Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ продолжение

СТАНЦИОННЫЙ  СМОТРИТЕЛЬ продолжение

   

посвящается Natali V. @NvZlaya

      Кто из нас не по­чи­та­ет се­бя вла­сти­те­лем те­ла и са­мой ду­ши жен­ской, слиш­ком уж особ­ли­во при­няв к серд­цу сло­ва из Свя­то­го Пи­са­ния, в ко­то­рых Гос­подь от­да­ет же­ну под власть му­жа. По­то­му имен­но так на­зы­вае­мые под­каб­луч­ни­ки по­чи­та­ют­ся у нас су­ще­ст­ва­ми ущерб­ны­ми, при­ни­жен­ны­ми и чуть ли не пре­зрен­ны­ми, дос­той­ные, раз­ве что, на­смеш­ки или жа­ло­сти. Же­на в та­ком до­ме пре­дос­тав­ле­на се­бе, чув­ст­ву­ет пол­ную для се­бя сво­бо­ду. По­зво­ля­ет се­бе вый­ти в свет или поя­вит­ся в те­ат­ре в при­сут­ст­вии ка­ко­го-ни­будь мо­ло­до­го ще­го­ля, ко­то­рый крас­но­ре­чи­во пред­став­ля­ет­ся ку­зе­ном. Бед­ный же муж в это вре­мя при­ну­ж­ден в дождь, и в сля­коть вы­бе­гать на ули­цу; в бу­рю в кре­щен­ские мо­ро­зы при­слу­ши­вать­ся к за­вы­ва­нию вет­ра в тщет­ной на­де­ж­де рас­слы­шать звук ко­ло­коль­чи­ка, ко­то­рый воз­вес­тит о воз­вра­ще­нии его дра­жай­шей суп­ру­ги. Она же по воз­вра­ще­нии про­из­не­сет ка­кую-ли­бо глу­пость, как-то: «Ты еще не ло­жил­ся, ду­раш­ка!» – чмок­нет, слад­ко зев­нет, че­му-то за­га­доч­но улыб­нет­ся и уй­дет к се­бе в спаль­ню, ос­та­вив му­жа в крес­ле в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти.

    В 1822 го­ду, в мае ме­ся­це, слу­чи­лось мне быть в СПб. Там я был при­нят в до­ме кн. Гагарина. Об­ще­ст­во у князя было сплошь изы­скан­ное. Княги­ня дер­жа­ла му­зы­каль­но-ли­те­ра­тур­ный са­лон, и там бы­ва­ло мно­же­ст­во мо­ло­де­жи. Бы­ва­ли сре­ди них и во­ен­ные чи­ны, хо­тя они и пред­по­чи­та­ли вся­че­ским изы­скан­ным раз­го­во­рам роб­бер в вист, однако в приеме им не отказывали. Да и княгиню можно понять: в доме три девицы на выданье, старшую княжну уже можно смело записывать в старые девы – так что старая княгиня старалась вовсю, чтобы привлечь в дом молодых людей из приличных фамилий.

    Там-то, за ломберным столом я и познакомился с ротмистром Минским. Не буду говорить вам, что сердце мое ёкнуло, как только я услышал фамилию бравого молодцеватого гусара. Не показав, однако, никоим образом, что мне известен его секрет, я с невозмутимым видом раскинул карты. Мне выпало играть с поручиком Оболенским, а ротмистр расположился от меня по левую руку. Поручик тут же выдал нам последнюю сплетню, которая, по его мнению, соответствовала обстановке. Будто бы какой-то немец под угрозой пистолета вынудил старую графиню Голицыну раскрыть секрет трёх карт, доставшейся ей еще от знаменитого Сен-Жермена. Секрет прощелыгой был получен, и, будто бы, два раза он даже сорвал банк, но на третий раз обремизился, так как вместо туза выложил даму пик. Во все время этого повествования я искоса наблюдал ротмистра, который, казалось, светился от счастья и невысказанной тайны, и которому не терпелось поделиться ею с окружающими.

    Господа, – заговорил ротмистр, как только улеглось впечатление от рассказа поручика, – вам известно что-либо об Амуре и его стрелах.

    Так как вопрос был риторический, мы вежливо промолчали, а ротмистр продолжал:

– Так вот, до недавнего времени, я относился к этой фигуре речи примерно так же, как вы, господа, с пренебрежением. Ну, так вот, недавно мне пришлось по делам службы отправиться в ***скую губернию. Заехал я на станцию, а дело было в декабре-месяце. Настроение, сами понимаете, господа, препаршивое, а тут еще смотритель, скотина, мне сообщает, что, мол, коней на станции нет и надобно обождать. А сколько придется ждать на этой вшивой станции, Бог весть. Вот тут-то я и взъярился, верите ли, господа, сам себя потерял.

    После этих слов ротмистр замолчал, сосредоточившись на раздаче карт. Я осмотрел наших слушателей и понял, что они чрезвычайно заинтригованы. Еще бы, начать со стрел Амура, а тут какая-то станция, какой-то смотритель. Но я то знал, что ротмистр подыскивает слова, чтобы как-то, по возможности, более эффективней представить появление Дуни.

    В общем, – продолжил он, – ОНА вышла из-за занавески… ОНА вышла – и всё! Не знаю, как это называется, быть может, и стрела Амура. Древние, видимо, знали в этом толк. Пусть будет стрела… но с этого момента, с того момента, что появилась Дуня, я понял, что вся моя жизнь до того была предназначена именно для этой встречи. Господа, надо знать, я человек достаточно скептически настроенный и все эти поэтические вздохи никогда меня не трогали, но сейчас, господа, сейчас, когда Дуня вошла в мою жизнь… да взять хотя бы этого, как его?.. из молодых?.. Пушкина!

Мне долго счастье чуждо было.

Мне ново наслаждаться им,

И, тайной грустию томим,

Боюсь: неверно всё, что мило.

    Тут ротмистр опять замолчал и, как казалось, весьма загадочно. А я понял вдруг, что его гнетет какая-то иная, неведомая мне тайна. Впрочем, впечатление это было мимолетно. Г-н Минский как бы согнал с чела своего мимолетное наваждение и опять засиял.

    Вот так, господа! Я теперь вполне убежден: Амур и посейчас посылает свои стрелы в сердца беспечных юношей и девиц.

– Позвольте, ротмистр, а что же сталось с этой девицей? С Дуней, кажется? – заинтересовался мой vis-à-vis, партикулярный советник, человек уже в годах, но, как видно, еще достаточно живой. При этом, когда он произносил: «Дуня», – еле заметная ухмылка тронула уголки его губ. К счастью для него, надо сказать, не замеченная ротмистром.

– А я её похитил, – ответил ротмистр таким обыденным тоном, как будто речь шла о чем-то несущественном, не имеющим значения.

– Когда я её увидел, меня как бы парализовало, я не мог ни пошевелиться, ни сдвинуться с места. Но тут зазвучал колокольчик, я понял, что лошадей сейчас подадут и мне придется уезжать. Тут меня бросило в жар, я покачнулся, а Дуня бросилась, чтобы меня поддержать. Я опустился на лавку и понял, что без нее отсюда никуда не уеду. Мне пришлось разыграть из себя больного. Лекарь, за которым послали на следующий день, к счастью, оказался немцем. Я объяснил ему по-немецки, что мне необходимо остаться здесь на несколько дней, эта немецкая бестия сразу же все поняла, особенно, когда он увидел Дуню, и затребовал аж, двадцать пять рублей за визит. Я, конечно же, не торговался. Пока я «болел» Дуня за мной ухаживала, и я часто просил пить, чтобы только она была рядом. Чтобы видеть ее, чтобы дышать ею… А когда я собирался уезжать, предложил Дуне довезти ее до церкви. Она стала отказываться, но тут вмешался ее отец, он сказал: «Чего ж ты боишься, – мол, – ведь его высокоблагородие не волк, небось, не съест…» – так она села ко мне в бричку, так мы и уехали.

– А что же отец? – спросил я, затаив дыхание и пытаясь скрыть волнение.

– А что отец? Правда, он каким-то образом разыскал меня, старый хрыч, уже здесь, в Петербурге. Кинулся в ноги, просил вернуть ему дочь. Я всучил ему денег сколько-то и выставил за дверь.

– Но позвольте, отец, все-таки. Он же тоже должен испытывать какие-то – отцовские – чувства. Как же Вы, милостивый государь, начихали на них? Позвольте спросить.    – В свой вопрос я попытался привнести некоторую иронию, чтобы скрыть все своё возмущение.

– Какие чувства?! Ведь это мужлан! Какие у него могут быть чувства? Да и… что он мог дать Дуняше, угробить ее на своей станции? Да и как я мог «вернуть» Дуняшу, это, что же игрушка, кукла? Ей со мной хорошо, а я без нее и жизни не мыслю. А отец? Что ж, он – отец! – Ротмистр опять замолчал и погрузился в свои думы, рассеянно тасуя колоду.

    Тут я заметил, что роббер сыгран, расплатился и, извинившись, откланялся. Перед моими глазами стоял старый милый и очень несчастный человек – станционный смотритель, – и я не мог сидеть за одним столом с человеком, который привнес несчастье моему доброму мимолетному знакомому.

    А сколько-то лет спустя, это было уже значительно после событий в Петербурге[1], я проезжал по просторам нашей матушки-Руси, пришлось мне завернуть к местному помещику, отремонтировать свою бричку. Каково же было мое удивление, когда мне навстречу спустился ротмистр Минский. Я вскрикнул и кинулся к нему. Удивление ротмистра также не имело границ. Он пригласил меня в дом и велел девке накрывать стол. После нескольких рюмок наливки (наливка отменная, кстати) я не удержался и рассказал моему гостеприимцу, что был знаком и с Авдотьей Самсоновной, и с ее отцом. Радости г-на Минского не было предела. Ротмистр распорядился насчет бутылки коньяку и поведал мне свою историю.

    В общем-то, она не представляла из себя, чего-то из ряда вон выходящего. Прожив не более трех лет с ротмистром Авдотья Самсоновна, уехала с князем Р. Синод разрешение на развод не дал (ротмистр жене своей развод давал), и поэтому им пришлось уехать за границу. Сейчас они где-то в Италии или в Швейцарии. Но, Боже мой, с какой любовью, с какой нежностью он говорил о своей жене. Ротмистр рассказал, что сразу же после венчания он ушел в отставку и вывел Авдотью Самсоновну в свет, и там она произвела фурор. Ротмистр буквально сдувал с нее пылинки, позволял ей все и немедленно бросался исполнять малейший из ее капризов. По словам ротмистра, со стороны это могло выглядеть довольно комично (видимо, он много передумал с тех пор, как супруга его покинула), но ему было на все и на вся наплевать.

– Знаете ли Вы уважаемый N, – обратился ко мне ротмистр, –  какое это счастье – быть в услужении у любимого существа. Это величайшее из всех видов счастья! И я был удостоен им в течение трех лет. За одно это я навечно останусь благодарен Дуняше. Да, со стороны, быть может, да не «быть может», а наверное я выглядел классическим обманутым мужем и подкаблучником. До меня даже доходили какие-то смутные слухи. Я бесился, я выходил из себя, но как только ОНА появлялась – всё. Лишь бы только видеть ее, лишь бы только дышать ею. Это уже потом я понял, что сам, своими руками погубил свою любовь. Да, я ее погубил сам тем, что слишком сильно любил. Вот Вам и парадокс, милостивый государь. В конце концов, Авдотью Самсоновну стало слишком уж тяготить мое внимание, видимо, она чувствовала, что не может мне ответить тем, что я ей давал. Потому она и уехала от меня… но, я слышал, с князем она не очень-то и счастлива: он играет в рулетку… ну да Бог им судья. Как там у Пушкина: «Я Вас любил так искренно, так нежно, Как дай Вам Бог любимой быть другим!» – ротмистр замолк, рассматривая содержимое своей рюмки, и мне показалось, что по его щеке стекает слеза. Тут в столовую вбежала девочка лет семи и с криком: «Па! Они меня пугают…» кинулась в объятия отца. Ротмистр улыбнулся, смахнул украдкой слезу и поцеловал ее в темечко. Успокоив дочку и подождав, пока она уйдет. Ротмистр с неожиданной, как мне показалось, злостью процедил: –  Так Вы знаете, как я познакомился с Авдотьей Самсоновной? Так вот, если какой-нибудь прохвост задумает увезти мою Сонюшку, я разорву его этими вот руками!

    И с этими словами он потряс возле меня своими, надо признать, внушительными кулаками. Я понял, что ротмистр уже опьянел, поспешил откланяться и удалился в отведенную мне комнату.

    Покинул я ротмистра рано утром, проводить он меня не вышел. Покидая ротмистра, я понял, что Бог есть и не позавидовал тому прохвосту, который захочет увезти Сонюшку.

 

[1] Декабрьское восстание

Нравится
00:57
153
© Баляба
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение