Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

ШУРОЧКА

ШУРОЧКА

                                          1 глава

 

                    Шёл 1935 год. Тяжёлое было время, страшное…

Шурочка сидела на лавочке возле их маленького и старенького домика, построенного ещё дедом лет пятьдесят назад. Солнышко пригревало, что хотелось бесконечно нежиться в его ласковых лучах. Она прислонилась спиной к тёплым брёвнам, прищурила свои любознательные глазки и стала наблюдать за плывущими облаками по голубому, как море, небу. Они напоминали ей каких- то овец, выгнанных попастись на бескрайний луг. Такими огромными и мохнатыми они ей казались.  Не мешало бы уже и постричь, как это залихватски делал отец с овцой Машкой, когда та покрывалась густой, свисающей по бокам и закрывающей глаза, шерстью, подумала Шурочка. А в следующую минуту эти ворохи шерсти уже превращались в пушистых зайчиков. Она так любила искать в очертаниях облаков подобие каких-то животных, птичек, рыбок. А в следующий момент Шурочке казалось, что это какие- то паруса, раздувающиеся на ветру. И её фантазиям тогда не было предела. Вот бы поплыть под этими парусами в неведомые края… Интересно, как там люди живут? Что они едят, какую одежду носят, какие у них дома? У них, наверное, жизнь совсем другая, радостная, богатая, не такая бедная, как у нас, думала Шурочка, прищуривая глаза от солнца. Она была такой любознательной девчушкой, что её фантазии не имели конца и края. Интересно, откуда плывут облака и куда, и вообще, как они появляются, думала Шурочка. Она ничего не знала об астрономии. Да и откуда было ей знать? Она ведь ещё только четвёртый класс закончила. Может быть, потом, она и узнает, как устроена вселенная, какие планеты есть, как они называются. А сейчас она пребывала в таком блаженном состоянии, что ей вовсе не хотелось заморачивать голову какими-то там мудрёными науками. Просто было интересно, вот и всё.

В то далёкое довоенное время многие люди были безграмотными, особенно старики. Беднота была повсеместно. Простые люди жили почти в нищете. Хорошо, если ребёнок мог закончить хотя бы начальную школу, научиться читать и писать. А ведь многие семьи были настолько бедными, что не могли даже отправить детей в начальную школу. Только богатые могли дать своим детям достойное образование. А что уж говорить о бедных?! Куда там…Их удел был нелёгок – гни спину с утра до вечера. На их изнуряющем труде богатые и наживались.

Шурка сидела, как заворожённая, созерцая великолепие неба. Намечтавшись о далёких странах, её взор устремился в сторону луга, раскинувшегося между лесом и озером. Луг был полон той непередаваемой красоты и благоухания, которое наполняет всю округу в конце мая. Ей хотелось сидеть неподвижно и не спугнуть блаженство, которое окутывало её с головы до ног. Сердце радовалось этому возвышенному и какому-то неземному состоянию. А пение жаворонка в бескрайнем небе, напоминавшее ей журчание ручейка за околицей, добавляло ещё больше блаженства. Она обожала такие минуты уединения, когда можно было всласть помечтать, и никуда не надо было торопиться…

                     Они жили в небольшой деревушке, с очень своеобразным названием — Аделино. Почему так называлось? Кто знает…Но дедушка Шурки рассказывал, что эту деревушку когда-то давно, ещё до революции 1917 года, подарил богатый помещик своей дочери, которую звали Аделина. Вот, значит, и назвали поселение в честь дочери помещика. Она и владела всей деревней, люди тоже принадлежали ей. Так вот, их деревушка располагалась в настолько живописном месте, что казалось, будто это какой-то райский уголочек. В метрах пятистах от деревни протекала река Западная Двина. Очень красивая и живописная река. Берега сплошь поросши лозняком и тростником. В некоторых местах берега достаточно высокие. Чаще всего там росли сосны, реже – берёзы и ольха. Можно было уютно примоститься на возвышенности и с упоением наблюдать за великолепием пейзажа. А пейзаж был, действительно, красив, как в сказке. В ясные дни река сверкала на солнце, переливалась цветами радуги. А как она пленит взор своими замысловатыми изгибами. Словно извилистая ленточка вьётся. В безветренную и ясную погоду можно увидеть в отражении воды кустарники, камыши, деревья, облака с их сказочным очертанием. И тогда, глядя на гладь воды, не понимаешь, где вода, а где небо. Всё сливается в единый чарующий вид, словно в зеркале отражается это великолепие…

На противоположном берегу реки тоже жили люди в небольшом селе под названием Черчицы. Как же замечательно придумали люди: селиться недалеко друг от друга. Тихими летними вечерами можно было услышать пение даже в соседней деревне, как играли на гармошке. Далеко разносились эти, чарующие слух, звуки, и становилось тепло и радостно на душе. Недалеко от деревушки, вдоль реки раскинулся огромный хвойный лес вперемежку с лиственными деревьями. Лес простирался на десять километров, до Уллы, их райцентра. Между лесом и их деревушкой был неописуемой красоты луг, поросший высокой травой и кустарниками. Кое-где росли дубы, берёзы, ивы и ольха. Летом луг благоухал запахами пьянящего разнотравья. А чуть поодаль, на противоположной стороне луга, приютилась возле леса ещё одна деревенька, Бодялино. А за ней ещё деревня, Усвея, расположившаяся на берегу небольшого живописного озера. А вдоль этих деревушек по лугу протекала маленькая речушка, соединяющая озеро с Западной Двиной.  Возле их деревни с противоположной стороны был ещё небольшой бор. В бору летом было много всяких ягод, грибов. А какие запахи витали в воздухе, когда созревала земляника! Земляничные поляны наполнялись волшебным ароматом, который манил путника к себе издалека. Как же всё гармонично и живописно было расположено, будто на какой-то удивительной картине художника! Куда ни кинь взор, везде великолепие чарующего пейзажа!..

                    Вчера прозвенел последний звонок. Шурочка закончила начальную школу. Как же хорошо! Не надо завтра подниматься рано утром в школу! Школа, в которую она ходила, была в другой деревне, в двух километрах от их села, в Усвице. И в любую погоду, хочешь-не хочешь, а надо было идти. И в дождь, и в снег, и в мороз, и в метель… А как же страшно было ходить в школу зимой, особенно в феврале, когда начинались волчьи свадьбы, как говорили старики. Страшно было, до ужаса! Детвора собиралась группой по несколько человек. В этом году за старшего был Яшка. Он был одинакового возраста с Шуркой, и они учились в одном классе. Яшка был отважным мальчуганом, не трусом, как некоторые пацаны в селе. Вот Яшка и шёл впереди с зажжённым факелом, чтобы пугать волков, если вдруг они где-то притаились в кустах.  А группу детей замыкала Шурочка, тоже с факелом. Она была храброй девочкой и не боялась идти последней. Она же с факелом! Чего бояться? Не раз слышали они шорохи в кустарниках, треск мёрзлых веток. Да и завывания приходилось часто слышать. Иногда они даже видели в кустах горящие глаза волка. Шли в школу рано утром, в это время зимой ещё темно. И тогда Яшка поднимал факел повыше, размахивал им над головой, а все дети по его команде начинали выкрикивать слова…Это были даже не слова, а какие- то устрашающие звуки…

— Гату! Гату! Гату!

В их местности такие выкрики обозначали отпугивание. И дети, всё сильнее дрожа от страха, кричали своими писклявыми голосочками, надеясь, что волк всё-таки не нападёт на них… А Яшка, рьяно размахивая факелом, как самый главный в колонне детей, командным голосом выкрикивал:

 —За мной, ребята, не трусь! Не отставать!

Он мечтал выучиться, стать военным. Все знали о его мечте и верили, что он добьётся своего, настолько сильна была его мечта и стремление стать военным, во что бы то ни стало. Дети, которые были поменьше, доверяли Яшке, как командиру. Они ведь часто играли в войну, и Яшка всегда был у них командиром. Вот и сейчас они шли за ним, как в бой. В такие минуты Шурку охватывал ужас, сердце бешено колотилось, но голос при этом становился ещё сильнее, отчаяннее. Она представляла, что идёт в бой, на битву с врагом. И её маленькие ручки ещё выше поднимали факел. Она отважно размахивала им, будто саблей. Так и шли эти маленькие дети, подгоняемые страхом, за знаниями в школу. Можно было только позавидовать их выдержке и какой-то невероятной храбрости!

Шурка не очень любила ходить в школу...во всех отношениях. Чтение и письмо она обожала. Буковки у неё получались ровненькие, кругленькие. Загляденье! Учительница всегда ставила её в пример другим детям. Тогда Шурку охватывала гордость, и она смотрела по сторонам своими, полными гордости, глазками. Пусть завидуют те, у кого не получается. А вот математика ей совсем не нравилась. Не давался ей этот предмет — и всё тут. С задачками никак не могла разобраться, а то в примерах что-то напутает, не сходится ответ—и всё. Шурка не любила, когда её стыдят. Тогда щёки покрывал густой румянец, а глаза опускались, и она растерянно смотрела в тетрадку, пытаясь что-то всё-таки сделать. Она старалась быть первой во всём, а вот с математикой— просто беда! Ну почему она ей не даётся? Шурку это очень злило, но она ничего с этим не могла поделать…

                    Так и сидела бы Шурочка ещё неизвестно сколько, но её полёты фантазии, перемешивающиеся с реальной действительностью, нарушил скрип открывающейся двери, и она услышала добрый голос мамы:

— Ой, Шурочка, какая же ты у нас мечтательница. Опять витаешь в облаках, — закрывая дверь, сказала мама и присела рядышком.

—Как же хорошо, Шурочка, уже и начальную школу закончила. Совсем ты у нас большая стала. Даже не верится, что тебе уже двенадцать лет. Как быстро время летит, — глядя вдаль, сказала мама.

 — Ой, как быстро! Надо тебе дальше учиться, обязательно, – погладила по голове Шурочку мама и нежно обняла.

 —Ничего, мы с папой подумаем. Тяжеловато будет, но уж как-нибудь, ты только учись, доченька.                                           

Она так любила свою Шурочку! Именно так нежно и ласково называли её в семье, а потом и все в деревне стали её называть Шурочкой. Может, от того, что она была маленького роста, нежная и добрая девочка, всегда со всеми здоровалась, была аккуратненькой и причёсанной. Как ангелочек. Хоть и бедненькие ситцевые платьица на ней были, но всегда чистенькие. Её мама была очень аккуратной. У многих в деревне как-то по-другому было. Безалаберно в доме, беспорядок на скотном дворе. А у Ирины (так звали маму Шурочки) всегда всё было на своём месте. Утварь, хоть и бедненькая, но всегда почищена. Одежда простая, домотканая, но тоже всегда чистенькая, заштопанная. Как и должно быть у настоящей хозяйки. Вот и Шурочку свою она воспитывала в чистоте и опрятности, в почтительном отношении к старшим, уважении к соседям.

                    Ирина была безграмотной женщиной, но манерами обладала аристократическими. И не удивительно, ведь когда-то она служила горничной у барыни в Витебске. Ирина была высокого роста, с голубыми глазами и белокурыми волосами, чистенькая, аккуратненькая, хотя и в простом ситцевом платьице. Кроткий взгляд и  покорил барыню своей непосредственностью и добротой, когда та выбирала себе горничную из десятка, представленных ей на выбор, девушек. Барыня заметила в Ирине какое-то врождённое благородство и статность. Прислуживая госпоже, Ирина обучилась манерам, которые были приняты в обществе господ. Научилась даже говорить по-русски. В деревне ведь как говорили? По- простому, на каком-то смешанном языке (русский с белорусским). Одним словом— на диалекте. Ирина не только должна была прислуживать барыне дома, но и сопровождать в гости, на прогулке по городу, в парке, где гуляли, красиво и богато одетые, господа. Она даже разнашивала новые туфли своей барыни, чтобы те были ей впору. Вот даже как было! Барыня её очень любила и доверяла во всём. Больше всего ей нравилась аккуратность Ирины.  По праздникам всегда что-то дарила Ирине: то новое ситцевое платьице купит, то цветастый платочек на плечи набросит. Отдавала свои поношенные, но ещё совсем добротные, платья, обувь. Ирина гордилась тем, что в ней видели не сельскую простушку, а, достойно державшуюся в обществе господ, девушку, с хорошими манерами и привлекательной внешностью. Она радовалась, что судьба так благосклонно к ней отнеслась. Вырвавшись из нищеты, в которой жила её семья, она была счастлива ещё и тем, что зарабатывала, какие-никакие, деньги и могла помогать своей семье. Ведь семья жила в страшной нужде. Ирина привозила домой зерно, муку, вещи, отданные господами. За хорошую работу ей платили. Пусть это было немного, но это же были деньги, а за них можно было что-то купить для своей семьи. Немного, правда, но и это было большой радостью и подмогой. Так и поддерживала Ирина семью, в которой она осталась старшей из семерых детей. Был, правда, брат, старше её, но в восемнадцать лет умер от какой- то неизлечимой болезни. Вот и легли на Иринку все тяготы нелёгкой жизни. Ей не пришлось учиться в школе. Семья была настолько бедной, что даже не в чем было отправить детей в школу. Одним словом, перебивались как- то…

                    Хорошо, что в Витебске жил дядя Матвей, который когда-то жил в соседней деревне и впоследствии переехал в Витебск. Отец Ирины частенько подрабатывал у Матвея. Он был из семьи середняков. Хозяйство у них было хорошее: большой, добротный дом, две коровы, два коня, свиньи, овцы, гуси, куры. Работы всегда было много. Рубахи от пота не просыхали. Матвей даже звал бедняков к себе на помощь, и всегда рассчитывался продуктами. Многие в то голодное время работали у более состоятельных хозяев…надо же было как-то выживать, кормить свои семьи.

Дядя Матвей приезжал в деревню к своему двоюродному брату Захару, чаще всего летом. Сходят, бывало, на кладбище, где были похоронены родичи, помянут усопших, о жизни поговорят. Вот он-то, дядя Матвей, и посоветовал маме Ирины отправить дочку в Витебск. Он видел, какая красивая и статная Иринка была! Мама Ирины очень боялась отпускать дочку так далеко, но нужда была такая нестерпимая, что, в конце концов, согласилась. Дядя Матвей отвёз Ирину в Витебск…и не напрасно!                                             

Ирина опять нежно глянула на свою Шурочку и с досадой в голосе сказала:

   — Самой не пришлось выучиться, а так хотелось…так, может, хоть ты, дочушка, выучишься, ну, вот хотя бы на медсестру… А что? В беленьком халатике будешь ходить, в тепле работать. Не так, как мы спину гнём в поле от рассвета до заката, руки покрыты мозолями, потрескались от тяжёлой работы, а по ночам всё тело гудит от боли и усталости—уснуть невозможно.

— Ах ты, Боже мой, —тяжело вздохнула мама и ласково обняла свою Шурочку.

— Какая же ты у меня миленькая!

 Шурочка тоже с нежностью обняла маму, поцеловала в щёку и с полной уверенностью сказала:

— Нет, мамочка, в пятый класс я не пойду.

—А что так? – удивлённо взглянула на неё мама.

— Не пойду, и всё. У меня голова болит от этой учёбы, не даётся мне наука. Другое дело вон у Яшки…всё запоминает с первого раза, и в уме большие цифры может быстро сосчитать, а мне одни мучения, — как отрезала, сказала Шурочка.

—Да и десять километров через лес, шутка ли?  Страшно даже сказать, как далеко. Я не выдержу такого, мамочка, — подняла Шурочка свои умоляющие глазки.

— Что ты, миленькая, куда там… пешком… мы договоримся с Евсеехой в Улле, она сдаёт угол. Папа уже с ней разговаривал, когда на прошлой неделе ходил в райцентр за солью. Она с радостью тебя возьмёт. Своих-то детей у неё нет. А с тобой ей веселее будет. Много она не возьмёт. Вот и будешь там жить и учиться, а на каникулах папа будет забирать тебя домой, — обняв покрепче Шурочку сказала мама.

— Ты только учись, дочушка, а деньги за жильё как-нибудь да наскребём, — с мольбой в голосе промолвила мама.

Шурочка, поёрзав на скамеечке, серьёзно, как взрослая, ответила:

— Нет, мамочка, а как ты будешь одна управляться? У тебя всегда столько работы, что делать — не переделать… Вон и дедушка совсем немощным стал…и за ним надо присматривать. Столько забот! Тебе ведь нелегко приходится, а я уже не маленькая…всё вижу и всё понимаю. Я буду помогать тебе по дому, по хозяйству. Могу даже вместе с тобой в поле на работу ходить, зарабатывать трудодни, — глядя куда- то вдаль, убедительно проговорила Шурочка.

Мама ещё нежнее прижала к себе дочку, погладила её густые, сплетённые в тугую косу, волосы, и горячие слёзы покатились по её впалым щекам, капая на старенькую пошарпанную юбку.

—Ах ты, моя сердобольная, — всхлипнула мама, вытерев слёзы краешком косынки, с трудом поднялась и пошла в огород. Шурочка поспешила вслед за ней…

                                           

                                             2 глава

                     

                          В пятый класс Шурочка не пошла. Школа находилась за десять вёрст от деревушки, в райцентре, в Улле. До неё нужно было идти пешком десять километров через большой лес. А в лесу всякое зверьё водилось: дикие кабаны, волки, рыси, лоси, медведи. В этот лес они с мамой ходили летом по грибы да по ягоды. Каких только ягод там не было! На болотах собирали голубику и клюкву. На просеках было много черники, малины, ежевики и земляники. Какое-никакое – а всё- таки подспорье для пропитания. Летом наедались вдоволь. Заготавливали на зиму: сушили в основном. Зимой заваривали чай из высушенных ягод. Ароматный был чай, душистый. Чарующий ягодный аромат распространялся по всему дому…

Конечно, пешком ходить в такую даль…и речи не было. А платить за съёмный угол, по их меркам, надо было немало. Жили ведь очень бедно. А у кого тогда жизнь была сладкая? Но родители сделали бы всё для дочери, лишь бы только она училась…так им хотелось, чтобы она выучилась. Но Шурочка решила…сама… зачем ей эта дальнейшая учёба? Всё равно ведь профессором не станет. Ей-то и начальная школа давалась с трудом. Все эти сложения и вычитания…научилась писать и считать – вот и хватит…

                          Жизнь шла размеренно, монотонно…своим чередом. Время, особенно для молодых, летело очень быстро. С утра и до вечера было навалом работы в любое время года. Шурка помогала маме справляться с домашними делами. И всякий раз с гордостью говорила:

 —Я ведь не маленькая, я сильная, и всё смогу. И, действительно, она всё успевала…и в поле, и на огороде…всегда наравне с мамой. А как станут картошку полоть, так она быстренько вырвется вперёд, проворно вырывая сорняки. Мама только покрикивает ей вслед:

—Шурочка, не спеши…и не догнать тебя. Уморилась небось, присядь, отдохни…

А та быстрее норовит всё сделать, да так аккуратненько у неё получается, что мама нарадоваться никак не может:

 — Ах ты, труженица моя маленькая! – с теплом в душе говорила мама.

И Шурку не покидала гордость за то, что она не бездельница и может дать фору любому взрослому. Трудолюбие, выдержка, настойчивость и первенство во всём были главными чертами её характера! Да к тому же весёлой была и озорной!

 Ну, а учёба?.. Что учёба? Не всем же быть учёными. Надо и на земле кому- то работать, не раз думала Шурочка.

                          Их было только двое у родителей: Владимир и Александрина…такими красивыми именами нарекли их родители. Володя был старше Шурочки на два года.Через пару лет после рождения дочки мама перенесла тяжёлую операцию. Врачи сказали ей, что она никогда больше не сможет иметь детей…Брат с сестрой были настолько привязаны друг к другу, что и дня не могли прожить, чтобы не поболтать, не пошутить, не поделиться своими секретами, мыслями… Две родные души, безмерно любящие друг друга, понимали, что родители не вечны…как ни печально… И не будет их любимого дедушки… А они ведь его так любят, и дедушка души не чает в них. Придёт время, когда они останутся совсем вдвоём… Но слава Богу, что у Шурки есть, хоть и единственный, но самый дорогой и любимый брат, а у Володьки – его бесценная сестричка Шурочка. Когда она была ещё совсем маленькой и не умела читать, частенько просила брата рассказать на ночь сказку. Володя никогда не отказывал сестре, настолько сильно он её любил! Он подолгу рассказывал своей Шурочке о диковинных странах, всяких чудесах. Володя много читал, учил стихи. Он почти наизусть знал “ Сказку о царе Салтане” А. С. Пушкина. Шурка любила слушать эту сказку больше всего. Володя был замечательным рассказчиком! Он даже сочинял свои сказки, приключенческие рассказы о путешественниках, необитаемых островах, пиратах, богатых принцессах в изумительных платьях…Володя рассказывал их с особенным упоением. Они-то и были самыми захватывающими! Шурочка слушала эти удивительные рассказы с открытым ртом, и бурная детская фантазия уносила её далеко-далеко от родных мест. И как будто она уже не на печи сидит, а мчится в золотой карете во дворец на бал в нарядном платье, красивых туфельках…И когда брат заканчивал рассказывать, Шурочка ещё долго пребывала в возвышенном настроении, как будто и вправду она побывала на балу, повстречала красивого принца, и он даже сделал ей предложение…Глаза Шурочки блестели от захватывающих мыслей, а душа была переполнена тем волнением, которое присуще только юным созданиям….                                                          

                          Детство и взросление пролетают очень быстро, даже не успеваешь заметить. И вот теперь, когда Володька с Шуркой повзрослели, они стали ещё внимательнее и нежнее относиться друг к другу, к родителям, к дедушке. Ведь они стали им надёжной опорой. Володя закончил механизаторские курсы, стал работать на гусеничном тракторе в колхозе. Зарабатывал уже какие-то деньги. Какой молодец Володька, с гордостью и любовью думала Шурка о своём любимом брате. Не бездельник какой-нибудь или, не дай Бог, пьяница. Он ведь тоже не пошёл дальше учиться, хотя был намного способнее меня. Решил, что надо помогать родителям, быть полезным своему колхозу. Молодец! Горжусь им!

 Володя и его лучший друг Васька дали слово друг другу, как только возьмут по возрасту учиться на механизаторов – пойдут сразу, не раздумывая. И обязательно на водителей гусеничного трактора!.. Почему гусеничного? Кто знает… Но то,что гусеничного, так это было замётано! Володя как-то сказал с гордостью и почтительностью:

— Нравится мне этот мощный трактор, его сильные гусеницы, которые цепляются за землю, как щупальцами и с лёгкостью подминают её под себя. Нравятся эти сильные плуги, выворачивающие пласты земли, как глыбы…Какая мощь! Какая силища! А когда придёт повестка в Армию, обязательно попрошусь в танковые войска.

Володя мог долго и взахлёб нахваливать гусеничные тракторы и танки. Его можно было слушать часами.

                          В делах и заботах время пролетало очень быстро. Только вот, кажется, было лето, а уж зимний ветер в трубе поёт свои песни, да мороз трещит по углам избёнки. А что уж о весне и лете говорить? В деревне столько работы в эту пору, что и дня не хватает, чтобы всё переделать. Да-а-а-а-а, время неумолимо быстро летит…Родители… так те вообще работали с раннего утра и до поздней ночи. Володя тоже подолгу задерживался на работе. Он, как и планировал, закончил механизаторские курсы. Работал на гусеничном тракторе. Володя был очень ответственным работником, трудолюбивым. Работа на тракторе требовала большой выдержки и терпения. Он работал много… хотел заработать на сруб. Ему так хотелось построить новый дом!

Как-то вечером опять заговорил на эту тему:

— Наш домик такой маленький и старенький, да и мал он стал для нас, всем приходится ютиться по своим уголочкам. Не годится…совсем не годится! Надо построить новый дом…большой, светлый, добротный, чтобы в нём всем хватило места. До Армии я успею заработать деньги на сруб, а когда вернусь - дострою дом. Всё сделаю, как положено. Ты ведь, батя, меня многому научил по плотницкому делу. Да и сам ты ещё в силе. Вместе достроим…обязательно. Будем жить большой и дружной семьёй. Всем места хватит. Женюсь, конечно, когда прочно стану на ноги, семьёй обзаведусь. Вот и будет продолжение нашего рода. А как же иначе? Правда?

Отец с гордостью посмотрел на сына и, довольно улыбаясь, ответил:

— Хорошая будет жизнь! Не такая, как сейчас…чёрт бы её побрал! Молодец, сынок! Но ты смотри, не надорвись! Совсем ты себя не жалеешь, целыми днями, а то и ночами, работаешь на своём тракторе. Новый дом – это ты хорошо придумал, а здоровье надо бы поберечь, сынок.

— Ничего, папа, я молодой, сильный. Выдержу! А на сруб обязательно заработаю! Слово даю,—сказал Володя и вышел на улицу.

 Вечер выдался тёплый, сгущались сумерки, по лугу расстилался густой туман. Володя сел на скамеечку возле дома и задумался. Появились какие-то тяжёлые и тревожные мысли…может, от усталости после трудного рабочего дня, а может, от неизвестности будущего. Что там в будущем меня ждёт, теребя пальцами рукав своей старенькой клетчатой рубашки, думал Володя. Поработаю ещё лето, успею заработать на сруб. Новый дом построим на пригорке, чуть поодаль от нашего старенького домика. А этот сарайчиком будет. Он мечтал о новом доме, и эти мысли не покидали его ни на минуту. Володя думал о счастливой жизни после Армии, о собственной семье, которая у него обязательно будет. А как же по- другому? Вон как за мной девчонки увиваются, улыбнувшись этой мысли, подумал Володя. На танцах прохода не дают, первыми норовят пригласить, не дожидаясь, пока сам выберу по нраву. Только мне это сейчас ни к чему. Зачем начинать отношения до Армии? Не надо никого будоражить! Надо служить, не задумываясь, ждёт тебя девчонка или уже замуж выскочила.

Не нужны мне такие глупости. В Армию точно этой осенью заберут. И так уже полтора года давали отсрочку из-за увечья отца. Д-а-а-а, вот не повезло бате, так не повезло. Надо же! Из- за какой-то колючки от осота лишиться двух пальцев на руке! Чего только не бывает в этом мире, вздохнув, подумал Володя. И что за болезнь такая…костоед? Но то, что он кости ест, так это и мне, дураку, понятно.

                         У отца Володи отняли два пальца на правой руке, средний и безымянный. Вырывал осот возле дома…голыми руками…обкололся колючками. Вроде бы и вытащил колючки, больно, правда, было. Сильно щипало! Какие- то примочки жена сделала на ночь. А утром на этом месте появился отёк и краснота. К вечеру появилась нестерпимая боль, которая усиливалась даже при малейших движениях руки. Начал бить озноб.

Что делать? Куда ехать? Может, само пройдёт? В деревнях в то время были только знахарки. Была и у них в селе…Манька.

Фёдор сходил к ней. Манька внимательно посмотрела, расспросила, что да как было и уверенно сказала:

— Надо тебя, Фёдор, в райцентр отвезти. Возьмите в колхозе коня и езжайте в больницу…не шути с этим! Опасно это! Сам-то десять километров не вздумай идти, не дойдёшь с такой слабостью.

Фёдор пришёл домой, задумался:

— В райцентр? Может само пройдёт? Иринка примочками выгонит эту заразу, ети её мать!

Фёдору было то лучше, то хуже. Через несколько дней открылся даже свищ, но он надеялся, что всё вычистится и заживёт. Но болезнь не отступала.

Боль уже невозможно было терпеть…повёз Володя отца в райцентр в больницу. Оттуда отправили в областную хирургию, сказали, что осложнение пошло на кости пальцев…там и отняли два пальца…средний и безымянный. У Фёдора остальные пальцы со временем деформировались, и были похожи на переплетённые корни дерева.

Страшно, конечно, мужику-кормильцу лишиться, по сути, рабочей правой руки. И тогда левая рука взяла на себя всю работу, хотя он и был правшой. Доставалось ей, конечно, немало! Правой изувеченной рукой Фёдор мог только что-то поддерживать, а всю работу выполнял одной рукой… левой. Ко всему приспособишься, если жизнь заставит…Так-то!

                          Володя сидел на лавочке, погрузившись в свои мысли, как неожиданно возле калитки появилась Шурка и, увидев брата, звонким голосом запела весёлую частушку:

                                  Голубые, голубые,

                                  Голубые небеса.

                                  Почему не голубые

                                  У милёночка глаза?

— А-а-а-а, Шурочка…Налеталась, стрекоза? — протянув навстречу к сестрёнке свои сильные загорелые руки, сказал Володя. Шурка подбежала к брату, шлёпнулась рядом на скамейку и крепко прижалась к его сильному плечу:

— Натанцевались вдоволь, напелись…как же хорошо, братик! А ты почему не приходил? Галинка тебя ждала, —подмигнув брату, сказала Шурка.

—Устал я, сестрёнка, устал! Как-нибудь в следующий раз, —вздохнул Володя.

Шурка ещё сильнее прижалась к брату и запела своим звонким голосом:

                              Валенки да валенки,

                              Ой, да не подшиты, стареньки.

                              Нельзя валенки носить,

                              Не в чем к миленькой ходить.

                              Валенки, валенки,

                              Эх, не подшиты, стареньки.

Володя подхватил песню, и их голоса слились в единое целое:

                              Ой ты, Коля – Коля-Николай,

                              Сиди дома, не гуляй.

                              Не ходи на тот конец,

                              Ох, не носи девкам колец.

Как восхитительно они пели! Всевышний наградил их звонкими и красивыми голосами. Песня как будто плыла над тихой околицей, уносилась в бескрайнюю высь, завораживая всё вокруг. В ней пелось о жизни под мирным небом над головой. А разве надо ещё что-нибудь? Шурка с Володей всегда пели на танцах возле дома Галины. У неё была балалайка, и она подыгрывала поющим. А Сенька играл на гармошке. После трудного рабочего дня молодёжь собиралась по вечерам возле дома Галины, все веселились, танцевали, пели…хотя и нелёгкой жизнь была, а молодость брала своё. Ах, молодость, молодость! Ты прекрасна, невзирая ни на что! Тебе ещё неведомы мысли о немощи, никчёмности. Тебя не страшат испытания, которые ещё выпадут на твою долю. Это будет там…в будущем…

Они ещё немного посидели на лавочке, поговорили о том о сём и, довольные и счастливые, направились к двери.

                         В доме было темно. Шурка зажгла свечу. По стенам поползли причудливые тени. В углу на топчане зашевелился и закашлялся дед Иван:

— Ну что, пострелята, нагулялись? — прошамкал дед. Он так называл их ещё в детстве. Вот и теперь ему всё кажется, что они маленькие. Где-то там в далёком времени остались его мысли…

Шурка с Володькой переглянулись, засмеялись:

— Спи, дедушка, спи, — сказала заботливо Шурка.

— Да не спится мне, внучата. Нынче что-то сильнее прежнего ноги разболелись, будто их кто-то выкручивает, будь они неладны! Вот напасть гадкая! Видимо уж не отпустит.

— Может, примочки сделать, дедушка? – забеспокоилась Шурочка.

— Что ты, милая! Какие уж тут примочки? Пора уж собираться к своей бабке на погост, — с грустью сказал дед Иван.

— Что-то я тут задержался…

— Что ты такое говоришь, дедушка? — замахала руками Шурка.

— Живи, дедуля, живи! Как же мы тут без тебя?

— А на кой она такая жизнь? Мучения одни! Никакой уже пользы нет от меня…вот только вам хлопоты!

— Ты это, дедушка, брось! — забеспокоился и Володька.

— Что за настроение такое упадническое? Поживёшь ещё, дедушка, поживёшь, — задумчивым голосом сказал Володя.

— Да-да…поживу, —прошамкал дед и замолчал, глядя, как Шурка взяла пяльцы, нитки, иголку и, присев поближе к столику возле дедушкиного топчана, стала вышивать цветы на белом кружочке материи. Шурка обожала это занятие. Она любила создавать свои композиции, подбирать нужные цвета ниток мулине. Как хорошо, что тётя Вера жила в Москве и могла там доставать нитки для вышивания. У них-то в этой глуши не было такой роскоши. Она привозила нитки для Шурочки, когда приезжала летом в гости навестить своих родственников. Она-то и надоумила её на это дело, заметив, как та красиво выводила простым карандашом на листике бумаги витиеватые узоры. У Шурки были большие способности к рисованию.

Может быть, я бы даже художницей стала, если бы не эта голытьба, не раз думала Шурка. Вот бы в Москву поехать? Наверняка бы выучилась на художницу…как пить дать, выучилась бы! Хм, в Москву? А кто меня туда возьмёт? Кому я там нужна? У тёти Веры своих забот полон рот…а тут ещё я… Нет, нельзя мне туда! Как я оставлю маму, папу, дедушку, Володьку? Я же буду там совсем одна…пропаду, думала Шурка, вышивая завиточки на стебельке.

Красиво всё-таки я придумала, отодвинув подальше от себя вышивку, подумала Шурочка. А о своём желании выучиться на художницу я никому не скажу…никому…даже Володьке. Ведь научилась вышивать сама…и хватит. А то вдруг Володька на собранные деньги отправит меня в Москву…и тогда не будет у нас нового дома… А дом важнее, вздохнула Шурка и отложила в сторону пяльцы.

— Слышь, Володя, и папы с мамой ещё нет…где это они так поздно задержались, — глянув в тёмное оконце, сказала с тревогой Шурка.

—Придут скоро, Шурочка, дел много, —тихо сказал Володя, ремонтируя сапог.

А мама зашла к соседке Марусе. Они частенько по вечерам разговаривали о нелёгкой своей жизни, о детях, о болезнях…О болезнях больше всего…Ох, эти проклятые болезни! Всё чаще стали одолевать…и откуда они только берутся? А в райцентр далеко…Вот и пропадай в такой глухомани. А случись что? До города пятьдесят километров…шутка ли сказать. Да и некогда…Работы навалом! Вот и приспособились как-то помогать друг другу…то травку какую-нибудь лечебную заварят, попьют. А то примочки из трав сделают да прикладывают к больным местам. Так и перебивались… горемычные… Жизнь всему научила. Народные рецепты передавались из поколения в поколения. Так и жили с горем в обнимку.

Скрипнула дверь, и в дом вошёл отец. Володька сидел на табуретке в кухоньке и пытался подремонтировать сапог. Маленькие гвоздики не хотели почему-то слушаться, Володя то и дело бурчал:

— Ах, чёрт, опять по пальцу угодил.

 Были бы новые - выбросил бы эти, не жалея, подумал Володя, но не сказал вслух.

— Молодец, сынок, учись ремонтировать обувь, новые не так-то просто купить, дорого стоят. Делай, как я тебя учил, не всё сразу гладко получается, а ты старайся, не сдавайся. Навыки не сразу приходят, терпение и упорство надо иметь, — со знанием дела сказал отец и, окинув добрым взглядом сына, сказал:

— Вырос ты уже сынок. И когда только время пролетело? Шут его знает…

Совсем уже взрослый стал, красавец, с гордостью подумал о сыне Фёдор и по привычке покрутил усы. А усы у Фёдора были залихватские…длинные, густые, пушистые… с проседью, правда, но это придавало его образу ещё большую привлекательность! Он всегда любил подкручивать усы, и от этого они торчали в стороны. Ни у кого в округе таких усов не было…только у Фёдора! Вот и сейчас о чём-то задумался, хихикнул и покрутил усы.

—Ты о чём это, батя? — спросил его Володя, тоже улыбаясь.

— Да так, ни о чём, —погрузившись в раздумья, ответил отец.

Володьке всё-таки удалось подбить подошву сапога…в них ещё много придётся походить. Потом выпил кружку кваса, лёг и быстро погрузился в здоровый безмятежный сон.

А отец ещё, покряхтывая и чертыхаясь, долго смазывал свои кирзовые сапоги, которые он когда-то выменял на базаре у незнакомца за золотую монету. Было у него припрятано несколько золотых монет достоинством в пять рублей и десять рублей…На чёрный день, как он говорил…Откуда они были у него, ни Шурка, ни Володька не знали. А он и не любил об этом говорить…Так вот, эти кирзовые сапоги не раз Фёдора выручали в лесу, на речке, когда наставки между камнями прилаживал. А что? Сапоги добротные ещё были, воду не пропускали. Фёдор знал, что кирзовые сапоги изготавливались из парусины, пропитанной смесью из яичного желтка, парафина и канифоли. Прочные были, долго носились…

Вернулась от соседки Иринка. Сидя в маленькой кухоньке, они ещё долго говорили  с Фёдором о предстоящем сенокосе, что завтра надо обязательно отбить, как следует, косы. Тупыми ведь не скосишь траву, только поломаешь. Послезавтра предстояла тяжёлая для всех работа : скосить шнур, выделенный им колхозом. На сенокос пойдут все…и Шурка тоже… вместе с отцом и братом. Мать не косила… из-за болезней совсем послабела…постоянно мучили головные боли. Когда ходили с Фёдором в райцентр за солью и сахаром, зашли в амбулаторию. Фельдшер провёл кое-какие осмотры и сказал, что головные боли из-за низкого давления. Выдал порошки…Она принимала их, пока не закончились…вроде бы лучше было. А когда закончились - опять мучения начались. Часто стонала по ночам, на пару с дедом Иваном…              

                         А Шурочка умела косить. Отец научил её этой премудрости ещё лет в четырнадцать. И сейчас, когда ей было уже семнадцать лет, она мастерски умела косить, не хуже опытного мужика.  Хотя и невысокого роста была Шурка, но косила размашисто и проворно. И так это у неё ладненько получалось! Даже с Володькой на сенокосе в прошлом году поспорили, кто быстрее дойдёт до конца шнура. Володька, конечно, дошёл первым. Ну, он всё-таки парень, силёнки побольше, чем у Шурки, да и старше на два года. Но и Шурка не отставала. Не в её это характере было! А ведь косьбу не каждый мужик осилит. А она, худенькая девчонка, как мальчуган, косит вровень с мужиками. И откуда такое упорство, сила воли, стремление всё сделать, как можно лучше? Стараясь не отставать от брата, она то и дело твердила, бормоча себе под нос:

— Я сильная, я всё смогу, не свалюсь. Докажу всем, а себе в первую очередь. И в такие минуты порыва она ещё сильнее сжимала косовище, ещё крепче прижимала к земле косу и, стиснув зубы, шла вперёд шаг за шагом, оставляя позади себя ровные и гладкие прокосы.

— Молодец, дочка, — слышала она подбадривание отца.

Вся в меня…такая же упрямая и шустрая, думал отец.

Пот застилал глаза, платьице на спине тоже всё промокло, но она не обращала на это внимание. До конца полосы оставалось совсем немного…

После основной работы в колхозе и по своему хозяйству, в доме тоже хватало дел. В раздумьях, в разговорах о жизни, в делах проходили их поздние вечера. Шурочка вышивала, мама тоже что-то шила, а то пряла пряжу. Володька помогал отцу делать наставки (нехитрые приспособления для ловли рыбы, которые плели из лозы) или помогал нарезать ремни из кожи. Много всякой работы было…ох, как много!

Близилась полночь…Под окном застрекотал сверчок, выплыла из-за туч почти полная луна, и комната осветилась её холодными и тусклыми бликами. Володька с Шуркой уже давно забылись безмятежным сном. Фёдор тоже, наконец, улёгся, укрылся почти с головой одеялом, и только два длинных уса торчали, как метёлочки. Ирина, всё ещё ворочаясь с боку на бок на печи, что-то бормотала себе под нос в полудрёме. Всё погрузилось в сон в этом маленьком домике. И только дед Иван, боясь скрипнуть своим топчаном и потревожить сон других, лежал неподвижно на спине и смотрел немигающим взглядом в потолок. Он думал о той вечности, в которую ему предстоит скоро войти, и чёрные мысли начинали закрадываться в его душу, будоража сознание и, как цепями, сковывая его тело. Может, я что-то делал не так…Может, надо было бы уже покаяться и причаститься…Надо всё-таки позвать священника из Уллы, а то вдруг поздно будет…И встретится ли он там…в другом мире… со своей дорогой Полюшкой. Страшно предстать перед Всевышним без покаяния,  сетовал дед Иван в своих мыслях.

Его самые дорогие люди :сын Фёдор, невестка Ирина, внуки Володька и Шурка сладко посапывали и похрапывали. И только ему не спалось и казалось, что эта ночь будет последней в его жизни…

 

                                              3 глава

 

                         Так и шли дни за днями… в труде, в заботах, в вечных проблемах…болезнях…Нелёгкая жизнь быль…ох, какая нелёгкая! Шурочка справлялась по дому, по хозяйству, присматривала за дедушкой, когда никого не было дома. В последнее время дедушка Иван очень часто болел…душил кашель…закладывало так грудь, что трудно было дышать. А больше всего его беспокоили ноги, особенно по ночам. Так, бывало, скручивала боль, что хоть волком вой. И не удивительно…сколько им пришлось вынести, не дай Бог! Дедушку возили в районную больницу, и главврач сказал, что у него атеросклероз нижних конечностей. А что это такое? Чёрт его знает! Простые люди были безграмотными, ничего не понимали в медицине. Сами как-то справлялись со своими болячками : народными рецептами... Дали какие-то порошки, мази. А ноги болели по-прежнему. Какие уж тут порошки и мази? Находились эти ноги столько за всю жизнь, что страшно даже представить! Как дедушка любил говорить то ли в шутку, то ли всерьёз:

­—Истоптались, поди, горемычные… Дедушка сейчас мало ходил, в основном только возле дома топал…и то с палочкой. Сядет, бывало, на лавочку и сторожит кур, чтоб те в огород не зашли. Как только заприметит какую-нибудь возле грядок, кричит что есть силы:

—Кыш…кыш… окаянные, вот я вам сейчас покажу, где раки зимуют! — машет палкой, чертыхается и посвистывает…смешной был дед.

—А ты, хохлатая, куда лезешь? Вот изловлю, пойдёшь на суп...сволочь ты эдакая! – кричал дед, брызгая слюной. Поднимет камешек с земли да и бросит в кур. Те закудахчут, разбегутся и снова за своё…Что ты будешь делать…

                         У них в хозяйстве была небольшая тележка. Служила она в основном для перевозки мешков с картошкой, возили на ней и поколотые дрова под навес…да и много ещё чего другого. Вещь нужная и полезная в хозяйстве! Володя придумал приспособить эту самую тележку для дедушки.

—А что тут такого? Посадим дедулю и отвезём…ну, например, к его любимой вербе возле пруда, на лавочку поможем сесть, — предложил Володя такую идею Шурочке.

 —Я же вижу, как он с грустью смотрит в сторону вербы. Вот завтра и предложим ему такую поездку, — с уверенностью, что дедушка согласится, сказал Володя.

 В метрах трёхстах от их дома росла высокая раскидистая верба. Молодому туда добежать…пару минут, а дедушке уже не дойти самому с его- то больными ногами. Не дай Бог ещё зацепится за траву и упадёт…Беды не оберёшься. Нет, не дойти ему уже туда, а так ведь хочет…

                        Дед Иван, как всегда, сидел на скамеечке возле дома. Был полдень. Погода стояла тёплая, безветренная, по небу разметались лёгкие, как пёрышки, облака. Солнышко пригревало всё сильнее…был конец мая. Воздух был наполнен ароматом цветущей сирени. С луга, расположенного совсем рядом с деревней, доносилось благоухание разнотравья. От соснового леса, стоявшего сплошной стеной за речкой, веяло свежестью и прохладой. Дедушка сидел на лавочке, прислонившись к брёвнам их старенького дома и, погрузившись в раздумья, что-то бормотал себе под нос. На его лице иногда появлялась скупая улыбка, а то слеза скатывалась по ввалившимся щекам. Он даже не смахивал её…так глубоко погружался в раздумья…А то дремал под тёплым солнышком…

                         В два часа Володя пришёл с работы домой… на обед. Увидев деда Ивана, сидящего на лавочке с закрытыми глазами и как-то неуклюже прислонившегося к стене, испугался. Никак помер наш дедуля? Что теперь делать? К кому бежать, кого звать— мгновенно мелькали мысли в голове. С растерянным видом подошёл к дедушке, присмотрелся…слава тебе Господи…дышит…И тут он услышал звонкий голос Шурки – она бранила петуха, который завёл кур в огород. Дед Иван проснулся, открыл глаза и увидел бледного и испуганного Володьку.

—А-а-а, внучек! На обед пришёл, горемычный?

—Да, дедуля, на обед, — обрадовавшись, что дедушка живой, ответил Володя.

—Шурка, иди быстрее сюда. Шурка подбежала к брату, чмокнула его в щёку, дедушку – тоже.

—Что, Володя? — поправляя косынку спросила Шурочка.

—А давай сейчас отвезём дедушку на тележке к вербе возле пруда. Пусть посидит там в тенёчке на скамеечке. Он ведь так любил это уютное местечко…Помнишь, как он там карасиков ловил?

—А давай, Володя! — обрадовавшись, сказала Шурочка.

—Ну как, дедушка, поедем?

—Хм…

—Ты же хочешь…вижу…вижу, что хочешь, — с озорством выпалила Шурочка.

Дед замахал руками:

— Тоже мне придумали…деда на тележке возить…Засмеют ведь…

—Ну что ты, дедушка! Кто засмеёт? — как в детстве затараторили внуки.

—Ну вот хотя бы Манька…подумает, что уже совсем старый выжил из ума. Не-е-е-е, — досадно махнув рукой, сказал дед Иван. А сам, тяжело вздохнув, подумал:

—Вот бы хорошо!.. А то всё возле дома да возле дома…Сам-то уже небось и не дойду…Теплота такая, а ноги ломит, как после мороза. Вот напасть, будь она неладна…

Володька, уловив потайные желания деда Ивана, сбегал в сарай, взял тележку, подкатил к лавочке и крикнул Шурке:

—Придерживай, а я дедулю посажу…решено, поедем…

—Ах, вы пострелята, — шмыгнув носом сказал дед Иван и…согласился…

 Шурка бережно придерживала дедушку, чтобы он не упал с тележки, а Володя проворно тащил тележку, радуясь, как ребёнок. Привезли к вербе, посадили дедушку на лавочку. Володя побежал домой. Надо было ещё успеть поесть и опять идти на работу. А Шурочка ещё осталась ненадолго с дедушкой. Что-то ему рассказывала, смеялась. И дедушке тоже было весело. Он то и дело хихикал, глядя на Шурку. Потом и она побежала по своим делам, крикнув дедушке, что, когда папа вернётся из леса, то заберёт его.

А хорошо всё- таки, что я согласился, подумал дед Иван и радостно вздохнул.

                         Ему очень нравилось это место…Под вербой была скамеечка…лет десять назад он сделал её с сыном Федькой. Тогда он ещё был ничего…какая-никакая была силёнка в руках …и ноги ещё слушались…за десять километров пешком ходил в Уллу туда и обратно за солью. Не килограмм, не два, а целых пять-шесть нёс на плечах в мешке.

Да-а-а…Ещё крепкая скамейка, потрогав ослабевшими руками, подумал Иван. Что значит из дуба сделана!

—Долго ещё послужит…нас переживёт, — с какой-то досадной ноткой в голосе прошамкал Иван.

 Скамейка, действительно, была удобная…человек пять могло поместиться…Бабы, бывало, частенько там сидели после работы… гомонили о том о сём…Как же хорошо было посидеть в тенёчке, особенно, летним вечерком, понаблюдать за природой, подышать свежим воздухом. Воздух наполнялся чудными ароматами поля, луга, леса…Как терпкое вино, пьянил и будоражил кровь. Вот и сейчас Иван сидел на скамеечке и вспоминал самые яркие эпизоды своей жизни…

                         Он помнил ещё всё…и молодость шальную…и как встретил свою Полюшку…если бы не она, то неизвестно, как бы сложилась его судьба…девки не давали ему прохода…Что говорить, красавец он был и завидный жених… Многие были бы не прочь стать ему женой, но выбрал он Полюшку. Она- то и стала ему верной женой и матерью четырёх детей. Жизнь пролетела как-то быстро, незаметно, хотя столько в ней всего было и хорошего, и плохого…всякого. Как во сне всё приснилось, и ничего уж больше не вернётся, погружался Иван в воспоминания всё глубже и глубже…

—Ах, ты Боже, мой, — тяжело вздохнул Иван и закашлялся.

—Тьфу ты, вот привязался, окаянный…будто клешнями в горло вцепился и не отпускает, —с горечью промолвил дед Иван и снова окунулся в свои мрачные мысли… И зачем я живу, только белый свет копчу. Всем неудобства доставляю и лишние хлопоты…зачем? Какой уже от меня толк? Никакого! Да и к чему такая жизнь? Уж лучше бы побыстрее на погост к своей Полюшке, и он с грустью глянул в сторону возвышающихся берёз. Хорошо, конечно, что сын с невесткой понимающие, жалеют меня, досматривают. Не обижают. Да и внуки у меня хорошие. Володька вон какой молодец! Надо же, на тележке деда привёз, как дитя малое…не стесняется! Сильный парень вырос, красивый. На меня даже чем-то похож, с гордостью думал дед Иван. Я тоже был видным парнем на селе, погружаясь в воспоминания, пошевелил губами Иван.

Да, Иван в молодости был высоким, стройным, с чёрными вьющимися волосами и золотая серьга в ухе. Отец-то цыган был и тоже с золотой серьгой в ухе, как и подобает мужчинам цыганского рода… А женился на красавице Христине, не из цыганского рода она была. Родители были против, а он твёрдо сказал, как отрезал, что всё равно женится…пусть хоть камни из неба падают…Такая вот штука любовь… Иван- то и получился смешанных кровей…на цыгана похож…а глаза голубые-голубые, как у мамы Христины. А танцевал как! Загляденье! Какие кренделя выписывал. Пол ходуном ходил. А девки так и норовили томно в глаза голубые заглянуть…а вдруг повезёт, причмокнув губами вспоминал Иван.

—Не одна по мне сохла, не одна, —с какой-то залихватской ноткой в голосе вслух сказал Иван, будто кому-то хотел похвастаться о своей шальной молодости. А выбрал он Полюшку… любил, значит…по- настоящему. А теперь один, без неё…и слёзы покатились по щекам. Помню, ещё всё помню. Живу, значит, если ещё помню. Память покамест не отшибло. А для чего живу? И не найдя ответа, Иван стал растерянно смотреть вверх когда-то голубыми, но уже давно поблекшими глазами, на плывущие вдаль облака… Он сидел ещё долго на скамейке…ему казалось, что вся жизнь промелькнула перед глазами…будь она не ладна! Всё было…и любовь, и радость, и горя хлебнул…

—Пожил уже немало, надо и честь знать, — шептал побелевшими губами дед Иван, вспоминая свою нелёгкую жизнь, словно перелистывая пожелтевшие страницы старой потрёпанной книги…

                        Подошёл сын Фёдор и с широкой улыбкой на лице, хитровато покручивая левой рукой ус, спросил:

 — Ну, что, батя, налюбовался пейзажами? Пора домой, скоро похолодает, совсем ноги одеревенеют…

—Да, Федька, пора…Только бы уж лучше туда, — и он показал рукой на березняк, возвышающийся на пригорке. Там был погост.

—Опять за своё…ну что ты, батя, выдумываешь? Заладил: помирать…помирать… Живи, радуйся жизни. Никто ведь тебя не обижает. А ты всё время…пора туда...Успеется туда, не торопись, все там будем, — каким-то поникшим голосом сказал Фёдор.

— Ага…все там будем, — повторил дед Иван.

Солнце уже тускнело над макушками леса…ещё час-другой, и оно уже повиснет над озером, разбросает свои прощальные лучи по глади воды, поблескивая золотом заката. Над лугом летали стайками птицы, завершая все свои дневные дела—тоже готовились к ночлегу. Пчёлы летели в свои ульи…уставшие, отяжелевшие от собранной пыльцы. Скоро над лугом повиснет туман, словно молоко разольётся, повеет вечерней прохладой с полей, и всё погрузится в сладкую дрёму и завораживающую тишину. Круг жизни под названием ДЕНЬ близился к завершению… А завтра всё опять повторится… Ах, жизнь, жизнь…Ты такая многогранная…такая сложная…и такая сладкая…невозможно тебя понять до конца…Круговорот…во всём круговорот.                                                                                                                        

                        До конца лета оставался один месяц…август. Самая жаркая пора и в природе, и в поле. Начиналась жатва. Как говорили в народе: жатва – время дорогое, никому тут нет покоя. Золото и серебро— всего лишь металлы. Рожь и пшеница – сама жизнь. В те времена было очень трудно справляться с уборкой, комбайнов ещё не было. Всё надо было делать вручную. Бабы жали серпами перезревшие колосья. Нельзя было допустить потери зерна! А мужики косили косами там, где ещё не совсем перезрели колосья. В колхозе выращивали рожь, пшеницу, ячмень, овёс, просо. Работы всем было под завязку…

Шурочка в этом году уже работала в полеводческой бригаде вместе с мамой. Ей было семнадцать лет, и её взяли помощницей. Завтра будет её первый день на жатве…вместе со всеми. Она уже знала, как выполнять эту работу. Мама обучила её лет в двенадцать всем премудростям этого нелёгкого и трудоёмкого процесса, когда они жали ячмень на своём участке за домом. За пять лет она научилась жать правильно, даже быстрее мамы. И поэтому она не боялась, что у неё не получится. Но всё равно как- то боязно было Шурке. Бабы ведь будут присматриваться, оценивать. Предстоящий день вызывал в ней перемежающиеся чувства радости и гордости, но и какой- то робости. Она лежала на кровати, пытаясь побыстрее уснуть, и всё думала…думала о предстоящей жатве, пока сон окончательно не сморил её...

                          Шурочка проснулась очень рано. Выглянула в оконце. По лугу ещё стелился туман бело-розовой дымкой. Небо на линии горизонта, где поднималось солнце, чуть окрасилось золотистой поволокой…вот-вот появятся первые лучи…и начнётся новый день…очень важный…особенно для неё.

У них в колхозе во время уборки зерновых применяли ручные сельскохозяйственные орудия: серпы, косы, цепы, веяльные лопаты. Был, конечно, и зерновой ток. Это было специально расчищенное место для молотьбы, очистки и просушки зерна. (У них тоже за огородом было своё гумно. Там они молотили, очищали и просушивали ячмень, пшеницу, овёс, горох, фасоль). А на окраине поля, за кустами, недалеко от фермы, стоял большой деревянный амбар для хранения зерна, гороха, муки… Да-а-а…уборка зерна была очень трудоёмкой работой. Мужики косили, но перезревшие, перестоявшие зерновые культуры, очень редко косили. Тогда эту работу выполняли женщины, жали серпами. Боялись нанести урон урожаю, поскольку от движений косы, зерно могло высыпаться на пыльную землю, где его собрать уже было очень трудно. Нужно было беречь каждое зёрнышко, выращенное с такой любовью и огромным трудом.  Косари чаще всего работали на одном поле, а жнеи – на другом.

Жатва состояла из нескольких последовательных этапов. Из первой сжатой горсти жнея делала пояс и клала его на землю справа. Затем другие сжатые пучки укладывала на пояс, пока не получится целый сноп. Сноп туго перевязывался поясом и ставился на комель. Готовые снопы собирались в копны в виде конуса. А вот с последним снопом проводили своеобразный ритуал: незамужние  жали молча. Была даже такая примета: если кто заговорит, у той жених будет слепой. И когда был сжат последний сноп, все радовались, поздравляли друг друга. Последний сноп был, как именинник. Ему оказывали особую почесть, всегда ставили в избе под иконы. Или раздавали по горсточке курам, овцам, коровам, лошадям. А в поле оставляли несколько несрезанных колосьев, заплетали их, перевязывали лентой и пригибали к земле. Потом низко кланялись в знак благодарности. Вот как почитался хлеб, который ассоциировался с благополучием в жизни человека! Не страшен голод, если в доме есть хлеб! В последний день пели жнивские песни, а в домах и дворах устраивали застолья. Наконец-то зерновые сжаты. Можно было передохнуть ненадолго. Ведь впереди было ещё так много работы! Предстояла молотьба.

Её тоже проводили вручную. Всё это делали на току. Молотили и мужчины, и женщины, даже дети старше двенадцати лет. Для детей делали небольшие, лёгкие цепы. А для взрослых цепы были побольше и потяжелее. Цеп состоял из подвижно связанных палок: более длинная (иногда была длинной до двух метров) называлась рукояткой или держалом. А более короткая палка (примерно до восьмидесяти сантиметров )— рабочая часть, которой ударяли по колосьям, её называли молотило. Обе палки были скреплены ремнём. Люди по очереди били цепами по колосьям, чтобы не мешать друг другу. Процесс молотьбы был настолько точно выверен, как танец. А на другом току крестьяне веяли ворох обмолоченного зерна. Так они отделяли хорошие семена от мусора. Ветер обдувал зёрна, они падали на землю, а мякина уносилась ветром в сторону. Всё это делалось специальной лопатой, веялом. Ею подкидывали зерно вверх, бросая его только против ветра. Главное, чтобы ветер был! Вот так и трудились в поте лица эти простые люди, одержимые единой целью: как можно быстрее и без потерь собрать урожай. Они не думали о трудностях, просто героически сражались за урожай. Его надо было собрать вовремя и без потерь, во что бы то ни стало!

Две недели Шурочка работала в поле наравне со всеми. Да, было невыносимо тяжело. Ей приходилось работать почти за двоих. У мамы часто кружилась голова из-за низкого давления, и она тогда ложилась в тенёчке под кустиками, отдыхала какое-то время. А Шурка старалась сжать побольше. Она не роптала на судьбу, на трудности, потому что её сознательность была превыше собственных ощущений. Не в её характере было ныть. Даже когда она была маленькой, она стойко переносила все тяготы той нелёгкой жизни, выпавшей не только на её судьбу, но и на судьбы всех людей, всей страны. К вечеру болели руки, спина — всё болело, но она никому не жаловалась. И утром снова надо было кланяться в пояс колоскам. А как по- другому? — Никак! Для всех период жатвы был самым трудным и ответственным моментом в жизни колхозников…

 

                                              4 глава

 

                        Давно закончилось лето. Лето 1940 года.

 Оно всегда пролетает быстро. Вроде бы дни такие длинные, а в работе и заботах и не замечаешь, как летит время. Летом люди в деревне поднимаются ни свет ни заря, а спать укладываются поздно. Работа... работа... работа. С раннего утра и до позднего вечера. Приближался ноябрь. Вся осенние дела были завершены и в колхозе, и в своём хозяйстве. Поля чернели вспаханной землёй. От неё веяло сыростью и промозглостью. По ночам подмораживало, и пласты земли покрывались белёсым налётом. Лес, сбросив последнюю листву, уныло коротал свои осенние дни в безрадостной полудрёме. И только частые порывы ветра с шумом раскачивали голые ветви деревьев, наводя ещё большую тоску от увядшей природы и уныния, которое характерно для поздней осени, когда ещё не выпал снег, и от серости на душе скребут кошки.

Володя, как и планировал, купил сруб для нового дома. Он очень много работал...и заработал деньги на большой сруб. Добротный будет дом, просторный. Всем места хватит. Он радовался, как ребёнок, что осуществил свою мечту. И все безмерно были рады и гордились Володей. А когда перевезли брёвна и сложили стены дома и сделали крышу, больше всех радовалась Шурочка. Володя с отцом всё-таки правильно решили, что лучше всего покрыть крышу черепицей. Будет надёжная крыша, добротная, и дождь ей не будет страшен. Предстояла ещё большая и кропотливая работа по завершению всего строительства, но это будет потом, после службы в Армии. Отец не сможет осилить такую работу. Вот и решили они доделать всё основательно после службы в Армии. Тем более, что время поджимало, со дня на день должны были принести повестку Володе. А когда отслужит, вернётся домой—всё-всё сделает так, как мечтает. Надо только время. А сейчас остаётся ждать повестку в Армию. В этот осенний призыв уж точно его заберут…

Была суббота. У Шурки был выходной день. Она всласть могла предаться своему любимому занятию…вышиванию. Усевшись поближе к окошку, она с огромным воодушевлением погрузилась в своё творчество. В такие минуты она частенько напевала свои любимые песни. Дед Иван лежал на своём топчане и наблюдал за Шурочкой, заслушавшись мотивами, которые она так задушевно выводила.

— Шурочка, а ты спой мою любимую. Ну, ту…про цыганскую любовь, — прищурив глаза, попросил дед Иван. И Шурочка запела песню о кочевых цыганах, о любви красавицы-цыганки к молодому парню, о счастье…Её голос звучал громко, напевно, с переливами. Дедушка слушал, как задушевно пела Шурочка, вспоминал свою молодость, и в глазах блестели слёзы.

 Вернулся домой отец. Он держал в руках какую-то бумагу. Окинув растерянным взглядом избу, сказал тревожно:

— Повестку принёс почтальон. Володьку забирают в Армию.

— Неужто? — вскочила Шурка от неожиданности.

— Так пора уже. И так отсрочку давали больше года из-за моего увечья. Могли бы уже и в прошлом году забрать, когда вышел указ о всеобщей воинской повинности.

— Ах ты Боже мой! Как-то неспокойно у меня на душе. Вон и Кузьмич вчера говорил, что обстановка в мире очень напряжённая. Он всегда читает газету «Известия». Ох, неспокойно что-то у меня на душе, неспокойно... А Кузьмич—мужик грамотный, разбирается в политике хорошо. Сколько раз уже говорил:

—Чёрт его знает, что можно ожидать от этих германцев. А вдруг война?..

                   И о каком спокойствии могла идти речь, если ещё в ноябре 1939 года после того, как Финляндия отклонила предложения СССР заключить пакт о взаимопомощи и произвести обмен территориями в районе Карельского перешейка, советские войска перешли советско-финскую границу. Началась советско-финская война, завершившаяся 12 марта 1940 года подписанием мирного договора, по которому к Советскому Союзу отошёл ряд финских территорий. Ход войны придал уверенности Гитлеру в его расчётах на быстрый разгром Советского Союза в будущей войне. Германские вооружённые силы, используя стратегическую паузу после разгрома Польши, вели активную подготовку к наступлению на западно-европейские государства. В апреле была оккупирована Дания, Норвегия. В мае—Нидерланды, Бельгия, Люксембург. Танковые соединения германских войск вышли к Ла-Маншу, а в июне без боя заняли Париж. Между Германией и СССР шло дипломатическое соперничество. Протест против Венского арбитража создал напряжённость в германо-советских отношениях, которая со временем нарастала всё больше. В сентябре руководство Гитлера разработало план «восточного похода», и в декабре 1940 года Гитлер подписал директиву верховного главнокомандования Вермахта, получившую условное наименование «Вариант Барбаросса». В этом документе были изложены основные идеи и стратегический замысел предстоящей войны. Важное место в деятельности германского военно-политического руководства и командования Вермахта занимали вопросы дезинформации, стратегической и оперативной маскировки, имевшие целью введение руководства СССР в заблуждение относительно сроков возможного нападения Германии на Советский Союз. Маскировка была продумана на высшем уровне. В сентябре 1940 года Гитлер известил Сталина о предстоящем подписании пакта с Японией. Сколько ещё всяких документов и соглашений было…

Теперь-то нам всё доступно и известно, а тогда простые люди обо всём этом не знали, читали только в газетах те крохи, которые были разрешены к публикации, чтобы не сеять панику среди народа. Писали, успокаивая людей, что Советский Союз не собирается добровольно ввязываться в войну и что главное для него— мир на границах. Люди верили написанному, надеялись, что никакой войны не будет, хотя многим не давали покоя страшные мысли…

Фёдор молча расхаживал взад-вперёд, не находя себе места, что-то бормотал под нос, потом повернулся к отцу и с тревогой в голосе сказал:

—Батя, а вдруг война?

— Не дай боже, — прошамкал дед Иван.

—Спаси нас и сохрани, Пресвятая Богородица, от напастей, — взмолился дед Иван, трижды осенив себя крестом.

— Быстрее бы уже Володя пришёл, — глянув в окно, а потом на побледневшего отца, сказала Шурочка. Ей уже совсем не хотелось вышивать, а тем более петь. Все сидели молча... каждый думал о своём.

Вернулась домой от соседки мама.

— А что это вы сидите, как пришибленные? — сказала она, снимая сапоги.

— Как не быть тут не пришибленным…Володьку забирают в Армию, —махнув рукой, буркнул отец и подкрутил усы.

— Свят-свят-свят, — перекрестилась мать и присела на скамейку возле двери.

—Что же делать, отец?

—А ничего, на этот раз уже не будет никакой отсрочки…всех забирают…неспокойно что-то в мире, Иринка.

Иринка заплакала навзрыд, будто чувствовала неладное. Шурочка подбежала к маме, обцеловала её заплаканное лицо, крепко прижала к себе и стала успокаивать, что всё будет хорошо, что Володя вернётся после Армии, они построят новый дом, и все будут жить дружно и счастливо. У Шурки тоже катились слёзы, и она не хотела, чтобы Володька уезжал от них. Она так его любила! И они ещё никогда не расставались надолго! Как она будет без него? И что будет с ним? Он будет там среди совершенно чужих людей, далеко от дома, вихрем проносились мысли в голове у Шурочки.

Володя пришёл домой поздно, но никто не спал, все ожидали его. Шурка подбежала к брату, обняла его крепко-крепко и, тревожно заглянув в глаза, тихим голосом сказала:

—Володенька, тебе повестка пришла, в Армию забирают.

— Ну так давно уже пора. Я слышал, что до конца ноября будет закончен призыв. А сегодня уже 10 ноября. Ну вот, — вытерев слезинку на щеке Шурки, тихим голосом сказал Володя.

—Всё будет хорошо, сестрица! Папа, мама, дедуля, вы чего это не спите? Мама сидела возле печечки и утирала слёзы, что-то бурчал себе под нос дедуля…

—И чтоб никаких слёз! Я просто иду в Армию служить— воинский долг.

Он поспешил к маме, обнял её нежно-нежно, заглянул с любовью в глаза и тихим голосом сказал:

—Мамочка, дорогая моя, родная…ну что ты так расстроилась? Прошу тебя, успокойся, —и он бережно вытер слезинки, катившиеся по щекам мамы.

— Тоже мне придумали…плакать. Все служат, и я отслужу, вернусь домой и опять заживём… ещё лучше прежнего. Будет жизнь лучше…по-другому никак! Правда, батя, —повернувшись к отцу, уже немного веселее сказал Володя.

—Так-так, сынок, —поднимаясь навстречу сыну и сдерживая волнение, сказал отец. Подошёл к нему и крепко обнял.

—Подойди ко мне, внучек, —закряхтел на своём топчане дед Иван.

—Дай-ка я тебя благословлю.

Володя подошёл к дедушке, наклонился к нему, и дед Иван трижды перекрестил его, повторяя:

—Господи, спаси и сохрани раба твоего Владимира.

 Володя обнял дедушку и прошептал:

— Спасибо, дедуля.

Они с Шуркой подошли к отцу и матери, обнялись. Мама плакала, отец кряхтел в усы, Шурка тоже шмыгала носом, а Володя всех успокаивал:

— Мои дорогие, отслужу и вернусь домой…

                           Через несколько дней родные провожали Володю в Армию. Собрались за столом самые близкие: своя семья да дядя Иван с женой и тремя дочками. Скромненько накрыли стол. Мать наварила картошки, яиц, приправила постным маслом квашеную капусту, достала из погреба солёные огурцы и кусок сала. Все угощения аккуратно разложила по небольшим жестяным мисочкам. А в самую большую – положила мочёные яблоки. Дядя Иван принёс литровый бутыль самогона.

Разлили по жестяным кружкам по чуть-чуть самогона. Поднялся отец и сказал дрогнувшим голосом:

— Ну, сынок, служи честно, не подведи нас, будь примером во всём, чтобы нам не было за тебя стыдно. А за нас не беспокойся. Мы уж тут как-нибудь…без тебя управляться будем. Главное ,– чтобы у тебя всё было хорошо, а мы как-нибудь, — смахнув слезу и подкрутив усы, сказал отец.

 — Ну, будем здоровы! – кивнув головой в сторону сына, сказал отец и выпил до дна.

— Спасибо, отец! Я вас не подведу, клянусь! – прижав руку к сердцу, промолвил Володя.

 Все стали наперебой что-то говорить, желать. Володя смотрел на всех с добродушной улыбкой, бодро. И только мама сидела, тяжело вздыхая и крепко сжимая в ладонях его левую руку, боясь отпустить её, будто чувствуя что-то неладное. Она прижималась к сыночку, словно хотела запомнить его тепло. Ей вспомнилось, как он был маленьким, как он учился говорить. Она на всю жизнь запомнила, когда он впервые произнёс слово «мама». А как смешно перебирал он ножками, делая свои первые шаги! Она так боялась, чтобы он не упал, не ушибся. Материнское сердце и радовалось, и беспокоилось в те минуты за своего малыша. А он, радостно улыбаясь, пытался побыстрее дойти до мамы. Она уже протягивала навстречу ему свои заботливые тёплые руки, готовые обнять самое дорогое, что у неё есть —своего любимого сыночка…Перед её глазами промелькнули все самые яркие моменты его детства, взросления. А теперь его в Армию забирают. Ей стало страшно, сердце затрепеталось больно. Внутри всё дрожало от одной мысли: а вдруг с ним что-то случится... Она старалась сдерживать слёзы, но чёрные мысли, носившиеся в её голове, не отпускали ни на минуту. Руки дрожали от волнения. Володя ласково гладил мамины руки, покрытые мозолями, целовал их и нежно прижимал её к себе, как тогда в детстве, боясь расстаться навсегда. Оба без слов понимали, какой болью отзывалась в сердце предстоящая разлука.

Все уже повеселели, чуть подвыпив, даже немного шутили. И вдруг Володя запел:

                  «Броня крепка, и танки наши быстры,

                    И наши люди мужеством полны:

                    В строю стоят советские танкисты-

                    Своей великой Родины сыны.»

Эта песня появилась пару лет назад. Володя любил её петь, когда работал на своём гусеничном тракторе или мечтал о том, как будет служить в танковых войсках. Он хотел служить именно в этих войсках. Это была его заветная мечта. Шурочка тоже знала эту песню, потому что Володя часто её пел. И она подхватила звонким голосом припев:

                  «Гремя огнём, сверкая блеском стали

                    Пойдут машины в яростный поход,

                    Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин

                    И Ворошилов в бой нас поведёт!»

И вдруг мама заголосила:

— Не пущу!!!Сыночек мой родной!!!— рыдала она, крепко обняв сына. Володя растерянно окинул всех взглядом, не сдерживая нахлынувших слёз, крепко прижал к себе маму:

— Мамочка, родная, не плачь! Не на войну же я иду, а в Армию. Отслужу… вернусь домой… построим новый дом… всё будет хорошо, опустив глаза, сказал Володя.

Но мать продолжала рыдать, не желая отпускать от себя сына. Дед Иван сидел на краю лавки, опершись на палку и тоже шмыгал носом, поглядывая на внука заплаканными глазами. Все стали говорить какие-то слова, чтобы утешить, как-то поддержать, но материнское сердце разрывалось от безысходности.

Дядька Захар подъехал к дому на лошади, запряженной в колёсную повозку. Снега почти не было. Ночью слегка припорошило землю, поэтому ещё рано было запрягать лошадь в сани. Постучал в окно.

—Эй, Фёдор, выходите уже!

Володя встал из-за стола:

— Пора мне, мои дорогие! Вон дядька Захар уже приехал. Батя, одевайся, проводишь меня до военкомата в Улле. А ты, мама, не плачь, умоляю тебя! У меня тоже ведь сердце не каменное. Вы думаете мне легко отрываться от родного дома? Надо! Есть такое слово! И всё тут! — с каким-то отчаянием и решительностью вымолвил дрожащим голосом Володя.

—Иринка, хватит уже плакать. Всё! Володьке и так муторно, не видишь, что ли? — прижав к себе жену, проговорил Фёдор.

  — Всё, всё, Феденька, не буду, —утирая слёзы, всхлипывала Иринка.

                        …Повозка удалялась от дома всё дальше и дальше. Все молча стояли на дорожке возле дома, махали на прощание. Невозможно выразить словами, что творилось в душе у самых близких и дорогих людей. Все понимали, что обстановка в мире была неспокойной. Что будет с Володей, с ними со всеми— никто даже предположить не мог. Самое страшное—это неизвестность. Неизвестность будущего, тем более сейчас, в такое непонятное время. Но жизнь шла своим чередом. И всё, что она преподносила, нужно было принимать, как должное…

 

 

                                           5 глава

 

                    Володя ушёл в Армию. Как и хотел, попал в танковые войска. За полгода должен был пройти учебку, а там и командиром танка, может, будет. Шурочка продолжала работать в колхозе. Мама уже не работала. После проводов сына она очень сильно сдала, головные боли усилились, ей даже было трудно справляться с домашними делами. Без слёз невозможно было на неё смотреть. Так она переживала за Володеньку! Дед Иван тоже становился слабее с каждым днём. Хорошо, что ещё потихоньку топал по дому. Вся работа легла на плечи Фёдора и Шурочки. Ей было не привыкать переносить трудности, она была сильная духом и не раскисала ни при каких обстоятельствах. А когда было уж совсем невмоготу—всегда повторяла, как когда-то в детстве:

—Я сильная, я всё смогу, всё выдержу…

По характеру она очень была похожа на отца. Тот тоже обладал неимоверной силой воли и выдержкой. Ходил в лес, заготавливал дрова на зиму, делал всю мужскую работу по хозяйству. Когда был Володя дома, то дрова пилили вместе, а колол обычно Володя, жалея отца. Всё-таки нелегко ему было держать топор фактически одной здоровой рукой, искалеченной—только поддерживал. Трудная выдалась зима в тот год. Были сильные снегопады и морозы. Фёдор расчищал от снега дорожки к колодцу, сарайчику. А за ночь наметало столько снега, что с утра опять приходилось брать лопату и начинать всё сначала. Иногда заметало даже дверь, и тогда приходилось ещё труднее. А во время морозов старая избёнка промерзала за ночь так, что утром топили печь намного жарче прежнего. Дед Иван перебрался со своего топчана на печь, так и коротал там зиму. Лежит, бывало, на печи и говорит, толи себе под нос, толи ещё кому-то:

—Да-а-а-а, не на шутку разозлилась зима, мать её за ногу…

Глянет в оконце и опять за своё:

—А метель-то как разыгралась под вечер. Не на шутку. Ишь как воет в трубе, будто чертей на сковороде жарят. Стращает нас ,поди. А что нас стращать? Мы уже всякого за всю жизнь повидали. Дед Иван укутался кожухом почти с головой—так теплее… и погрузился в воспоминания. А что говорить о настоящем? Его почти уже и нет. Всё осталось там, в прошлом: и работа, и вся жизнь тяжёлая с её проблемами. Только одни воспоминания и остались. Жизнь, как сон какой-то. А какая жизнь у стариков? Таскаешь ещё понемногу ноги—и слава Богу! Не приведи, Господи, чтобы болезнь к постели совсем приковала. Вот тогда уже беда…

В углу под потолком были развешены засушенные пучки лечебных трав, стебли укропа, из холщовых мешочков пахло сушёными окуньками, грибами и ягодами. Под полком аккуратно были сложены смоляки для растопки печи, сухие дрова. Фёдор обычно приносил их из сарайчика на несколько дней и складывал за печкой, чтобы они просыхали… и тогда было легче растапливать печь. А смоляки заготавливали летом из корней вывороченных ветром или спиленных сосен. Корни были пропитаны смолой, и когда эти щепки разжигаешь в печи, только треск слышится от смолы. Лежит дед Иван на печи, прислушивается к завыванию метели, за печкой стрекочет сверчок, сладко убаюкивая и унося в какое-то забытьё. Тихо, спокойно всё, мирно—а это самое главное. Вот только бы не было войны, а всё остальное уж как-нибудь, думал дед Иван и тихо прошептал, словно обращаясь к внуку:

—Ты уж там внучек служи с Богом, чтобы всё у тебя было хорошо. Буду за тебя молиться Пресвятой Богородице. Спаси и сохрани нас, Заступница, от напастей всяких, — и трижды перекрестился. Глянул на Шурочку, занятую своим любимым делом: вышиванием, улыбнулся своим мыслям и задремал.

                    Вскорости вернулся домой отец. Шурочка достала из печи кислые щи, картошку в мундире. Сели за стол. Фёдор, причмокивая, сказал:

—Надо мне, наверное, в лес сходить, проверить капканы, а вдруг кто-то попался. Хорошо, если заяц. Не поздно ещё, пару часов до сумерек.

—Что ты, папа, не ходи, лучше завтра утром сходишь.

—Не-е-е-е, пойду сегодня, а вдруг завтра с самого утра опять метель начнётся. Позабавилась вдоволь, да и успокоилась. Вон даже солнышко выглянуло. Пойду сейчас…решено.

Шурочка глянула в окошко. На улице и впрямь было тихо. Деревья, покрытые шапками снега, слабо покачивались. Всё вокруг сверкало в лучах солнца.

—Папа, может, и мне с тобой сходить. Одному как-то страшновато. Зима всё-таки, а сейчас и волки не на шутку рассвирепели. Вон что вытворяют. Слышал, Манькину козу загрызли ночью. Сарайчик- то у неё никудышный, подкопали, загрызли и утащили. Небось тоже голодают, надо волчат кормить, подросли уже с лета.

—Слышал, Шурочка, слышал. Ну что тебе сказать, волкам тоже надо как-то выживать, вот и рыщут. Как бы и в наш сарайчик не повадились…

—Что ты, папа, им не одолеть наш сарайчик. Вы же с Володей его крепко-накрепко на зиму подремонтировали. Не доберутся до наших овец.

У них в хозяйстве были три овцы и баран. Польза от них была хорошая. Как-никак, а шерсть стригли, валенки валяли, а когда надо было, то старых резали на мясо, надо же было и кожухи шить.  Потом от овец-маток оставляли молодых ягнят. А что поделаешь? Такая жизнь в деревне.

 —Ну что? Спасибо, дочушка, за еду, дай Бог тебе здоровья. Буду собираться в лес, пока не поздно. Ты, небось, не пошла бы в лес одна…а, Шурочка? Волки там рыщут. А зимой они злые, голодные. Забоялась бы?

—Ай, не боюсь я их, папа! Помнишь, как ты нам факелы делал, когда мы в школу ходили. Так тогда мы были совсем маленькие. А что мне сейчас бояться? Взяла бы ружьё, топор за пояс—и все страхи по боку!

—Отчаянная ты у меня, Шурочка! Вся в меня, —довольно улыбнулся отец и подкрутил усы.

                    Фёдор надел кожух, шапку-ушанку, валенки, подпоясался ремнём и вышел на улицу. В сарае достал снегоступы, которые не раз выручали Фёдора в лесу. В них было надёжно ходить по глубокому снежному насту. Заткнул за ремень топор, взял ружьё. В охотничью сумку положил патроны и отправился в лес. Фёдор так любил ходить в лес, что, кажется, другого более интересного дела он и не мог придумать. Лес и кормил человека, и дрова в нём заготавливали, и охотой люди промышляли. Зайдя в лес, Фёдор приостановился, чтобы передохнуть. Невольно залюбовался красотой зимнего великолепия. А лес, действительно, стоял в своём зимнем великолепии. Ветви деревьев были покрыты снежными шапками, сверкающими в лучах солнца. Пеньки, словно маленькие гномики, завораживали разнообразием очертаний. Тишина стояла сказочная. И только верхушки сосен, чуть-чуть покачиваясь, тихо шумели, будто пели свою особенную лесную песню. Морозный воздух пьянил чистотой и свежестью. Кажется, невозможно им надышаться, настолько он был упоителен!

—Ах ты боже мой, как же здесь хорошо! —вслух произнёс Фёдор и глубоко вдохнул чистый морозный воздух леса. Надо было всё-таки Шурку с собой взять, она бы точно запела от такой красотищи. Знаю я её, озорницу!

Фёдор двинулся дальше. Осталось спуститься в овражек, а там рукой подать до места, где он пару капканов поставил. Тропа была полностью занесена снегом, но Фёдор знал каждое деревце, каждый кустик, и даже снег не мешал ему ориентироваться в знакомой от рождения местности. Вдруг он увидел следы. Он умел хорошо определять по следам, какой зверь прошёл. Фёдор внимательно присмотрелся. Это были следы волка...одного. Разглядел повнимательней. Недавно прошёл, следы совсем свежие. Так-так, спокойно! Пойду дальше, подумал Фёдор.

За большой елью следы резко повернули в заросли кустарника. Фёдора это немного насторожило. Он машинально потрогал топор, висевший за поясом, и медленно, оглядываясь по сторонам, пошёл вперёд. До капкана оставалось метров сто. Вроде бы всё тихо, никаких шорохов, треска веток не слышно, думал Фёдор. Но всё равно на душе было как-то неспокойно. И только он повернул за заросли молодых низеньких ёлочек, как перед ним метрах в двадцати стоял волк, который, вероятно, направлялся в сторону Фёдора. Но так как ветерок дул со стороны волка, он и не почувствовал человека. Может, был старый, больной…Кто знает? Но вот встретился на лесной тропе с человеком, как говорится лоб в лоб. Фёдор опешил на мгновение, волк—тоже. Фёдор видел, как у волка стала подниматься дыбом шерсть на холке. Глаза сверкнули недобрым взглядом дикого и страшного зверя. Снимать ружьё было слишком рискованно, так как оно было перевешено на другое плечо через голову. В пару прыжков волк мог бы наброситься на него… и уже вряд ли что-то можно было бы исправить. Фёдор медленно потянулся рукой за топором… медленно достал его из-за пояса и крепко сжал топорище в левой руке…   Волк, заметив движения Фёдора, оскалил свои страшные клыки. И вот в это мгновение Фёдор подумал, что ещё одно движение, и волк набросится на него. Так и замер он в такой позе. Волк тоже стоял неподвижно, будто оценивая положение дел. Несколько минут они молча смотрели друг на друга... глаза в глаза. Это было самым жутким испытанием для Фёдора, которое ему когда-либо приходилось ощущать. Несколько минут превратились, казалось, в часы. Фёдор был в лесу много раз за свою долгую жизнь, и дрова рубили на лесозаготовке, и охотились, в том числе и на волков, когда производили отстрел матёрых из-за большой численности. Всякое приходилось повидать. Но чтоб вот так встретиться с волком с глазу на глаз—впервой.

Что там у волка было на уме в тот момент— одному Богу известно. Но волк вдруг поднял шерсть на холке, оскалил зубы и… медленно… направился в сторону кустарника, не оборачиваясь, словно говоря всем своим демонстративным видом:

—Я здесь хозяин в лесу…мне нечего бояться. А ты пришёл в мои владения… вот и бойся. Ты здесь чужак, а не я…

Фёдор стоял тихо, не шевелясь, как вкопанный, глядя, как волк удаляется в заросли. И только когда тот исчез из виду, он заткнул топор за пояс, но на всякий случай снял ружьё и крепко сжал руками рукоятку. Кто знает, что могло произойти в следующий момент. Фёдор был готов ко всему. Осмотревшись по сторонам, пошёл всё-таки в сторону капкана. И когда подошёл к тому месту, где он поставил под ёлочкой капкан, всё понял. На снегу виднелись следы крови и были разбросаны остатки заячьей шерсти. Волк нашёл попавшего в капкан зайца, и тот послужил ему ужином.

Ах, вот оно что…Вот тебе и разгадка, подумал Фёдор. Волк был не голоден. А так, кто знает, чем бы эта встреча обернулась. На этот раз он пощадил человека. А, может, и человек его…В этом мире всё так сложно и запутано. И как по- настоящему можно объяснить поступок зверя? Неизвестно. У них тоже свои правила и свои понятия…

Фёдор забрал капкан. Потом, пройдя ещё метров сто, заглянул к следующему капкану, но тот был запорошен снегом. Он и его положил в охотничью сумку. Нет, не стану я больше их ставить, ни к чему мне такие страсти. Отдам Захару, он большой любитель такой охоты. Я уж лучше из ружья, если что, подумал Фёдор и поспешил обратно домой…

                    Когда Фёдор вернулся домой, солнце уже спряталось за горизонтом… смеркалось. Зайдя в дом, разделся, сел на лавку возле печи и задумался. Как же всё-таки объяснить всё, что произошло в лесу? Уму непостижимо...Вернулась Шурочка от подружки Галинки и, весело улыбаясь, спросила:

—Ну как ты сходил в лес, папа? Никто не попался в капканы?

—Нет, никто. Лес, как лес! Живёт своей жизнью, своими законами, —задумчиво произнёс Фёдор и не стал рассказывать о встрече с волком…

—Устал я, Шурочка, устал…Пора на боковую.

 Фёдор лёг на кровать и ещё долго раздумывал над встречей с волком. Чего только не бывает в этой жизни? Какие только страсти не посылает Господь человеку для испытаний.

                    Вернулась от соседки мама. Она по вечерам любила ходить к соседке. Посидят, бывало, поговорят о жизни. Расскажут друг другу о своих горестях и радостях. Больше, конечно, о печалях. Какие уж тут радости. Ну, а когда вместе, тогда вроде бы и легче на душе становится. Надо всё-таки поддерживать друг друга. А когда уже совсем невмоготу, то и подавно. Вот и ходила она к Манечке. Посидят, поговорят—вроде бы и полегчает…

Зайдя в дом и увидев, что все уже на месте, Ирина проговорила тихим голосом:

—Ну и слава Богу, все дома, все живы, здоровы. Присев к столику, за которым Шурочка занималась вышивкой, тревожно сказала:

—Ой, Шурочка, что-то мне за Володеньку неспокойно. Как он там, горемычный, без нас?

—Не переживай, мамочка, я же тебе читала письмо, которое он на прошлой неделе прислал. Пишет, что всё хорошо у него, служит, как и все. Скоро пройдёт учебку, сколько уже тут до весны осталось? Пришлёт фотокарточку, обещал.

—Быстрее бы уже зима прошла, потеплеет, а там и легче будет. Небось, нелегко ему, бедненькому, приходится. Страх сказать…танковые войска. Что только не придумают. Нет бы все жили мирно, спокойно, без всяких войн, зависти и злобы. Так нет же. Все чем-то недовольны, всё чего-то хотят…

—Да, мамочка, быстрее бы уже прислал фотокарточку. Интересно, какой там Володя в военной форме? Наверное, красавчик ещё тот!

—Конечно, дочушка. Краше нашего Володеньки и парня на селе не сыщешь. А в военной форме и подавно глаз не отведёшь, —заулыбалась мама. Она редко в последнее время улыбалась, трудная была жизнь, болезни донимали. А как отправила сына в Армию, так совсем загрустила. Сядет у окошечка и плачет. Материнское сердце всегда рядом со своим ребёнком, где бы он не был и в каком возрасте. Он всегда остаётся для матери ребёнком, и за него всегда болит сердце.

Совсем стало темно. Мама тоже пошла спать. У деда Ивана вообще не поймёшь, где день, а где ночь. То он спит, то ворочается и кряхтит от болезней. Ему-то совсем жизнь не в радость была. А живой, как он говорил, в могилу не полезешь. Надо доживать, как уж придётся…

                    Так и шли зимние дни со своими заботами, проблемами, мыслями. Конечно, зимой нет столько работы, как весной, летом и осенью. Люди могли немного позволить себе отдохнуть. Хотя отдых этот не назовёшь отдыхом в полном смысле этого слова. Всё равно было достаточно дел. Зимой люди готовились к предстоящему сезону, полному всяческих работ и забот. Ремонтировали косы, грабли, плуги, делали сачки для ловли рыбы, сучили верёвки, из кожи животных делали ремни. Работы хватало. Да и за скотиной надо было ухаживать. Сколько сил только стоило добраться до воды в колодце. Когда был сильный мороз, вода в колодце промерзала сверху, и нужно было пешней разбивать лёд, проделывать во льду отверстие, чтобы можно было опустить в колодец ведро и достать воду. Понятное дело, что эту работу приходилось сейчас делать Фёдору.

                    Наконец-то наступил март. Солнышко стало пригревать. С крыш закапала капель, а когда к вечеру немного подмораживало, тогда на них образовывались замысловатые сосульки. И маленькие, и большие, иногда свисающие почти до сугробов под крышей. А днём в оттепель снова начинался перезвон капели. Сосульки, словно плакали горькими слезами. На солнышке они блестели так, что было больно глазам. Воздух наполнялся такой свежестью и чистотой, что кажется пил бы этот воздух и никогда бы не напился. Просто благодать Божья! Постепенно весь снег растаял, и земля задышала полной грудью, и никак не могла надышаться после зимнего сна. На реке начался ледоход. Даже возле дома можно было услышать его шум. Река тоже пыталась побыстрее сбросить с груди ледяной панцирь, который сковывал её всю зиму, чтобы задышать в полную мощь. Природа просыпалась и отдавала свои непередаваемые запахи. В воздухе пахло прелыми листьями и свежей молодой травкой, робко пробивающейся сквозь прошлогоднюю пожухлую траву. Пахло жизнью! Природа сама подсказывала, что дороже жизни ничего в этом мире нет!

Весна пришла со своими сезонными заботами, и в каждой семье люди старались вовремя сделать всё. Земля принимала новые семена, чтобы потом дать урожай. Всех она, родимая, и кормит, и поит. Люди с большой благодарностью и почтительностью к ней относились, как к живому и самому родному существу. В работе время летит, что и не успеваешь его замечать, особенно весной, когда надо вспахать, посеять и в колхозе, и на своём огороде. Люди, как те птички, которые, вернувшись из тёплых краёв, стараются тоже вовремя свить гнёзда, вывести птенцов, выкормить их, поставить на крыло, чтобы осенью, завершив все дела, вместе улететь опять в тёплые края. Все и всё в природе подчиняется её законам. Так и люди, стараются, суетятся, хотят всё вовремя сделать, забывая об отдыхе. Круговорот во всём…

Шурочка работала в колхозном полеводстве. Мама уже не ходила на работу, потихоньку что-то делала по дому. Шурочка справлялась с самой трудной работой. Так и шло время...его не остановить, если бы даже и захотел. Весна пролетела в работе и заботах как-то незаметно. Наступило лето.

Лето 1941 года…

----------------

январь, 2020

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Нравится
14:20
25
© Sunrise
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.

Пользовательское соглашение