Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

СЕЛО ПЛОСКОЕ - ГОРОД СОЧИ

Воспоминание написано по просьбе моей дочери

 

Бывает же такое! Жил -- жил мальчик в родной деревне, знал все тропинки, каждое дерево за околицей. Ходил в огород, срывал с ветки помидор, или огурец и, тут же, съедал его ... В школе был отличником. Отличников вообще-то не любят. Но мальчик своих отличных оценок стеснялся, поэтому к нему относились хорошо. Тем более, что он любил играть с двоечниками. Тогда двоек не было. Просто ставили плохо. На современный языке в переводе это означало бы — плохист. Мальчику было девять лет.

И вдруг тебе на! Нужно ехать в город. И не просто к кому-нибудь в гости, а насовсем. Мать говорила -- поедем, когда справимся. А справиться нужно было вот с чем ... Да, нужно отметить, что все родственники из села уехали. Тётя Аня во Львов, когда он уже стал советским. Остальные родственники, все поголовно, уехали в Сочи. Мы с матерью в селе остались одни. Так вот, что значит справиться. --

Нужно зарезать и поесть всех кур, а их было четыре, в том числе квочка с тремя цыплятками. Цыплята должны были подрасти ещё хоть две недели, чтоб их зажарить и взять в дорогу. Дорога-то вон какая ... длинная! Да ещё говорили, что нужно проезжать сквозь туннели. -- Ужас! Прямо нельзя. Что такое нельзя я уже знал. Нельзя было говорить, что отца Лины и Людмилы, моих двоюродных сестёр, в тридцать седьмом году, арестовали и расстреляли. Нельзя было говорить, что мою бабушку и её зятьёв раскулачили. Что те красивые дома в нашем селе -- то были их дома. Один остался. -- Он был недостроенный, потому и сохранился. В нём мы жили.

Но самое главное: нужно было продать корову чёрной масти, с одним рогом и с именем «Ворона». Это была трагедия. Когда забрали всё, а корова каким-то перепугом осталось, то она была кормилицей. Кормила нас пятерых. Меня, моих сестёр двоюродных, тётю Прасковью и, разумеется, мою маму. Мама её доила. Она давала двадцать литров молока в сутки. Кстати, в то время без коровы семья в селе погибала с голодухи.

Так вот. Мне было её очень жалко. Мне казалось она смотрела своими глазами, полными слёз, в мои глаза и печально спрашивала: «Зачем вы меня продаёте, что я вам сделала плохого?». Мне до сих пор кажется, что она нас всех понимала и была сама очень опечалена. Снилась она мне после расставания очень долго. И ещё другая проблема. Её нужно было продать за 1200 рублей. Какая-то магическая цифра. Если за меньшую цену, то катастрофа. Я написал на тетрадном листе цифру 1200 и повесил на стене. Эта бумажка висела пока не продали корову. Хозяин, купивший корову, забрал и ярлык. На его взгляд, этот атрибут принадлежал корове и переходил к другому хозяину вместе с ней. Объяснял так. -- Он будет на него смотреть и сожалеть о потерянных деньгах. А когда сердце успокоится, но это будет не скоро, он сможет в эту бумажку завернуть селёдку, в том случае, если селёдка, хоть когда нибудь, появится. Но, всякое бывает.

Вторая проблема найти чемодан. Чемоданы, которые были у взрослых, уехали вместе с их бегством из села, а оставшиеся забрали после дораскулачивания, вместе с вещами, что в них находились. Чемодана не было. Мать связала наши оставшиеся пожитки в два рядна. С ними мы и уезжали.

Третья проблема была личного характера. Моего. В селе люди летом ходили босиком. Я хотел подфутболить на проезжей части дороги какой-то комок. Под комком торчала ветка и она мне вонзилась в подошву правой ноги. Ветка была длинная и толстая. Толщиной больше сантиметра. Мать позвала мужика. Он до революции работал конюхом у фельдшера соседнего села. Других врачей не было. Тот посмотрел, покачал головой, потрепал меня за ухо и посоветовал матери залить керосином. Но керосина тоже не было. Мать обмотала тряпкой, и просила её вылечить меня.

Я пару дней поплакал, потом начал постепенно ходить, наступая на пятку. К отъезду я так и ходил на пятке, но уже почти не чувствовал боли. Но мы же собираемся в дорогу, мы же едем в город. Значит нужно обуться. Одеть ботинок я не мог. Нашли мудрое решение. Подсказала соседка. Она любила меня.

На левую ногу одели ботинок, а правую замотали тряпкой. Но! ... я должен держать ботинок в руках, чтоб люди не подумали дурного. - «Ещё скажут, что в мальчугана есть только один ботинок»! -- говорила она. Так и порешили. Когда ботинок начал мне сильно мешать я привязал его шнурками к прорехе брюк возле пояса. Мать не возражала. Она несла два больших узла с одежонкой, и ещё было три маленьких узла с едой и разной дребеденью. Так что мои обе руки были тоже заняты. А спрятать мой ботинок в большой узел -- вещь-то маленькая и может выпасть. Но зато мы улыбались. Как мы ехали я не совсем помню. Помню только перрон.

Возле нас крутился какой-то мужик и объяснял мне, что подъедет паровоз, всех обдаст паром и потом очень громко заревёт! Но бояться не нужно! Ещё не было ни одного случая, чтобы паровоз сошёл с рельс, выехал на перрон и кого-то укусил. Я ему верил, но очень сомневался. Ему пришлось, подвести меня к рельсам и на пальцах объяснить, что колёса имеют борта, обнимают рельсы с двух сторон и сойти с них паровозу никак нельзя, если бы он даже очень хотел! Техника -- понимаете ли! Я конечно, понимал и без него, но слушать было очень приятно. Есть такие люди. Он потом с вокзала принёс нам с матерью два бутерброда и бутылку ситра. Бутерброды я помню до сих пор. Они были с рыбой. Потом этот мужчина помог нам сесть в вагон. Он раньше поднял и забросил меня, потом протиснул туда мать и лишь потом передавал через головы толпящихся узлы. Крику и гаму было много.

Я гораздо позже сообразил почему этот мужчина так опекал нас. Матери в то время было тридцать шесть лет и она была очень красивая. Бывает же ...

Вот я не понимаю, зачем память хранит разные события? -- Стереть нужно всё! Чтобы оно не рвало сердце, не очерствляло душу. Вот живём и живём. Я сейчас смотрю на себя в зеркало -- плеваться хочется! Слава Богу, что я не любил фотографироваться. И сравнивать! -- Правильно говорил Христос: «Земляне, одним днём живите!». В поезде помню только один эпизод. Теснота. Все сидят и сидя дремлют. Молодая женщина с ребёнком. Ребёнок плачет. Жарко. Она даёт ему из бутылочки воду. Старше его был только я. Мать обратилась к женщине и попросила глоток воды для меня. Женщина воды не дала и объяснила — они с мужем развелись, она едет к маме, в груди молока нет, а в бутылочке вода сладкая вместо молока. Я был очень рассроен, тем, что мать попросила! Зачем она это сделала! Мне совсем не нужна вода! Я уже большой. И я по этому случаю очень плакал и отвернулся от матери. Это была моя первая размолвка с матерью. Была и вторая, я её опишу.

Как мы приехали не помню. Помню только что нас встретила моя двоюродная сестра Людмила и втиснула нас в автобус. Автобус был без крыши. Она на пять лет старше меня и казалась очень взрослой.

Потом помню барак, где первое время вся наша большая семья жила. Дядя Казимир — муж моей тёти Парасковьи, Тётя Парасковья, моя мама и мы -трое детей. Людмила, Лина и я. Шесть человек. Одна комната без сеней шесть на шесть метров. Стояло две кровати, но на них никто не спал Дело в том, что всё кишело клопами. Мы устраивали общее лежбище на полу, обливали вокруг водой, чтоб клопы не лазили и таким образом могли уснуть. Но они паразиты (Кто сказал что насекомые безмозглые? Ещё с какими мозгами, когда есть хочется!), они паразиты залезали по стене на потолок зависали над нами и падали в общую кучу. Мы просыпались утром все покусанные. Все семьи, живущие здесь, имели, как и мы, по одной комнате. Снаружи барак выглядел веселей. Всё было обвито виноградом и мочалками. Мочалки висели крупными кабанчиками. Возле каждой двери на улице стоял примус. В первой половине дня, когда готовили кушать слышалось общее шипенье. Сосед назвал это шипенье коллективным змеем. Аромат блюд мешался с резким запахом керосина и бензина. Керосин покупали, а бензин воровали и это благодарно сказывалось на бюджет. Всё дело в том, что в бараке жили рабочие автопарка, пожарные, охраняющие автопарк и охранники. Когда шли люди на обед, то охранники не очень обыскивали рабочих, потому, что вечером, пронесший бензин в обед, уже нёс поллитровую бутылочку для охранника. Здесь охранники уже хорошо несли свою службу.

Напротив барака во дворе возле забора у каждого стояла стопка дров. Запас на зиму. Летом дрова служили каким-то выездом на природу. Все выходили из душных помещения и устраивались сидеть на дровах. И уже там — тары-бары.

Я эти дрова хорошо помню. Потому, что пришёл мой двоюродный брат — Бачинский Григорий, он работал по соседству в рабочей столовой поваром. Взял плоскогубцы и уговорил меня только дотронуться до моей занозы. Дотронуться я разрешил. А он, подлец, в хорошем смысле этого слова, взял и выдернул её. Какое же было у всех изумление, когда заноза оказалась длиной восемь сантиметров. Она вокруг обгнила и вынулась легко. Рану уже залили не керосином, а бензином, благо он был.

Ещё помню несколько эпизодов. Когда не было из чего готовить меня посылали в столовую с судками. Это три судка нанизанные на общую дугу. Если на раздаче стоял Гриша, то я покупал четыре порции первого второго и третьего, приносил ему чек, а он наливал по шесть порций, зная нашу семью. Но всё равно после обеда мы чувствовали себя голодными. Как и все, в то время.

Рядом, в одной комнате жили четыре пожарника. Одному из них все завидовали. Он после дежурства выносил на улицу своеобразный маленький верстак и чинил обувь. Он мне тоже прибил к ботинку отклеившийся каблук, но взял за это деньги. Ему прожить было лекче. Был какой-то, по тем временам, излишек. К нему приходила с сильно накрашенными губами дама, он переодевался и они куда-то уходили. Но тоже не мёд. Однажды, когда он не успел ещё переодеться, подошла женщина с двумя детьми, набросилась на крашенную даму и громко бушевала, показывала пальцем на даму и выкрикивала: «Посмотрите дети, вы голодные потому, что эта стерва отбирает у вас хлеб»! Я не знаю чем закончилось. - Тётя меня увела в комнату.

Ещё помню такой эпизод. Сзади барака был пустой, большой, выжженный солнцем двор. Почему-то везде валялась известь. В конце дора наружный дощатый туалет с двумя еле держащимися на навесах дверьми. Одна дверь для женщин, вторая для мужчин. И вечная очередь. В каждом отделении было по одному очку. Я его запомнил по тому, что выгребали яму. Стояла бочка в лошадиной упряжке и была большая вонь. Мужчина, что черпал с ямы, что-то в черпаке обнаружил. То была бутылка водки. Он открыл горлышко вытер его об робу и выпил содержимое. Меня стошнило. Я не мог три дня кушать. Слава богу, перед тем как идти в школу, дяде Казимиру дали в новом доме на втором этаже квартиру. Сейчас помню адрес. Мингрельская 57, кв. 4. Это была коммуналка. Небольшой коридор и четыре комнаты пять на семь метром. В каждой комнате по семье. Но уже, в этом же коридоре, была дверь в туалет, в ванную комнату и на общую кухню. Конечно, после барака это был Рай.

Мама устроилась на работу в кафе зеленщицей. Её взял мамин брат, он мой же дядя Костя. Он в кафе работал шеф-поваром. Шишка! Там была маленькая комнатка и мама в ней почти жила. Так нам было свободней. И ещё дело в том, что ходила милиция и проверяла прописку. Если живёшь не там где прописан, то наказывали, вплоть до выселения из города. Мама была прописана у дяди Кости, но почему-то он не приветствовал совместного с моей мамой проживания. Говорил, что будет сердится его жена — тётя Зина. Слово прописка было какое-то страшное.

Когда обедать было почти нечем, то тётя Парасковья, мы её называли тетя Тарэнька, посылала меня пообедать в кафе к маме. Я был очень расстроен. Мне было обидно и стыдно, что я вкусно поем, а Лина и Люся будут полуголодные. Я часто отказывался. Тогда тётя Теренька показывала мне еду и говорила — если ты не пойдёшь, то эту еду придется разделить на три человека, а если пойдёшь, то разделим на двоих. Люся и Лина просили меня, чтоб я ушёл и покушал в кафе. Тогда я соглашался. Сейчас это может звучать дико, а в то время ... Я Был очень щепетильный. У меня была мама. А у девочек мама умерла молодой, а папу расстреляли в тридцать седьмом. Они были племянницы и тёти Тарэньки, и дяди Казимира. - Два брата женились на двух сёстрах.

Вот второй случай в моей жизни размолкви с мамой. Я приболел. Мвма принесла бутылку молока и сказала - это тлько для Николая. Он больной. Я настаивал, чтобы разделить на троих. Мать жёстко возражала. У меня потекли слёзы. Мать налила в стакан молока и сердито приказала — пей! Люся, Лина и тётя Таренька молчали. Я взял стакан молока, вылил его на пол, выхватил у мамы бутылку, выбежал в коридор и там вылил. Вернулся заплаканным. Меня всего трясло и я крикнул маме — уходи и больше не приходи сюда! Уткнулся в кровать и меня душили слёзы. Я так в жизни плакал три раза. Когда гром убил моего любимого двоюродного брата — Шимона, и когда умер отец. Но за тот случай с матерью, за мою детскую грубость мне и сейчас стыдно.

Мы втроем Люся, Лина и я где-то раз в две недели посещали дядю Костя. У него было две дочери Галя и Надя. Меня и Лину угощали. Меня жареной рыбой а Лину колбасой. Люсю не угощали. Как бы она уже взрослая, а угощать троих — накладно. Лина и я я немного недоедали, говорили — напотом. А когда выходили то давали покушать Люсе. Она, очень неохотно, но брала.

Дядя Костя жил в особняке, огороженном забором. В каком-то парке. Было много насаждений. У него было несколько комнат. Одну комнату летом он сдавал курортникам. Девочки его к нам относились пренебрежительно. За глаза называли голодранцами. В войну они обе закончили мединститут в Ташкенте. Дядя костя вытянул.

Один штрих. Я уже вернулся в 23 года из мест не столь отдалённых, там провёл восемь лет — с пятнадцати до двадцати трёх. Я уже учился в институте. И как-то, будучи в Москве узнал, что девочки живут в столице. Нашёл старшую Галю. Пришёл к ней вечером. Она писала диссертацию. Попили чаю, поговорили. Сюда -туда. Я спросил у неё адрес Нади. Галя запротестовала. Говорит, что Надя живёт в хорошей семье, а ты только своим посещением опозоришь её. И не думай. Ладно. Проехали.

Второй раз, будучи в Москве я по телефону спросил Галю, можно ли к ней с цветами, шампанским и конфетами, прийти в гости. Она ответила, чтобы я из своей записной книжки вырвал лист с её адресом и телефоном и сжёг его ... Бывает ...

В сочинской школе я учился в четвёртом классе. Она была напротив нашего дома. Иногда на большую пнременку тётя Таренька приносила мне булочку. Меня тут же окружали однокласники, протягивали руку и просили — друхни! Это означало дай кусочек. Мне иногда не доставалось даже раз откусить. Тогда один раз тётя принесла булочку схватила меня за рубашку и заставила съесть. Одноклассники стояли вокруг. Я всё таки отломил маленький кусочек и протянул им. Отношения мои с одноклассниками подпортились. Я попросил тётю, чтоб она не приносила.

Учительницу помню и сейчас. Дина Матвеевна. Она говорила что мы олухи. Недалеко стояла военная часть и примерно в 12 часов дня ежедневно проходил строем небольшой отряд с духовым оркестром. Мы его видели и слышали через открытое окно класса. В это время Дина Матвеевна всегда говорила - «Вы видите, что в стране делается, а вы олухи всю страну тянете назад в болото царизма!». Мы конечно были удручены, и, думаю, каждый из нас проклинал себя за болото царизма. Но на следующий день каждый всё равно оказывался не переделанным, и тянул страну в тоже болото. Жаль! Но нужно сказать, что страну и Советскую власть она любила не поддельно. Искренне. Когда началась война, она в первый же день добровольно ушла на фронт.

В школе была традиция. Перед уроками ученики всех классов выстраивались в длинном коридоре на линейку. Мы все дрожали. Вдруг что-то не так! Перед нами стояли все учителя со строгими и сердитыми лицами. Чуть впереди их стоял директор. Он был низенького роста, лысый и несмотря, что голос у него был пискляво строг, казалось, что он улыбался. И чем он был строже — тем улыбчивей. Улыбка обманчивая. Что-то он много говорил, но запомнилось вот что. - Мы, если любим свою страну и желаем ей добра должны подслушивать, что говорят родители, и посвящать в эти разговоры школу. А она ужу будет передавать содержание разговора куда следует. Потом он проходил вдоль линейки, тыкал пальцем на какого-то ученика и спрашивал - «Вот ты, расскажи, о чём говорили вчера твои родители!». Мне запомнилось, что ученики в большинстве случаев молчали. Тогда директор упрекал нас, что мы плохо несём свою миссию. Стране не помогаем. Мы корили себя молча.

Но это всё таки дало свои всходы. В нашем классе учился Ваня. Фамилию не помню. Он отличался тем, что был лучше всех одет и оценки у него были хорошие. Жил он с дедушкой. Родителей не было. Так он донёс на дедушку. Того посадили, Ваню отправили в детдом и в ближнюю от детдома школу. А в нашей школе повесили увеличенный его фотопортрет с крупной надписью - «Активист». Наверно кое-кто ему завидовал. Но тетя с дядей при нас ничего не говорили.

У мамы была временная прописка. Несколько раз. Однажды дядя Костя объявил, что маме постоянную прописку не дают, и во временной уже отказывают. Пока ещё не закончилась временная прописка, нам нужно собираться и уезжать обратно в село. А то будет плохо! И маме, и дяде Кости.

Мама не хотела, чтоб было плохо. Прописка заканчивалась дней через пять. Мы срочно собрались. Те же узлы и узелочки.

Люся к этому времени бросила школу, она ходила в девятый класс, и начала шить навесы которые устанавливались над водителем в автобусе. Нужно было кормиться уже самой. Дяде Казимиру снизили зарплату, плюс ещё нужно было подписаться на облигации временного заема.

Поездка обратно мне запомнилась вот каким случаем. В Армавире нужно было купить билет. Мы и много других пассажиров сидели на улице. Это была весна. Мать ушла за билетами и долго её не было. Я забеспокоился и пошёл её искать. Нашёл. Но когда мы прибежали к нашим вещам, то одного узла уже не было. Там были простыни и мои носильные вещи. В село мы приехали почти голыми.

Вот такая одиссея ...

 

 

Нравится
23:15
65
© Колос Николай Леонидович
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.

Пользовательское соглашение