщить им о нашем с Федяниным визите. Это насторожило немцев и командовавший карателями офицер приказал допросить Савчука с пристрастием. На счастье Ивана Михайловича посланный за ним "полицай" оказался не совсем законченной падалью и позволил старосте заскочить домой. Взяв внучку, а жили они после смерти жены Савчука вдвоем, староста и "полицай" через огороды выбрались из Заречья. Явившись на партизанскую "явку", они узнали о налете карателей на лагерь окруженцев и встретили чудом спасшихся от фашистов Смирнова и еще двух бойцов. Смирнов, узнав о "немецких мотоциклистах", сразу сообразил, с кем встретился Савчук.

Партизаны из отряда "Мстители", сформированный районным комитетом партии, поспешили на помощь к окруженцам, но застали лишь пепелище деревни староверов. Каратели не пощадили даже детей.

По просьбе Смирнова командир партизанского отряда проверил по карте пути возможного отхода уцелевших окруженцев. Среди самых приоритетных была названа наша заимка. Смирнов и Савчук попросили направить сюда партизанских разведчиков. Вот собственно и вся история.

Все это Савчук рассказывал настолько просто и скупо, что нам с "особистом" оставалось лишь догадываться что именно пришлось пережить пожилому человеку и его семилетней внучке. Но человеку свойственно быстро забывать плохое, особенно если обстановка требовала принятия быстрых решений. Посовещавшись мы решили, что окруженцы войдут в отряд "Мстители" в составе роты под командованием капитана Смирнова.

Его кандидатуру назвал Савчук, выступавший на нашем совещании в роли полномочного представителя райкома КПБ. Сам Смирнов в знак согласия промолчал, чем признаться изрядно меня удивил.
- А как же Действующая армия, Юра? - поддел я своего товарища, на что получил вполне исчерпывающий ответ:
- Здесь тоже фронт.
Впрочем, подумав капитан добавил:
- Если тебе удастся добраться до первопрестольной, перешли моим письмецо. Я потом чиркну им несколько строк.

- Кстати, - вмешался в наш разговор Савчук. А у меня для тебя, паря, имеется падарунак и немалый. Оказалось, что один из партизан - бывший летчик, сбитый в небе над Брестом ранним утром 22 июня. Пилот приземлился на парашюте и оказался в стрелковой части, с остатками которой и попал затем в партизаны. Был он, вроде как истребитель, "ястребок", как назвал его Савчук, но за точность этой информации бывший зареченский староста поручиться не мог.

На мой вопрос в чем все-таки состоит его подарок, Савчук хлопнул себя ладонью по лбу и смущенно проговорил:
- Вось стары дурань! Главного-то не сказал!

И разложив на коленях потрепанную топографическую карту, показал желтым прокуренным ногтем на зеленый массив:
- Гляди, паря, тут наш лес, а стало быть и мы с тобой, а вот там - и ноготь Савчука уткнулся в юго-западную оконечность карты - город Пинск, где имеется военный аэродром Жабчицы. Чуешь?

 - Там наш 39-ый СБАП базировался, - вмешался в разговор Смирнов, Ну а сейчас, ясное дело, немцы.
- Предлагаешь мне у "фрицев" билет купить? - усмехнулся я, прекрасно понимая куда клонят мои товарищи.  


Но Смирнов не принял шутливого тона.
- Я тебе, дурилка, предлагаю захватить вражеский самолет, а "летун" доставит тебя к нашим. Что непонятного?

- Много непонятного - ответил я, хотя предложение Савчука и Смирнова меня несказанно обрадовало. Ведь это была, пожалуй, единственная возможность для меня добраться за линию фронта. Вопрос первый: ваш "летун" немецкую машину осилит? И второй вопрос: как захватить самолет? Аэродром - не деревня, его охраняет не менее полноценной роты, да и подступы к нему скорее всего заминированы.

- Есть одна идея! - внезапно подал голос до сих пор молчавший Сухолист. И выдержав долгую "МХАТ-овскую" паузу, добавил:
- К аэродрому ведет подземный ход.





Глава 8.  Тайна лейтенанта Сухолиста.

Варваринский-Пинский монастырь женский, упраздненный — в городе Пинске, в зданиях бывшего бернардинского монастыря, переданного в 1858 г. в ведение православного духовенства. Принадлежит к числу древнейших, но делается известным в 1521 г., когда в нем были построены деревянные здания кн. пинским, Феодором Ярославичем. В 1633 году сделался униатским, в 1839 г. — опять православным, а в 1872 г. упразднен.
(Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона)


Удовольствовавшись произведенным эффектом, "особист" приступил к подробностям.
- В Писке я служил с 39-го, - не спеша рассказывал он. Начинал в областном НКВД, а потом в 1940-ом был направлен в армию. Как началась коллективизация, случилась тут одна история.

Бросив случайный взгляд на сидящего слева от меня Смирнова, я увидел, как напряглось его лицо. Интересная деталь, не тут ли кроется неприязнь капитана к чекистам. А лейтенант тем временем продолжал.

- Жил тогда такой бандит - Сенька Чуб. Был он из окрестностей Пинска. Отца его расстреляли за убийство председателя колхоза, а мать и двух ее сыновей сослали в Сибирь. Не знаю, как там дело вышло, но старший из братьев с этапа сбежал, а через два года объявился в родных краях. Зверствовал он хуже белополяков. Но при этом благородным разбойником прикидывался. Ворвется со своей бандой в село, перестреляет или перевешает активистов, а колхозный амбар открытым оставит - берите мол, селяне, было колхозным - стало вашим.
Я украдкой взглянул на Смирнова. Он слушал опустив глаза, только кулаки его были сжаты от сильного волнения.

А Сухолист продолжал свой рассказ:
- В общем, вызвал меня начальник райотдела и говорит: так мол и так, хоть кровь из носу, а достань мне этого Чуба живым или мертвым.
 
Сделав паузу, Сухолист затянулся папиросой и шумно выдохнул тонкую струю дыма. Было заметно, что рассказ о былой службе доставляет ему явное удовольствие и я подумал, что это происходит, наверное, оттого, что немного было у лейтенанта слушателей, которым можно было вот так запросто поведать о пережитом, немного прихвастнув о при этом своих подвигах. Словно подтверждая мою догадку, "особист" выдал новую порцию откровений:
- Я конечно взял по козырек, а сам думаю, где этого Сеньку искать, когда он после всякого налета словно под землю проваливался. Удачливый, понимаете, бандит оказался.
При последних словах лейтенанта Савчук даже крякнул, не от досады на удачливость Сеньки, не от восхищаясь неуязвимостью бандита. Смирнов же по-прежнему слушал молча, но кулаки разжал. Значит справился капитан со своими чувствами.

- А по у меня по другому делу тогда проходил один мужичок городской. Так, "каэровец", но неопасный - из интеллигентской "шушеры". Был он хранителем местного музея. И вот как-то вечером, когда я уже домой собирался, докладывает мне дежурный, что тип этот на допрос проситься. Желает мол сообщить мне важные сведения.

Сухолист сделал новую затяжку, давая нам возможность проникнуться важностью момента.
- Так вот мужичонка тот с ходу мне и говорит: жена у меня мол на сносях, родить скоро должна. Не знаю, увижу ли ее еще когда. Так что, ежели мол Вы, гражданин начальник, мне свидание с супругой моей обеспечите, я вам сдам Сеньку Чуба. Сами понимаете, что долго я не раздумывал. Доставили его жену, я дал им часок побыть вместе, а потом этот смотритель сдержал свое слово.


"Особист" сделал еще одну театральную паузу, но ее невежливо прервал Савчук, которому видно изрядно надоели эти тайны мадридского двора.
- Ты, лейтенант, того: не тяни кота за причиндалы. Нам в отряд переть по лесу еще верст пять, не меньше. Говори по делу.

Обиженно фыркнув на это замечание, Сухолист все же ускорил темп повествования:
- А если короче, то есть, а точнее был, в Пинске
Свято-Варваринский женский монастырь. Сначала был он униатским, а потом передали его Русской православной церкви. И вот, чтобы спасти свои ценности от русской власти, монашки те якобы ход подземный прорыли и выходил он к опушке леса. В том ходу Сенька и скрывался. Смотритель этот его сам лично видел, юркнувшим в монастырскую трапезную, где был вход в подземелье. А узнал он Сеньку, поскольку рожа того на розыскных афишках напечатана была.
- А откуда Сенька тот про ход узнал? - опять хмыкнул Савчук.
- Чего не знаю, того не скажу - и Сухолист картинно развел руки. Дескать, мое слово - сказать, а верить или нет - решайте сами.

Но меня интересовало другое.
- А при чем тут аэродром?
- А при том, что на месте той опушки - в Жабовицах - аэродром военный потом построили. "Эсбэшки" наши там стояли. Я сам там бывал, видел - закончил наконец свой рассказ лейтенант.

- А в подземелье был? Вход туда найдешь? И куда он выходит? - атаковал я вопросами "особиста".
- Спокойно, граждане! - шутливо отбивался Сухолист. Не все сразу. Отвечаю в порядке поступления вопросов. В подземелье том я был лично и прошел его от начала до конца. Это раз. По той же причине вход показать сумею, ибо на память пока не жалуюсь. Это два. На третий Ваш вопрос, гражданин Полуянов, ответить могу лишь наполовину. На месте выхода прежде была баня, точнее говоря, кочегарка. Был там лючок один хитрый, мне одному известный. Что же там теперь находиться, как Вы понимаете, немцы мне не докладывали.

- Тут я тебе пособить сумею, - обратился ко мне Иван Михайлович. Есть у нас на аэродроме том свой человечек.
- О, да у вас своя агентура имеется? - шутливо оживился Сухолист. И многочисленная?
- Достаточная - отрезал Савчук. А вы что думали, вояки, что мы перед самой войной лапти щи хлебали? Одним словом, помогу я тебе, паря - закончил он, не сомневайся. Вернемся в отряд, доложу командиру.


- Минуточку, уважаемые, - остановил нас "особист". Мой товар - моя и цена. И повернулся ко мне:
- Ход я конечно покажу, но за линию фронта мы полетим вместе.
- А тебе-то зачем? - удивился я.
- Странно Вы рассуждаете, товарищ Полуянов - деланно возмутился Сухолист. Значит как Вам - так в Москву позарез нужно, а вот мне - сотруднику особого отдела, по-вашему, лететь туда незачем. Аполитично рассуждаете, товарищ Полуянов, ох аполитично!

Я лишь рукой махнул, в душе даже радуясь условию лейтенанта. Человек он конечно непростой. Я бы даже сказал - мутный. Но при всем при том, он - действующий сотрудник НКВД, который может оказать мне немалую помощь в моем предприятии. Ведь в случае успеха нашей затеи, самолет доставит нас не прямиком в Москву, а всего лишь - за линию фронта. Ясен пень, что лейтенанту госбезопасности там поверят куда скорей, чем безвестному красноармейцу Полуянову. Единственным доводом против компании лейтенанта была задача, поставленная ему тем самым Сердюковым. Но, с другой стороны, Сухолист сам мне о ней и рассказал. Мог не говорить, но сказал. Ладно, решил я, нам бы до наших добраться, а там разберемся.

Мы уже встали с нашего импровизированного "дивана", когда Смирнов спросил лейтенанта:
- А что с тем Сенькой стало? Поймали?
Сухолист резко повернулся к нему:
- Из любопытства интересуетесь, товарищ капитан? Или знаете что о нем?
Смирнов смутился и в его ответе прозвучало явное замешательство:
- Откуда мне знать. Просто любопытствую. Да и рассказ Ваш, товарищ лейтенант госбезопасности, неоконченным остался.

Сухолист кивнул, словно соглашаясь с его объяснением.
- Сеньку мы не так и поймали, хотя я его лично ранил, в руку. Дружков его бандитов - всех взяли, а главарь ушел. Не иначе, кто-то местный его спрятал. Но с той поры про Сеньку Чуба больше не слыхать было. Как в воду канул.
И "особист" еще раз пристально взглянул на капитана. На этот раз Смирнов выдержал его взгляд.
- Туда ему и дорога - ответил он и зашагал прочь догоняя Савчука.

 


Глава 9.  Партизаны.

Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родные леса и луга!
Уходили в поход партизаны,
Уходили в поход на врага.
(В.Захаров - М.Исаковский)



В отряд мы прибыли уже поздним вечером. Лагерь был разбит грамотно: в чаще и  у ручья. Сделано все было по-хозяйски, с мужицкой обстоятельностью: землянки располагались в ряд. Всего я насчитал их пять. Учитывая, что каждое такое жилье вмещало десятка два человек, общая численность отряда была сравнительно небольшой - около сотни бойцов. Не густо, ну так на дворе еще не сорок третий, а пока что сорок первый год и партизанское движение в Белоруссии только разворачивается.

Это потом мы узнаем имена Ивана Дедюли, Филиппа Капусты, Василия Козлова, Василия Коржа, Миная Шмырева и других партизанских командиров. Только после победы дотошные историки подсчитают, что на территории Белоруссии в годы Великой Отечественной войны действовали сорок партизанских соединений, установивших контроль более чем над половиной территории республики. Это они, в 1943 году, провели против фашистских захватчиков две военные операции: "Рельсовая война" и "Концерт", во многом способствовавших нашей победе на Курской дуге. А в 1944-ом году, во время наступательной операции "Багратион" 140 тысяч белорусских партизан ударили в тыл немецким войскам группы армий "Центр", полностью остановив переброску частей вермахта к участкам прорыва четырех советских фронтов, два из которых именовались "Белорусскими". Все это будет потом, а пока "дубина народной войны" лишь поднималась над головами оккупантов.

Командир отряда "Мстители" товарищ Андрей принял нас радушно, велев первым делом умыться и поесть. Никогда в жизни я не ел ничего вкусней той партизанской каши, впитавшей в себя дымок костра и запах тушенной говядины. И пусть тушенки полагалась всего банка на двоих, но зато хлеб был свой - свежеиспеченный, с поджаристой домашней корочкой. Напившись духовитого чая, настоянного на листьях лесных ягод, к которому вместо сахара  полагалась карамелька, мы четверо отправились к командиру.

Узнав от Савчука о планах нападения на аэродром, он сначала нахмурился, но услышав про подземный ход и поняв, что больших сил на проведение этой, как он выразился, "авантюры", от него не потребуется, согласился послать связного в Пинск с заданием для того самого "своего человека", служившего на немецком аэродроме.
- А пока, отдыхайте, товарищи - распорядился он, обращаясь к нам с лейтенантом. Отдыхайте и готовьтесь.

- Товарищ командир, - обратился я с просьбой, дождавшись пока Савчук и Сухолист выйдут из штабной землянки.  Мне необходимо сходить в Заречье. Вернее, не в саму деревню, - поспешно добавил я, видя явное неодобрение на лице командира, а на опушку леса. Взять там кое-что требуется. Прошу Вас разрешить мне взять с собой капитана Смирнова.
- А почему именно начштаба? - поморщился он. У него своих дел невпроворот.
- Действительно, - раздался у меня за спиной голос "особиста", зачем беспокоить занятого человека. Сходим вдвоем.
И видя мое выражение лица, добавил:
- Уговор дороже денег: коли летим вместе, то и все заботы пополам.
- И то верно! - обрадовался товарищ Андрей. Только поосторожней там. "Хвоста", не ровен час, не приведите за собой.

- Тебе в детстве не говорили, что подслушивать нехорошо? - спросил я Сухолиста, выйдя из командирской землянки.
- А тебя не учили не обманывать друзей? - усмехнулся в ответ лейтенант.
- О чем это ты?
- Да все о том же, капитан или как там тебя. В прошлый раз мы вроде бы решили доверять друг другу. Или я что-то путаю? И вот теперь у тебя новая тайна - клад на опушке. Не надоело врать?
В голосе "особиста" прозвучали те же нехорошие нотки, что и во время нашей первой встречи в компании покойного Хайбибулина. Да, горбатого могила исправит! Погасив раздражение, я ответил спокойно:
- Тогда и у меня к тебе вопросы имеются. Догадываешься о чем?
Сухолист тоже взял себя в руки и сказал уже деловым тоном:
- Что же, давай начистоту. Только предупреждаю, что знаю я немного. В отличии, например, от тебя.
Пропустив его "шпильку", я согласно кивнул:
- Вопросов у меня два: кто приказал Смердякову убить меня и зачем? И помни про разговор начистоту.


Направившись к большому замшелому пню, Сухолист на ходу бросил мне:
- Давай присядем, а то, не знаю как у тебя, а у меня ноги за день "гудят" от усталости.
И когда мы уселись спиной к друг другу продолжил:
- Капитан этот, Смердяков, прибыл к нам в начале июня. Говаривали, что он выдвиженец самого Маленкова, но в чем-то "проштрафился" и угодил к нам, с понижением в должности. Не знаю, как там на самом деле случилось, но делами отдела он почти не занимался, все на нас переложил. Сам же по окрестным лесам все колесил. Искал кого-то, но кого именно не знаю. А вечером 21-го июня вызвал меня к себе и говорит: получена мол оперативная информация о заброске в расположении нашего полка вражеского диверсанта. И дает мне лист бумаги, где все твои данные указаны. И карточка скрепкой пришпилена. Только на карточке той ты в форме какой-то странной, не нашей вроде, с погонами. Я Смердякова спросил, а он ответил, что это особая форма диверсантов из батальона "Бранденбург". Что за форма на тебе была? Не расскажешь?

Меня как кипятком окатило: это он про камуфляж мой армейский говорит. Фотографию я эту помню, за месяц до увольнения ребята сняли на память. Но откуда она оказалась у Смердякова. Стоп! Мое фото цветным было - "цифровиком" снимали, а вот какое фото видел Сухолист?

- Слушай, - перебил я его. А какого цвета форма?
- Тебе лучше знать, что ты там напялил, - усмехнулся лейтенант. На фото - вроде серая, а там - поди разбери цвет.
Ну да, конечно, в довоенном СССР цветная фотография была в диковинку вот товарищи из "органов" и пересняли мою цветную карточку на черно-белую пленку.

- А почему твой начальник приказал именно уничтожить диверсанта, а не захватить, скажем, в плен? - спросил я "особиста".
Сухолист пожал плечами.
- Спросил я его об этом, не глупей тебя. А он подошел ко мне вплотную, да посмотрел в лицо, будто в прицел, а потом  говорит:
Знаешь, Сергей - до этого на службе он никого по именам не называл - есть такие тайны, о которых нам с тобой лучше не знать, чтобы крепко потом спать. Делай, что говорю и никому об этом ни слова, если собственная голова плечам не мешает.

- Как же ты не боишься разгласить эти сведения? - теперь очередь усмехаться перешла ко мне.
- А кого мне бояться? Разговор наш наедине был. Смердякова бомбой разорвало - я сам видел. А вот история твоя, думаю, ой как не простая, если такой "зубр на тебя охоту объявил. Ведь он по лесам не один колесил, а со специальной приданной ему из Москвы группой. Пятеро "волкодавов" на своем транспорте - это тебе не фунт изюму! Вт и решил я, как узнал о тебе, сам во всем разобраться. Что ни диверсант ты никакой - это я сразу сообразил, когда со Смирновым поговорил. На кой ляд немецкому диверсанту по немецким же тылам лазать, да еще в компании наших окруженцев? Бред! Нет, ты - птица высокого полета. И в Москву стремишься не просто так - небось доставить начальству хочешь то, что на опушке припрятал? Угадал?

- Предположим, - согласился я. А тебе-то какой резон мне помогать?
Сухолист посмотрел на меня как на слабоумного.
- Ну, во-первых, в отряде оставаться мне незачем - тут свой "особист" имеется, а сопровождать тебя кто-то все равно должен. Время военное и в Москву тебе просто так не попасть. А во-вторых, сведения твои мы вдвоем доставили, или ты не согласен с такой постановкой вопроса?

Ну и жук этот лейтенант! Своего не упустит. Его бы в мое время, на полвека вперед - олигархом бы в девяностые стал. Правда, странно таких людей видеть в этом времени. Впрочем, почему странно? О той эпохе мы судим по книгам, фильмам, песням и прочим произведениям культуры социалистического реализма. А целью этого творческого метода было создание красивой яркой картинки общественной жизни в Советском Союзе. Чтобы на примере лучших, воспитывать остальных. Но ведь в реальной-то жизни все было сложней и многообразней. И такие карьеристы, каким мне представляется сейчас Сухолист, запросто могут считаться здесь добросовестными службистами. Мало ли такой публики делало карьеру после гражданской войны, бравируя своим пролетарским происхождением и комсомольским или партийным билетом.

Вывод из всей этой философии один - помощь лейтенанта мне нужна, а потому и сотрудничать с ним придется. В том числе и информацией делиться. Не всей конечно, сверток с документами я раскрывать перед ним не собираюсь. А если что со мной случится, то пусть уж этот жук его в Москву доставит, чем он пропадет зря.
- Согласен, Сергей - на этот раз я протянул лейтенанту руку. Будем действовать вместе.

Ночь прошла спокойно, а наутро, с рассветом, мы с Сухолистом совершили вылазку к Заречью. Добрались без происшествий. Но вот затаившись в кустах на опушке и наблюдая за деревней в бинокль, вместо большинства домов мы увидели лишь пожарища, над которыми торчали обуглившиеся печные трубы. Ни людей, ни животных на этом пепелище видно не было. Молча наблюдали мы эту страшную картину, стараясь не думать о судьбе несчастных зареченцев. Молчание прервал лейтенант:
- Проиграют фашисты войну, - неожиданно сказал он и в его голосе прозвучала такая уверенность, будто это он прибыл сюда из будущего. Как пить дать, проиграют.

Я молчал не зная что ответить на эту уверенность. Согласиться? Так это само собой разумеется. А рассказать через что еще стране и народу предстоит пройти до победного мая - не поверит. Но Сухолист сам пришел мне на помощь.
- Они не государству нашему войну объявили, а народу. И воевать поэтому им придется со 190 миллионами. Кровью захлебнуться, гады!

Мне хотелось ответить, что кровь та, в большей степени, будет наша и долго, ох долго еще придется нам кровь эту выхаркивать. Фактически до конца шестидесятых, когда в советские семьи придут долгожданные достаток и покой. А потом страну продадут и начнется новая война за выживание. Но конечно всего этого я не сказал. Молча извлек из дупла футляр с материалами и мы двинулись обратно.

Вернувшись в отряд, я поговорил с летчиком - Степаном Стрельниковым. Это был двадцатилетний парень, сержант. "Лучший друг всех летчиков" - нарком обороны Тимошенко - накануне войны приказал выпускникам летных училищ присваивать звания сержантов и перевести их на казарменное положение, как солдат срочной службы. А что?  Для первого удара большого летного опыта не нужно - хватит и 10-ти месячной подготовки, поэтому и в офицеры их производить не надо. А потом эти "сталинские соколы" столкнулись в небе с асами Геринга. Да что там асами! Выпускник аналогичных летных школ Германии имели за плечами не менее сотни часов, проведенных в небе. Причем, даже с началом войны на Востоке, курсанту люфтваффе позволялся самостоятельный вылет лишь после шестидесяти успешных посадок и пяти часов налета с инструктором. Я далек от мысли унижать достоинства советских пилотов и приумножать заслуги гитлеровцев, как это делается зачастую в мое время. Но факт остается фактом: за исключением летчиков, имевших боевой опыт Испании и Дальнего Востока, в плане летной подготовки, советские пилоты в канун Великой Отечественной войны значительно уступали своим немецким противникам.

Причины такого положения известны: это и ошибочная стратегия "первого удара" и войны "малой кровью и на чужих территориях", и безответственность конкретных людей, отвечавших за состояние Военно-воздушных сил накануне войны. Взять ту же историю с генералом Рычаговым, бросившим в лицо Сталину: "Аварийность есть и будет большая, потому что Вы заставляете нас летать на "гробах"!

При всем моем уважении к Герою Советского Союза, храброму летчику Павлу Рычагову, сбившему в небе Испании шесть вражеских самолетов, такого же уважения начальник Главного управления ВВС РККА генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов, на мой взгляд, не заслуживает. Вместо того, чтобы досконально разобраться в ситуации и понять основную причину высокой аварийности в летных частях, ежедневно терявших в среднем по 2-3 самолета в мирное время, вместо того, чтобы предложить конкретные меры по улучшению подготовки пилотов, Рычагов же поступает как избалованный мальчишка, переведя разговор на плохое качество советских самолетов, да еще и сделал это самым, что ни наесть хамским образом.
 А ведь Рычагов не на чаепитие к Сталину был приглашен, а на совместное совещание Политбюро, Совнаркома и Наркомата обороны, созванное как раз для рассмотрения причин высокой аварийности в авиации. Самолеты были плохими? Да, качество двигателей и заводской сборки советских машин значительно уступало германским. Ну так доложи об этом руководству страны, аргументируй свое мнение цифрами и фактами - и отвечать за высокую аварийность пришлось бы тогда наркому авиационной промышленности товарищу Шахурину Алексею Ивановичу. Он и ответил за свои промахи в работе: в 1946 году был снят с должности и отдан под суд за "выпуск нестандартной, недоброкачественной и некомплектной продукции".

Но самолеты не падали на землю из-за отказов двигателей, у них не отваливались крылья, не рвались рулевые тяги, не разрушался фюзеляж.  Нет, подавляющее большинство машин разбивалось при посадке из-за неопытности пилотов, не успевавших вовремя сбросить скорость.

Рычагова расстреляли вместе с супругой - тоже летчицей -  майором Марией Нестеренко. И в этом тоже проявилась наша исконно русская особенность радикального решения важных проблем: мой меч - твоя голова с плеч или, как говорят до сих пор следователи: нет человека - нет и проблемы.

Ну чем скажите смерть этих несчастных - а Рычагов, по моему убеждению, был несчастным человеком, которого случай вознес на неподобающе высокую на тот момент для него высоту - помогла в бою сержанту Стрельникову ?

Его "ишачок" немцы сбили в первый день войны, когда он в составе своей эскадрильи штурмовал немецкую колонну. Четыре пулемета вражеского "мессера" изрешетили самолет Стрельникова на бреющем полете. Чудом пули миновали самого Степана, сумевшего совершить жесткую посадку, в результате чего он сильно ушиб ногу. А потом был плен, из которого летчик бежал, как только окрепла нога. Сначала бежал, а потом шел по лесу, шел пока мог. На него, уже почти мертвого от усталости и голода, натолкнулись партизанские разведчики.

Узнав, что от него требуется, Стрельников обрадовался, но предупредил меня честно: выпуск в его летном училище был ускоренным - десятимесячным, по программе, которую сами летчики в шутку называли "Взлет - посадка". Всего он налетал 10 часов и все на "У-2" и "И-16". Других самолетов, тем более немецких, пилотировать ему не приходилось. Но это не смущало сержанта.
- Вы мне только в кабину попасть пособите, а там я разберусь! - уверенно говорил он. Велев сержанту быть готовым и держать язык за зубами, я подумал, что для успеха нашей затеи должно случиться чудо.

Дни тянулись мучительно долго, потому что командование отряда наотрез отказалось поручать мне боевые задания. Нас с лейтенантом и летчиком прикрепили к партизанской кухне, где командовала пожилая, но очень энергичная повариха - Антонина Спиридоновна или как ее называли бойцы, "тетя Тоня". Особенно уважительно она относилась к "особисту", не понимая почему командир держит такого человека на заготовке дров, растопке печи и прочих не соответствующих его положению делах. В качестве компенсации морального ущерба лейтенант всегда получал лишнюю ложку подливы к каше или карамельки к чаю.

По правде говоря, к пищеблоку были прикреплены только мы со Стрельниковым, а лейтенант, как офицер, был освобожден от мытья котлов и таскания воды из ручья. Но из чувства солидарности Сухолист не оставил нас в трудную минуту, честно разделяя с нами все "кухонные" обязанности. Партизаны лишь посмеивались, глядя на наши "трудовые подвиги", а мы были рады оказаться хоть чем-то полезными отряду, чтобы не быть среди бойцов бездельниками.

Питание наше было не богатым, но сытным: постный борщ, приправленный зеленью, каша или картошка с тушенкой. Хлеб был свой, его пек дед Кузьма - бывший колхозный счетовод Кузьма Ильич Сапрун. В отряде он являлся кем-то вроде начпрода, но сам себя упрямо именовал по дореволюционному - "каптенармусом". В Первую мировую или как говорил он германскую войну, Сапрун воевал на Юго-Западном фронте и участвовал в знаменитом "брусиловском прорыве" 1916 года. По вечерам, после ужина, он усаживался у костра и брал в руки старую гармошку-"четырехрядку" и затягивал свою любимую песню:
"Брала русская бригада галицийские поля
И достались мне в награду два железных костыля".

Гармошка была старинная, на ее кожухе рядом с названием - "Резуха" и именем мастера - "В.А. Калядный" красовалась дата изготовления инструмента: 1891 год. На этой гармошке играл еще отец Кузьмы Ильича, ну а сам он владел своим инструментом виртуозно, хотя музыкальной грамоты не знал. Репертуар Сапруна был разнообразен: от старинных русских, белорусских и украинских народных песен до современных ему танго и фокстротов. Особенно мне нравилось в его исполнении танго "Брызги шампанского". На мой вопрос как он осилил столь сложную музыку, дед Кузьма лишь довольно улыбался в ответ.

Подружился я и с другими партизанами: пулеметчиком Волощуком, трепетно лелеявшим свой "дягтярь" и даже говорившим о нем, словно о живом существе; братьями Курневичами - бывшими колхозными кузнецами, которые могли шутки ради согнуть и разогнуть руками подкову; фельдшером Анюткой - молодой разбитной девахой, за которой трогательно ухаживал ее односельчанин Тимоха Остапчук - бывший колхозный ездовой, а теперь отважный партизанский разведчик. Запомнился мне и сержант Соболевский - красивый молодой парень, бывший командир саперного отделения, а ныне командир отрядных подрывников. Это стараниями его и его друзей был пущен под откос немецкий состав с военной техникой, что стало одной из первых подобных диверсий в республике.

Знакомясь с этими людьми я не мог избавиться от некой неловкости, возникающей от осознания того, что разговариваю с давно ушедшими из этой жизни людьми. Но я тут же одергивал себя мыслью: а ты-то, кто есть сам? Бывший капитан Воропаев навсегда исчез в своем мире и по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто его вспоминает добрым словом. С другой стороны, общаться с людьми из прошлого было намного легче, чем со многими моими современниками. Они были простыми и понятными и не было в них той напыщенности или хамства, что зачастую присутствует в нашей современной жизни. На первый взгляд наших предков можно было назвать наивными и лишь присмотревшись к ним поближе, я понял, что за этой кажущейся наивностью стоит вековая мудрость народная мудрость, учившая людей блюсти честь смолоду.

При этом они были живыми людьми, могущими порой повздорить, ругнуться крепким словом, влюбиться как Тимофей Остапчук и дарить своей Анютке букет лесного вербейника или дубравной ветреницы.

Дисциплина в отряде была строгой. бойцы ходили чистыми, одежду стирали, сами мылись в бане, под которую приспособили старую палатку, соорудив что-то вроде летнего душа. Правда воду приходилось нагревать на костре, но за все время моего пребывания у "Мстителей" я не слышал о педикулезе. Фельдшер Анюта регулярно устраивала бойцам медосмотр и раздетые до пояса мы послушно ожидали своей очереди у землянки, гордо называемой "санчасть". Лекарств было мало, лишь то немногое, что оказалось в деревенском ФАПе, крайне не хватало бинтов. К счастью раненных пока было мало, лишь двое бойцов подучили легкие ранения во время столкновения с "полицаями". Они везли оккупантам продовольствие, но после короткого боя две телеги, доверху забитые мешками с продуктами, пополнили запасы отряда. Не видел я у партизан и пьянства, хотя спирт в санчасти был, но использовался только для медицинских целей. Причем этот "сухой закон" был непреложной нормой не только для рядовых партизан, но и для командиров.

Помню как Сухолист, решивший было отметить свое день рождения, попросил у Смирнова достать спирта. Но начштаба лишь нахмурился и отрезал:
- Не положено!
- Видал куркуля! - ворчал лейтенант, когда Юрий покинул нашу землянку. Боевому товарищу выпить пожалел.
- Да будет тебе! - отмахнулся я от "особиста". А почему ты его "куркулем" назвал?
Дело в том, что слово "куркуль", означавшее в мое время просто зажиточного и жадного человека, тогда относилось в основном к кулакам и просто так в разговоре не использовалось. Сухолист покосился на меня, словно желая проверить серьезность моего вопроса и ответил уклончиво:
- Раз говорю, значит - знаю!
Но столкнувшись с моим холодным взглядом, вспомнил об обещании не держать друг от друга тайн.

- Жена его из кулаков. Родителей ее выслали еще в тридцатом, а ей самой тогда повезло: болела она тяжело. А когда из больнички вышла, к тетке троюродной ушла, в Пинск. Там ее Смирнов и после и повстречал. Повстречал и женился, дурак. Не знаю какая там промеж ними любовь была, но самому Смирнову эта любовь аукнулась. "Строгача" по партийной линии заработал плюс формулировку о неполном служебном соответствии. С батальона его тоже сняли - в начштабы перевели. Если бы не его орден, да заступничество комдива ... .
Сухолист сплюнул на землю, давая понять какая незавидная судьба ожидала бы капитана Смирнова в этом случае.

Я нахмурился. История капитана полностью объясняла неприязнь последнего к чекистам, но вот наказание за женитьбу на дочери кулака показалось мне неправдоподобно строгим. Не люблю оставлять чего-то недопонятым, поэтому уточнил у лейтенанта:
- Так ведь не сама девушка была раскулачена, а ее отец. За что же Смирнову попало?

Сухолист пожевал травинку и ответил, медленно растягивая слова:
- Знаешь, Полуянов, мне иногда кажется, что ты либо дурак, либо с Луны свалился. Как "сморозишь" чего, то хоть стой, хоть падай! Раскулачили семью, понимаешь, семью! Это раз. Саму Настю - жену Смирнова - не тронули после больнички лишь потому, что она комсомолкой была и письменно от своего папашки отказалась, как от мироеда и эксплуататора. Это два. А в-третьих, ты сам из каких будешь? По виду - вроде как не деревенский ты, на рабочего тоже не похож. Из буржуев, что ли?
Вопрос чекиста меня развеселил и я улыбнулся.
- Почему из буржуев? А про интеллигенцию слыхал что-нибудь?
Сухолист не обиделся и ответил обстоятельно.
- К твоему сведению, я "девятилетку" окончил и рабфак. А уж потом по путевке комсомола в "органы" пришел. Что же до интеллигенции, то я так тебе скажу: это самая вредная прослойка общества, поскольку в политической жизни она болтается как известный предмет в проруби. И то ей не по нраву и это. Царь был плохим, большевики - хамы, чего хотят - сами не ведают.

- А как насчет советской интеллигенции? - подзадорил я его.
- Ты меня на слове не лови! - огрызнулся лейтенант. По-моему она еще хуже: знаний у нее - с гулькин нос, а замашки - прежние, старорежимные. Я так понимаю: нет такого понятия "интеллигент" вообще, ибо оно означает пустопорожнего и вредного для трудового народа болтуна. Есть инженер, учитель, врач, музыкант, ученый - то есть человек дела, такой же сознательный труженик как тот же пролетарий или крестьянин.

Видя, что "особиста" понесло, я "забросил удочку", спросив с невинной улыбкой:
- Чего это ты, Сергей Батькович, на интеллигенцию взъярился аки лев рыкающий?
- Да не взъярился я, - досадливо отмахнулся Сухолист. Просто думаю порой, а что с нашей Советской властью через полвека станет, когда уйдут те, кто революцию делал и воевал за нее?

От этого признания меня прямо передернуло, честное слово. А ведь прав, лейтенант, ох как прав! Именно эта пишуще-пляшущая братия, гордо называющая себя интеллигенцией после смерти Сталина, возомнит себя "совестью" всего общества и начнет витийствовать, разваливая страну на радость заокеанских буржуев, которые не поскупятся на реверансы в ее сторону, присуждая различные премии и прочие награды продажным бездарям, лишь бы они помогали предателям уничтожить СССР. Нет, непрост лейтенант Сухолист, совсем непрост.

- А сам ты не из духовенства часом? - спросил я, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
С усмешкой "особист" покачал головой.
- Говорить мастак потому что? Нет, брат, я коренной москвич, пролетарий. Мой дед на баррикаде Красной Пресни погиб, еще в 1905-ом. Отец - тоже на "Трехгорке" работал, а 19-ом против Деникина воевал. Мать от чахотки померла. А как отец на фронте сгинул, меня дядька к себе забрал, в Голицыно. Он там путевым обходчиком служил. Мне тогда пять годков всего было. Так что, Советская власть для меня - родная, потому я и в НКВД пришел, чтобы ее родимую от врагов защищать. А тебя о происхождении спросил, чтобы лучше понять: мутный ты пока для меня, понимаешь?

Я понимал и испытал непроизвольное желание рассказать этому человеку всю правду. Но чем сильнее тянуло меня совершить этот опрометчивый поступок, тем яснее я понимал его ошибочность. Чужая душа - потемки. Да, Сухолист раскрылся сейчас для меня с новой стороны. Но кто знает, сколько еще сторон таит его душа и как он поведет себя узнав о том мире, откуда я прибыл? Может запросто сдать местному контрразведчику - бывшему оперуполномоченному милиции Кочеткову, может посчитать за сумасшедшего. Так или иначе, но помогать откажется, а это для меня - провал. И не только для меня, но и для тех, кто направил меня сюда, чтобы спасти тех людей, что еще хотят и могут жить по-человечески, а не по законам волчьего капитализма. Вспомнил я и фразу лейтенанта: "Сведения твои - мы вдвоем доставили". На бессребреника он совсем не похож. Та что, погожу я пока раскрываться. Утро всегда вечера мудрее.


Глава 10.  В Пинске.

В первые дни войны (26.06.1941 года) в Пинске был сформирован один из первых на Беларуси партизанский отряд, который возглавил заведующий сектором обкома КП(б)Б Василий Корж, старый коммунист, участник гражданской войны и революционных боев в Испании. Уже через два дня отряд дал первый бой захватчикам – это был первый партизанский бой во второй мировой войне. 
(Официальный сайт Пинского городского исполнительного комитета)


На другой день нас вызвал к себе командир.
- Ну что, други мои, закончилось ваше сидение без дела. Наш человек в Пинске сообщает, что помещение бани на аэродроме немцами не используется и завалено всяким хламом, оставшимся еще от наших "летунов". Это хорошая новость.


- А плохая? - спросил я, предчувствуя что-то очень нехорошее.
Товарищ Андрей встал из-за стола, сделав нам с лейтенантом знак рукой: сидите мол, а сам принялся расхаживать по командирской землянке. Низкие своды партизанского убежища заставляли рослого командира наклонять голову, что придавало ему вид задумчивого школьного учителя.

- А плохая, товарищи, заключается в том, что монастырь, о котором вы спрашивали, для нас закрыт. Не знаю, что "фрицы" там устроили, но охраняют его крепко. Периметр обнесли "колючкой" и патрулируют его эсэсовцы. Так-то вот. Придется нам другой путь к Жабчицам искать.
- Другого пути туда нет - подал голос, молчавший до сих пор Смирнов, также присутствовавший при нашем разговоре. Вокруг аэродрома немцы вырубили лес, чтобы все подходы к нему хорошо просматривались.

- А может заняться этим монастырем поближе? - негромко спросил Сухолист. Не зря ведь немцы его так тщательно охраняют. Думаю, что Москве это тоже интересно будет узнать.
Командир покосился на лейтенанта и тяжело вздохнул.
- Нет местным туда ходу. Даже своих немцы не всех за ворота пропускают, а лишь тех, у кого пропуска специальные имеются. А пропуска те начальник гестапо штурмбанфюрер СС Ригель выдает лично. Персонал центра постоянно находится на территории, а все необходимое туда ежедневно доставляю крытые грузовые машины.

Было очевидно, что фашисты создали в бывшем монастыре какой-то секретный, а, следовательно, важный объект. В "Кубе" ничего об этом мне не сообщали, но ведь и там не могли знать все о действиях оккупантов.

- Тут одна деталька имеется, - вспомнил командир. Связной говорил, что случайно услышал обрывок фразы из разговора двух немецких офицеров. Слово какое-то мудреное: "Анерба", вроде.
- Аненербе, - я так и подскочил на табуретке от услышанного.
- Ну да, - удивленно подтвердил товарищ Андрей. Вроде как «Аненербе". А ты откуда знаешь?
- Приходилось слышать раньше. Это секретная организация, созданная по приказу самого Гитлера. Историческое общество - "Наследие предков". Они всякие чудеса да странности изучают, чтобы на основе их создать для Германии сверхмощное оружие. Только вот что их в Пинске заинтересовало?

- Бредятина какая-то, - раздраженно заметил командир. Бесятся гады с жиру. Нам-то их чудеса на кой?
Я задумался, как объяснить этим людям, что диалектический материализм - не самая верная философская доктрина. Решив не искушать судьбу, сказал просто:
- Не знаю, товарищ командир. Но если фашисты создали в Пинске свой центр и так тщательно его охраняют, значит там происходит что-то важное и мы должны попытаться выяснить что именно. Немцы - не дураки и просто так ничего делать не станут.

- А если за грузовиками немецкими проследить? - предложил Сухолист. Ведь куда-то они два раза в день катаются. Узнаем куда, дальше легче думать будет, что со всем этим делать.
- Как же мы следить будем? - удивленно спросил командир. Все машины либо у немцев, либо у их прихлебателей из бургомистрата и полиции.
- А зачем нам машина? Обойдемся велосипедами. Городские улицы узкие да извилистые, на них не разгонишься. Так что, не упустим гадов. Да и незаметнее будет - на велосипеде.

На том и порешили. Через пару дней наши с лейтенантом аусвайсы были готовы - у партизан оказались свои люди и в пинском бургомистрате - и мы отправились в город. По легенде мы были крестьянами из окрестной деревни, везущие на городской рынок продукты для обмена на соль, спички и прочие промышленные товары. Оккупационные марки еще не получили в городе большого распространения и в торговле процветал натуральный обмен, определяемый старой как мир формулой: "шило на мыло".  

Пинск поразил меня обыденностью городской жизни - будто и войны никакой не было. Больших разрушений в городе я не заметил. 22 июня немцы бомбили лишь судоремонтный завод, да и то не слишком усердно - надеялись потом восстановить и использовать. Удар нанесли и по аэродрому в  Жабчицах и военному городку, где жили семьи летчиков. Городской рынок же кипел и бурлил от обилия людей и товаров. Немцев было немного и ходили они группами по нескольку человек, на нас не обращали никакого внимания, прицениваясь к товарам, а вот местные "полицаи" появились быстро. Не успели мы с Сергеем разложить свой нехитрый ассортимент на деревянном прилавке, как рядом выросли две фигуры с белыми повязками на рукавах.

- Аусвайс есть? - громко спросил один из них, цепким взглядом перебирая наше добро. Его напарник мельком просмотрел наши документы и добавил:
- А где разрешение на торговлю?
Это был чистейший воды "наезд", ибо никакого специального разрешения для торговли на рынке не требовалось. Сухолист молча извлек из корзины бутыль с мутным самогоном - "гарэлкой", как его тут называли, присовокупив к нему здоровенный кус сала, завернутый в чистую тряпицу.

Первый "полицай" - очевидно он был старшим патруля - неторопливо развернул сверток, понюхал сало и лишь потом сказал:
- В восемь вечера начинается комендантский час.
- Да мы скоро, - кивнул Сухолист и "полицаи" двинулись дальше, выискивая в толпе потенциальных "клиентов". Оставив товар и телегу под присмотром сопровождавшего нас партизана, мы направились на указанную явку, где получили два почти новых велосипеда МД-1. Меня удивили трехзначные регистрационные номера желтого цвета, прикрепленные позади кожаных сидений. Сами сидения оказались довольно жесткими, да еще и с неудобной для меня пружиной спереди. Я уж испугался за свое мужское здоровье после тряски по неровной брусчатке, но как выяснилось напрасно. Ход у наших "железных коней" оказался мягким благодаря хорошо смазанным маслом подшипникам. И хотя в последний раз за рулем двухколесной машины я сидел лет пятнадцать назад, с управлением справился вполне успешно и даже ощутил себя в далеком детстве.

Проехав узкими мощенными улочками Пинска, добрались до Свято-Варваринского монастыря. Остановились в ближайшем переулке, делая вид, что поправляем велосипедные цепи. Спустя несколько минут из-за монастырских ворот послышался рокот моторов и оттуда показались два тентованных двухприводных "Мерседес-Бенца", сопровождаемые двумя мотоциклистами. Первый мотоцикл двигался впереди, а второй - позади грузовиков. Пропустив колонну вперед, мы двинулись на значительно удалении, чтобы не привлекать к себе внимания мотоциклистов. Несмотря на узкие улочки машины двигались довольно быстро, и мы наверняка бы отстали. Но Сергей хорошо знал хитросплетения пинских улочек и всякий раз, выныривая из очередного переулка, мы видели в сотне метров от себя вражескую колонну.

Ситуация осложнилась, когда мы выехали из города. Противник набрал ход, оставляя за собой густую тучу придорожной пыли. Мы остановились и Сухолист сказал:
- Дальше ехать смысла нет. Они в Жабчицы поехали, на аэродром. Туда нам все равно не попасть. Так что, начинать придется с монастыря.

Вернувшись в отряд, мы доложили командиру о результатах поездки: гитлеровский Центр как-то связан с местным аэропортом. Если учесть упоминание о секретном обществе "Аненербе", можно предположить, что фашисты намерены что-то переправить в Германию. У командира тоже имелись для нас новости. Вскоре после нашего ухода связной доставил в отряд записку от подпольщицы, работавшей на немецком аэродроме.

Подпольщица сообщала, что в помещении бани немцы устроили вещевой склад, который в ночное время охраняется часовым. Из разговоров немецких пилотов она узнала о том, что в субботу утром на аэродроме ожидают прибытия важных гостей из Берлина. Всем русским рабочим велено не являться в этот день на работу.

Выслушав командира, Сухолист сказал:
- Думаю, самое время совершить нашу вылазку. Снимем часового у монастыря. До сторожки, откуда ход подземный начинается, от ворот бегом - минута. Пока "фрицы" хватятся мы уже под землей будем. Дверцу за собой закроем - не найдут.
 
- А если они ход этот обнаружили? - резонно заметил товарищ Андрей.
- А вот это - вряд ли. Ход тот сто лет назад устроили, да так хитро, что случайно туда не попасть. А рассказать про него фашистам некому. Хранителя того поди уж и на свете нет, а другим тайну свою он не говорил. В любом случае, товарищи, другого пути на аэродром у нас нет и наверняка не будет.
- А самолет как захватывать станете? - по-прежнему недоверчиво спросил командир.


Тут уж в разговор вмешался я. План, который я изложил, командованию отряда, был прост. Отряд "Мстители" совершает нападение на вражеский аэродром, подвергнув его усиленному ружейно-пулеметному и минометному обстрелу. Воспользовавшись паникой, которая наверняка начнется среди охраны, мы выбираемся наружу и прорываемся к взлетной полосе, где стоит вражеский самолет. Найти его будет не так уж трудно, так как ночью территория аэродрома освещается прожекторами, а транспортный "юнкерс" среди истребителей заметен как слон среди мосек. Времени у нас будет конечно в обрез, поскольку через десять минут боя отряд отойдет в лес, но этих десяти минут нам должно хватить. О том, что будет, если мы не успеем, я думать тогда не хотел. В конце концов, какой смысл моего пребывания в этой реальности, если я не выполню своей задачи?

Акцию мы запланировали на ночь с пятницы на  субботу 20 июля. Рассуждал я так. По прибытию самолет сразу же заправят горючим. Таков порядок существует на всех аэродромах, в том числе и в начале 21-го века. С пустыми баками на "взлетке" машина стоять не будет. Едва ли важные гости намерены задерживаться в Пинске надолго. Нам же, в случае удачи в монастыре, потребуется около трех часов, чтобы добраться до Жабчинского аэродрома.  Если прибудем раньше, затаимся в баньке и будем ждать. Подпольщица утверждала, что в стене бывшей бани немцы прорубили окно, чтобы уменьшить сырость в помещении своего склада. Оно удачно выходит на "взлетку". Вот нам и наблюдательный пункт. Когда мы вышли из командирской землянки ко мне подошел капитан Смирнов.


- Слушай, Иван, мы с тобой вряд ли больше сведемся. Так вот, хочу тебе кое-что рассказать на дорожку. Может вам пригодиться.
Мы присели на траву, и Смирнов волнуясь поведал мне удивительную историю. Рассказ его я привожу без изменений и комментариев, ибо не считаю себя вправе ни осуждать, ни оправдывать его.




Глава 10.  Рассказ капитана Смирнова.

Первый научно зарегистрированный клад найден в 1804 году в Пинске. Сообщения о кладах есть в описаниях частных нумизматических собраний первой половины XIX в. (коллекции Н. П. Румянцева, И. Ф. Паскевича и др.). Значительное количество коллекций собрано музеями статистических комитетов белорусских губерний, Виленским музеем древностей, Минским и Витебским церковно-археологическими, Минским городским музеями и др. Систематическая регистрация белорусских кладов проводилась в 1859—1919 гг. Археологической комиссией в Петербурге, в 1919—1929 гг. Комиссией по нумизматике и глиптике при Государственной академии истории материальной культуры, в 1920—1930-е гг. музеями БССР.


- Зимой 1940 года я, тогда еще старший лейтенант, прибыл в Белоруссию после ранения, полученного в войне с белофиннами. Получил назначение в Пинск в стрелковый полк на должность командира роты. К тому времени я имел уже кое-какой фронтовой опыт и Красную Звезду на груди. Так что очень скоро рота моя стала лучшей в полку и мне предложили подать заявление в ВКП(б). Одним словом, служба на новом месте заладилась с первых дней. Командир полка направил в штаб округа ходатайство о досрочном присвоении мне звания капитана, которое вскоре было удовлетворено. Из ротных стал комбатом. В общем, живи да радуйся! Но тут случилась встреча, круто изменившая всю мою жизнь.

Капитан помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом продолжил:
- И вот, в один прекрасный день, назначили меня старшим военного патруля на станции. Вечером на перроне вижу я молоденькую девушку, сиротливо сидящую на деревянном чемодане и рыдающую навзрыд. Выяснилось, что отца ее арестовали, семью "раскулачили", а ее оставили на свободе, поскольку три месяца она провалялась в больнице и о замысле отца убить председателя колхоза ничего не знала, а узнав - отреклась от него. И плакала она теперь не столько от страха за свою дальнейшую судьбу, сколько от осознания совершенного ею поступка. Идти девушке было некуда: родной дом ее отошел к колхозу, родственников в Пинске у нее не было. На вокзал она пришла, чтобы купить билет куда подальше, а что делать потом не имела ни малейшего представления.

- Отвести девушку в милицию я не мог, не по-людски это было бы как-то. Я ведь сам из крестьян и что такое коллективизация знаю не понаслышке. Одним словом, привел я эту дуреху к себе на квартиру, отпоил горячим чаем и велел сидеть смирно. Так и прожили мы неделю: она на кровати, а я на кухне - на раскладушке. А через неделю вызвали меня к замполиту нашему. В кабинете у него уже "особист" сидел. И как думаешь кто это был?

Если Смирнов думал меня озадачить меня отгадкой, то он сильно ошибался. Ответил я сразу:
- Лейтенант Сухолист, верно?
- Он самый, - кивнул капитан. Взяли они меня в оборот: позорю мол звание советского офицера, сожительствую с дочерью "врага народа" и всякое такое. Выслушал я эти обвинения и спокойно так им отвечаю: никаким врагом девушка эта ни является, поскольку ни к уголовной, ни к административной ответственности нашим советским законом она не привлечена. От отца своего добровольно отреклась и потому мол является полноправной советской гражданкой, с которой я намерен вступить в законный брак.

Сделав еще одну глубокую затяжку, Смирнов затушил окурок носком сапога.
- Видел бы ты их лица! Сухолист - тот улыбался так ехидно, как и тебе на допросе. Все мол понимаем про Вас, капитан Смирнов и потому вопросов к Вам не имеем. А комиссар наш аж покраснел от возмущения. Короче говоря, заявление мое в партию разорвали на моих глазах велели катиться ко всем ... . В общем сам понимаешь куда.

Я хорошо понимал капитана, потому, как и сам столкнулся с подобными чинушами во время своей службы. А при погонах они или петлицах - не суть важно. Поэтому я лишь дружески положил руку на плечо капитана. Он кивнул, благодаря за сочувствие, но тут же продолжил:
- Ты дальше слушай. Расписались мы с девушкой той - Анастасией ее звали, Настей значит. Без всякой свадьбы, конечно, да и не нужна нам была никакая церемония. Хозяйкой она оказалась справной, так что в квартире нашей чистота была как в санчасти. Да и стряпухой оказалась знатной. Как "дранники" ее вспомню, аж слюньки текут!

Он мечтательно прикрыл веки, вспоминая наверное вкус Валиных "дранников", а после добавил:
- Только счастье наше недолгим оказалось. Через месяц застал я ее опять в слезах. Кается, что не всю правду о себе мне сказала. Есть мол у нее старший брат - Семен. В убийстве колхозного председателя он отцу помогал, а потом сбежал куда-то. Она ничего о нем не знала и думать уже позабыла. А сегодня утром явился тот Колька к нам домой и потребовал помощи - раненный он был. Тут я все понял. Про банду Сеньки Чуба тогда весь город гудел. Что тут делать? В НКВД бежать? Так ведь посадят мою Валюху, как пить дать посадят! Пока разберутся в тюрьме держать станут, да и разберутся ли вообще! Где спрашиваю братец твой ненаглядный? Она мне на сарай рукой показывает, а сама в ноги бросилась: не выдавай его, Юрочка! Брат он мне родной, своя кровь! Велел я жене успокоиться, а сам к братцу ее в сарай пришел. Тот как увидел меня, за наган схватился. Но потом разговорились. Советскую власть он, конечно, ненавидел люто. Да и сестру свою не слишком жаловал - предательницей считал. От меня же и вовсе потребовал схоронить его, угрожая донести на сестру, что мол пособница она его. Одним словом, гад он и есть гад! Тогда я и решился на преступление свое. Согласился для виду, а ночью вывел его за город к лесу и прикончил - вот этими вот руками, как змею задушил!

И он показал мне свои крепкие мозолистые руки. Исповедь видимо утомила капитана и чтобы поскорей закончить ее, он сказал:
- Так вот, нас с ним никто тогда не видел, слухи про Сеньку Чуба вскоре затихли, а Настюша моя погибла в первый день войны. Она на судоремонтном работала, в столовой, вот бомба туда и угодила. Одни развалины остались. Даже могилки ее на земле нет.


Юрий сглотнул и, делая вид, то вытирает пот, смахнул с глаз скупую слезу.
- А рассказал я тебе про все это вот почему. В монастыре том, где немцы засели, Настина бабка служила - кастеляншей. Не знаю, правда или нет, но перед закрытием монастыря царскими властями, последняя его настоятельница - в подземелье его игуменья Варвара клад спрятала. А кастелянша ей в том помогала. Перед смертью своей бабка жене моей одной тайну свою открыла. Совесть ее мучила, что святыня та в земле лежать осталась. Валю она любила больше прочих внуков и знала, что она не из болтливых. Этот клад Сенька Чуб и искал, потому-то он и вертелся у Пинска. Что за клад Валя толком не знала, но бабка ее мол сказывала, что была в нем какая-то святыня чудодейственная. Насельниц монастырских перевели потом в Минск, ну а что с кладом тем стало - неизвестно. Ты вот говорил, что организация та фашистская древности разные ищет, вот я и подумал - не ради этой святыни они сюда заявились?

Вот это новость! Вот так Смирнов! Не скрывая волнения, я спросил его:
- Где клад спрятан знаешь?
- А то! - усмехнулся капитан. Сам правда там не бывал, но приметы знаю твердые. Найдем!




Глава 11.  Сокровище Свято-Варваринского монастыря.

Пинский Свято-Варваринский женский монастырь — женский монастырь во имя великомученицы Варвары в городе Пинске, существовавший в XVI—XIX вв. Вновь открыт в июне 1993 решением Синода Белорусского Экзархата и утверждением Св. Синода РПЦ. Находится на территории Пинского епархиального управления, вместе с Управлением представляет единый архитектурный ансамбль. Принадлежит к Пинской епархии.

Вышли мы сразу после ужина. Нас было десять человек: кроме Смирнова, Стрельникова и нас с лейтенантом на задание отправились шестеро партизанских разведчиков под командованием лейтенанта-пограничника по фамилии Волошин. На осуществление захвата "юнкерса" у нас было минут десять-пятнадцать. Больше "мстители" ничем нам помочь не смогут. Они и так подвергают риску существование самого отряда ради помощи какому-то малопонятному красноармейцу Полуяновув выполнении его еще более непонятного задания. Спасибо им всем и в первую очередь спасибо нашему командиру - товарищу Андрею за то, что поверил мне. Я поймал себя на мысли, что назвал командира "нашим" и это было действительно так. За короткое время моего пребывания среди партизан я почти забыл о своем "иновременном" происхождении и ощущал себя таким же советским человеком, как и любой из "лесных мстителей". 

Все мы переоделись в форму вермахта, благо что в результате одной из последних операций была немецкая грузовая машин, везущая новое обмундирование на вещевой склад. Только вот щеголять в новых мундирах гитлеровским воякам не пришлось.

На окраине города наш отряд построился в колонну по два, как это было принято у немцев. Впереди колонны шел Смирнов в мундире обер-лейтенанта. Он неплохо говорил по-немецки. Мне, как также с грехом пополам изъяснявшемуся на вражеском наречии, достался мундир "унтера".  Документы имелись лишь у Смирнова. помимо офицерского удостоверения на имя обер-лейтенанта Фогеля у него имелось маршевое предписание, из которого следовало, что мы являемся пополнением мотопехотного батальона и следуем в расположение своей части. Документы были поддельными, но бланки - настоящими. Они оказались в полевой сумке убитого партизанами немецкого майора, чью "легковушку" разведчики Волошина обстреляли в окрестностях Пинска. Таким образом, номер батальона был настоящим. К прочим же тонкостям на ночной улице патрулю не придется, вариант с устранением проверяющих разведчики проработали заранее.

В действительности все произошло несколько иначе. Половину пути мы прошли без помех. Лишь один патруль остановил наш отряд, но услышав раздраженное объяснение сердитого обер-лейтенанта, который громко возмущался тем, что ему - фронтовику и кавалеру "Железного креста"- приходится пешком  тащиться по кривым улочкам этого убого русского городишки, из-за "безрукого" шофера, не сумевшего починить сломавшуюся машину, немецкий фельдфебель лишь козырнул и пожелал офицеру благополучно и главное поскорей добраться до нужного места.

Однако, уже недалеко близко от монастырской ограды дорогу нам преградили два мотоциклиста в эсесовской форме. Старший из них - немолодой уже шарфюрер - спросил почему мы передвигаемся по дороге ночью и услышав историю про растяпу-водителя, предложил Смирнову сопроводить нас в комендатуру. Предложение носило форму приказа и пулемет второго мотоцикла уставился своим стволом в нашу сторону.

Поднимать шум было нельзя, и Смирнов с видимым недовольством подчинился приказу, однако предупредив шарфюрера об его персональной ответственности за опоздание команды к месту назначения. Один из мотоциклов, с шарфюрером, вырулил вперед нашей колонны, а второй развернулся, намереваясь пристроиться к нам в хвост. Воспользовавшись моментом, разведчики набросились на фашистов и взяли их в ножи. Нет худа без добра. Оттащив мотоциклы в ближайший переулок, четверо партизан скоро переоделись в эсэсовские мундиры. Теперь у нас было грозное сопровождение и два станковых пулемета. На ходу доработали план: после нападения на КПП у ворот монастыря, мотоциклисты отходят и самостоятельно добираются на базу отряда. Мы же вшестером проникаем через указанный "особистом" лаз в ограде в здание бывшей сторожки и находим подземный ход. Конечно, четыре ствола на аэродроме были для нас совсем не лишними, но зато шансы добраться до монастырской сторожки незамеченными и невредимыми у нас резко возрастали.

Дальнейшее наше передвижение прошло без эксцессов. Не доезжая до монастыря метров триста, наша колонна разделилась. Мотоциклисты направились к воротам, а остальные бойца свернули за угол. Окрик часового, перекрыл треск двух пулеметов. Немец обернулся на звук стрельбы и тут же был убит в упор пистолетным выстрелом Смирнова. Мы побежали гуськом за Сухолистом, который скрылся из виду, нырнув в густые кусты боярышника. Через минуту донесся его приглушенный возглас: "Сюда!" Не теряя времени мы по одному пролезли в узкую дыру, образованную в основании ограды после того как лейтенант отодвинул один из камней в ее кладке. Тем временем стрельба на улице стала удаляться. Обстреляв охрану, мотоциклисты умчались. Свою роль они выполнили, дав нам возможность пробраться к цели. Теперь им предстояло вернуться в отряд, а нам идти к аэродрому.

До сторожки, откуда начинался подземный ход было метров пятьдесят. На территории монастыря царила паника. Лучи двух мощных прожекторов скрестились на воротах, у которых собралось около двадцати эсэсовцев. Надрывно выла сирена тревоги. Суматоха позволила нам беспрепятственно достичь сторожки, но стоявший на пороге ее эсэсовец выкрикнул: "Хальт!". Ничего больше сказать он не успел: брошенный Волошиным нож вонзился солдату в горло, и он медленно сполз по стене. Ударом ноги Смирнов распахнул дверь, на наше счастье открывавшуюся вовнутрь, и втащил труп в сторожку.

 Внутри сторожки царил полумрак. Сквозь единственное окно проникали сполохи света прожекторов и фонарей охраны. Сухолист сразу же метнулся в левый угол, бросив на ходу Волошину короткую команду: "Шкаф!" Пограничник его отлично понял и тут же велел двум бойцам оттащить стоявший у стены шкаф для бумаг в сторону. Смирнов подбежал к бойцам и втроем они повалили шкаф боком на дверь, подпирая ее изнутри. Другие двое бойцов присели у окна взяв на прицел бегавших по двору немцев. Я не заметил на что именно нажал "особист", но вдруг угол печи со скрежетом отполз в сторону и в стене образовалось отверстие высотой примерно в полтора метра. Каково же было наше изумление, когда в этом отверстии появилась чья-то фигура в белом халате. Она метнулась было назад в спасительную темноту, но лейтенант оказался быстрее. Прыгнув вперед, он ухватил противника за ногу и повалил его на землю. Мешкать было нельзя: стрельба во дворе окончательно стихла, и немцы вот-вот могли обнаружить пропажу часового у двери сторожки. Мы быстро прошли в зияющее отверстие и Сухолист каким-то быстрым движением запер вход, ввернув печь в первоначальное положение. Осветив пространство вокруг себя фонариками, мы увидели лежащего на земляном полу человека в белом медицинском халате. Он был сильно испуган, дрожал и поминутно повторял одну и ту же фразу: "Nicht schießen, bitte! Nicht schießen!" (Не стреляйте, прошу вас! Не стреляйте!")
- Кто Вы такой? - спросил его по-немецки Смирнов и пленный радостно залопотал, отчаянно жестикулируя руками.
- I - nur Ingenieur!
Ich bin kein Soldat! Ich bitte Sie, mich am Leben zu halten! (Я - только инженер! Я не солдат! Прошу вас сохранить мне жизнь!)
- Чем занимается ваш центр? Отвечать быстро! - рявкнул капитан и пленный затараторил, боясь, что ему не поверят:
- Mind Control. SS-Geheimprojekt. Ich kann für Sie nützlich sein! (Управление сознанием. Секретный проект СС. Я могу быть вам полезен!)
- Где хранится документация по проекту? - продолжал я экспресс-допрос немца.

- Die sichere Sturmbannführer Claus. I - Ingenieur Runge, einer der Entwickler der Maschinen (В сейфе штурмбанфюрера Клауса. Я - инженер Рунге, один из разработчиков нашей машины).
Вести дальнейшие расспросы, равно как и пытаться добыть секретную документацию, было невозможно в дверь раздался стук прикладов и Сухолист приказал мне сворачивать допрос.
- Наговоритесь еще, если выберемся из этой дыры! - обнадежил он и мы двинулись вперед.

Не стану описывать наш путь по этому подземелью. Скажу лишь, что он был совсем нелегок. Земляной свод был низким и нам приходилось двигаться сильно согнувшись и постоянно освещая себе путь заготовленными еще в отряде масляными факелами. Под ногами хлюпала вода и мелькали здоровенные крысы. Интересно, думал я, чем эти твари питаются в этом склепе! Через три часа такого марша, изможденные и ослепшие, мы выбрались в довольно широкий коридор, ведущий вверх. Сухолист поднял руку, давая сигнал остановиться и я задал немцу вопрос, беспокоивший меня с того момента, когда я увидел его фигуру в проеме отверстия, ведущего в подземелье.
- Ваши знают о подземном ходе?
В ответ немец энергично замотал головой:
- Nein, nein!
Dies ist meine persönliche Entdeckung. Ich beabsichtige, Herrn Dr. Klaus berichten, aber er ist immer damit beschäftigt, ein Treffen. (Нет, нет! Это мое личное открытие. Я намеревался доложить доктору Клаусу, но он постоянно занят подготовкой встречи).
- И кого же готовиться встречать ваш Клаус? - усмехнулся я. Не гостей ли из Берлина?
Немец искоса взглянул на меня и осторожно пробормотал:
- Ja sollte ankommen Kommission ernannt Reichsführer-SS. Überprüfen und holen unsere Auto .... (Да должна прибыть комиссия, назначенная рейхсфюрером СС. Осмотреть нашу машину и забрать ... ) - он запнулся, понимая что проговорился.
- И забрать найденный вами в подземелье клад?! - продолжил я. И после этого Вы, Рунге, утверждаете, что о подземном ходе вашему начальству ничего неизвестно?! Не забывайте, в любом случае, первая пуля будет Вашей!
- - Nein, nein, Offizier!
Ich schwöre Ihnen, dass ich nicht auf Dr. Klaus melden. Ich sagte nur in einem privaten Weise, Dr. Hen ichgefunden .... Thema war, die lange versucht hat unserer Gesellschaft. (Нет, нет, господин офицер! Клянусь Вам, что я ничего не докладывал доктору Клаусу. Я лишь сообщил, в приватном порядке, доктору Хене, что нашел .... предмет, который давно искало наше общество).
- Кто такой этот Хене? Ну? Отвечайте, если хотите жить!
Рунге глянул на меня исподлобья и ответил с явной неохотой:
- Он археолог, руководит Исследовательским отделом раскопок .... нашего общества.
- Аненербе? Не так ли?

- Ja, (Да) - выдавил из себя инженер.
- А где сейчас находится найденный Вами предмет? Не вздумайте солгать, ибо от этого зависит Ваша жизнь!
Вместо ответа Рунге расстегнул ворот рубахи и снял с шеи массивный нательный крест. При свете факелов тускло блеснуло золото и заиграли разноцветными переливами драгоценные камни, расположенные в центре и по сторонам креста. Как завороженные бойца смотрели на это произведение искусства.
К нам подошел Сухолист.
- Опять задушевные беседы? - недовольно спросил он. Ты лучше узнай у него, известно ли немцам про подземный ход, - обратился он ко мне.
- Говорит, что нет. Он доложил в Берлин через голову местного начальства о найденном в монастыре кладе. Отличиться хотел. Поэтому руководство Аненербе и решило прислать сюда своего представителя - некого Хене.

Но "особист" уже не слушал меня, так и вперившись взглядом в крест. Наконец он хрипло спросил:
- Что это?
- Часть клада, который Сенька Чуб безуспешно искал в подвалах монастыря, - ответил я лейтенанту. Кроме того, этот предмет жаждет заполучить фашистское общество Аненербе. Господин Рунге спустился в подземелье, чтобы лично вручить свою находку высокому начальству.
И я посмотрел на молчавшего немца. Тот ничего не говорил, но руки его сжимали цепочку, а глаза на застывшем лице горели такой ненавистью, что стоявшие рядом бойца даже посторонились.
- Эка как вылупился! - сказал один из них. Того и гляди - укусит!
- Не укусит - спокойно ответил я. Он хочет жить и он нам нужен живым. Его голова - это настоящий сейф с секретами.
Я протянул руку и сказал, обращаясь к инженеру:
- Отдайте крест, Рунге. Он принадлежит русскому народу, а не гитлеровцам. Если хотите жить, выполняйте все наши команды.

Рунге на миг скривился от злости, но тут же его лицо приобрело прежний угодливое выражение:
- Ja, ja, Herr Offizier. Das verstehe ich. (Да, да, господа. Я все понимаю). Торопливо он снял с груди крест и передал его мне. Сухолист, который было сам было протянул руку за находкой, сделал вид, что решил поправить свои растрепанные волосы и спросил немца:
- А где остальные ценности?
Я перевел его вопрос, но немец лишь покачал головой.
-
Es waren wirklich zwei Dutzend Themen der Kirchengeräte Ikonen, Schalen und Lampen. Aber ich ließ sie an der gleichen Stelle, denn er konnte nicht erkennen, die Sicherheit nicht zu sehen ist. (Там действительно были еще два десятка предметов церковной утвари: иконы, чаши, светильники. Но я оставил их на прежнем месте, поскольку не мог вынести наружу, не быв замечен охраной).

 - А что ценного в этом кресте? - спросил один из бойцов. Только, что золотой и камнями украшен.
- Не только - ответил я, припоминая виденный несколько лет назад документальный фильм, в котором рассказывалось о чем-то очень похожем. Я конечно могу ошибаться, что этот крест принадлежал когда-то самому Великому Киевскому князю Владимиру, крестившему Русь в 988-989 годах и получившему этот крест от самого византийского императора. Правда, непонятно как этот крест оказался потом у пинских князей. Есть предположение, что он принадлежал жене пинского князя Ярополка - княгине Ефросинье, которая приходилась внучкой другому Великому князю Древней Руси - Юрию Долгорукому.
- Это тому, что Москву основал? - опять спросил любознательный боец.

Ответить я не успел, так как наверху все загрохотало и сильный взрыв потряс почву под нашими ногами.




Глава 12.  Бой на аэродроме.

"Мне этот бой не забыть нипочем,
Смертью пропитан воздух."
          (В.С.Высоцкий)


Сухолист ринулся вперед, наклонился над едва заметным выступом каменной стены и она с тем же скрежетом, что и монастырская, отошла в сторону. Мы выскочили наверх и очутились в довольно просторном помещении, уставленном стеллажами с какими-то тюками и ящиками. Это действительно был склад, очевидно вещевой. К счастью для нас внутри помещения никого не было. Тем временем, за стенами сторожки грохотали взрывы, затрещали выстрелы и зазвучали отрывистые немецкие команды. Всюду слышалось знакомое: "Партизанен! Партизанен!" Одна из партизанских мин вероятно угодила в цистерну с горючим, и она взорвалась, вызвав сильный пожар, который безуспешно пыталась потушить группа солдат из аэродромной обслуги, вооруженные пенными огнетушителями. Пора было действовать и нам. Выбив ногою дверь, Волошин выскочил наружу и убедившись, что остался незамеченным, махнул нам рукой. За ним последовала и вся наша группа. Я шел вторым после Сухолиста, за мной - Стрельников, за которым со связанными руками - пленный инженер. Шествие замыкали двое бойцов Волошина, прикрывавших наш отход. Для маскировки Сухолист успел стащить с немца его белый халат и набросить его на выставленные вперед руки пленного.

Трехмоторный "Юнкерс-52" мы заметили сразу. Он стоял особняком и действительно выделялся на фоне узких силуэтов немецких истребителей. "Тетушка Ю", как называли эту машину пилоты Люфтваффе, блестел на утреннем солнце серебром своей дюралевой обшивки как начищенный пятак. Возле него возились две фигуры в синих комбинезонах, сворачивая шланг в сторону стоявшего рядом бензозаправщика. Третья фигура в кожаной куртке и шлемофоне в руке стояла к нам спиной, опершись на крыло самолета. А вот четвертый немец возник откуда-то справа. Здоровенный эсэсовец, очевидно он был часовым, не растерялся от вида немецких мундиров и не раздумывая вскинул свой пистолет-пулемет. Однако выстрел Волошина свалил часового, не дав ему нажать на спуск. Но на этом наше везенье закончилось. Техники юркнули за фюзеляж "Юнкерса", а повернувшийся к нам летчик выхватил из кобуры свой "парабеллум".  Это не представляло большой опасности, так как один из сопровождавших нас бойцов срезал пилота короткой очередью. Но вот ответный огонь из открытой двери самолета пришелся Волошину прямо в грудь. Разведчик рухнул как подкошенный. Вторая очередь хлестнула в плечо Сухолиста, успевшего, однако слегка уклониться от убийственного града пуль. Третьей очереди фашист дать не успел. Сдвоенная очередь двух " эмпэшек" заставила его замолчать. Но к самолету уже бежали другие немцы, привлеченные стрельбой. Ободренный надеждой на спасение инженер, упал на землю, стараясь отползти подальше от смертоносного огня. Мы со Смирновым схватили его под руки и поволокли к самолету. На бегу нас обогнал Стрельников, намеревавшийся заскочить в открытую дверь фюзеляжа первым. Но немцы открыли огонь издали, намереваясь заставить нас залечь.

И тут я услышал громкую команду лейтенанта Сухолиста: Свечников, Самохин - ко мне! Прикрываем отход! Обернувшись на миг, я увидел, как они втроем залегли, открыв огонь по преследователям. Не поворачивая головы лейтенант крикнул, обращаясь уже ко мне:
- Полуянов, улетайте! Быстрее! Мы прикроем!
Последнее, что я увидел была его повисшая плетью левая рука и перекошенное от злости бледное лицо. Правая рука лейтенанта сжимала рукоятку трофейного "вальтера". Лейтенант госбезопасности Сергей Сухолист и два оставшиеся с ним разведчика выполнил свой долг до конца! Вечная им память!

Как в тумане я помню дальнейшее. Вчетвером мы заскочили в самолет. Стрельников сразу же бросился к кабине пилотов, а Смирнов, отбросив тело убитого летчика вглубь салона, захлопнул дверь. Я же держал за шиворот совсем ошалевшего от страха Рунге, словно боясь, что тот броситься бежать. Впрочем о побеге немец уже не думал. Прижавшись к стенке салона, он лишь повторял как заведенный:
- Nicht schießen! Bitte nicht schießen! (Не стреляйте! Прошу вас, не стреляйте!)
Чтобы успокоить его я сказал:
- Успокойтесь! Вас никто не собирается убивать, если Вы сами не сделаете какую-нибудь глупость. А теперь замолчите и сидите смирно!
Немец затих, не переставая однако всхлипывать, словно обиженный ребенок. Из кабины летчиков донеслась какая-то возня и спустя полминуты на пороге появился капитан Смирнов, державший за шиворот второго пилота. Он оказался маленьким полноватым человечком, испуганно глядевшего на рослого капитана снизу вверх.
- За дверью спрятался! - радостно крикнул Смирнов, наскоро обыскивая пленника.
- К штурвалу его! - велел я и обратившись к пилоту сказал по-немецки:
- Поднимете самолет в воздух - будете жить!
Немец молча сел в кресло, щелкнул какими-то тумблерами. Место второго пилота занял Стрельников.
- Быстрее! - крикнул Смирнов, выглядывая во вновь открытую им дверь.
Выстрелы смолкли. Очевидно наши ребята погибли, а фашисты хотят захватить нас живыми, полагая, что самолет нам не поднять. Если они выкатят на взлетную полосу какую-нибудь машину - тот же бензовоз, например - мы пропали!

Но тут моторы "Юнкерса" чихнули, раздался нарастающий гул и самолет задрожав всем корпусом двинулся на взлет. Осознав свою ошибку, немцы открыли беспорядочную стрельбу. Несколько пуль пробил обшивку кабины, но к счастью, не задев никого из нас. Тем временем, "Юнкерс", надрывно ревя моторами, пробежал свои 340 метров разбега и, оторвавшись от земли, стал быстро набирать высоту.

- Летим! Честное слово: летим! - радостно закричал Смирнов, дружески хлопнув меня по плечу.
- Узнай у немецкого летчика как там с топливом и есть ли у него полетная карта - крикнул ему в ответ я.
Смирнов кивнул и скрылся в проеме двери кабины пилотов. Я почувствовал неимоверную тяжесть во всем теле, будто на меня навесили "блины" от штанги. Придерживаясь руками за спинки сидений, я буквально свалился в одно из них и расстегнул ворот своего мундира. Как из глубокого колодца до меня донесся голос капитана:
- Бензина хватит, карта есть, теперь главное, чтобы "мессеры" нас не достали.
Чертыхаясь, он полез в открытую верхнюю турель с пулеметом.
Точно! Как я мог забыть про немецкие истребители! Если хоть один из них взлетит, он легко достанет тихоходный "Юнкерс".

Однако удача опять была на нашей стороне! То ли разрывы партизанских мин повредили другие полосы, то ли еще по какой причине, но нас не преследовали. Стрельников набрал максимальную высоту. Взглянув в боковой иллюминатор, я увидел, проплывающий под нами, зеленый ковер белорусских лесов, перемежавшийся с голубыми чашами озер. Мы летели к своим!

 

Нравится
14:25
240
© Барсуковский Олег Леонидович
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение