Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Рассказы бывших узников нацистских лагерей. Часть 2

Рассказы бывших узников нацистских лагерей. Часть 2

Большинство из них никогда никому об этом не рассказывали.Молча носили в себе эту память по 50-60 лет.

Буртович Янина Антоновна

1925 год рождения
 
Я родилась в деревне Молонка - Мосорская, Шарковщинского района, Витебской области, Беларусь. Летом 1943 года Немцы внезапно окружили деревню. Из домов стали выволакивать молодых людей от 14 до 25 лет. У них были списки, кем они были составлены, не знаю, но все дома, где были подростки и молодые люди подверглись обыску. Если кто упирался, не шёл - били. Родителей, которые пытались защитить своих детей избивали прикладами до потери сознания. Всю деревню обыскали и забрали всех, кого нашли. Погрузили в крытые брезентом грузовики и увезли. Некоторое время (около двух недель) продержали в пуне в Шарковщине. За это время наловили молодёжи несколько вагонов. Девушек и парней грузили отдельно. К нашей пуне приходили местные женщины и приносили еду. Я даже с собой взяла немного хлеба. Он меня и спас от голодной смерти. Везли нас долго. Иногда часами, иногда сутками стояли на станциях. И несколько человек за этот горестный путь умерли. Воды не хватало. Если без еды можно прожить пару-тройку дней, то без воды никак. Вот и умирали в телятниках люди. Я была у окошка и узнавала, что нас везут через Польшу. Мы до войны в польских школах учились и умели читать.
Наш вагон разгрузили в Нюрнберге. Меня и ещё четырёх человек купил один хозяин. Мы жили и работали у него на хуторе. Помню большие постройки. У хозяина (бауэра) было много скота и земли. Так же у него работали пленные поляки и французы. Но жестокими они не были. Кормили неплохо, для военного времени, не издевались над работниками.
Хозяин следил, чтобы аккуратно всё делали. Если кто не умел, показывал, как нужно делать. Если у кого не получалось, переводил на другую работу. Мы быстро освоили слова необходимые для общения и довольно неплохо говорили и по-немецки, и по-французски. Хозяйка спрашивала нас о доме, о семье. Видно было, что сочувствует нам. У неё тоже родственники были на фронте. И мужчин молодых в округе уже не оставалось. В основном пожилые и дети. Войну они не приветствовали,как и Гитлера, но на эту тему с нами не говорили. Наверное не доверяли, там вообще никто никому не доверял. В Германии были в чести доносы в гестапо о неблагонадёжности.
Один из работников, француз попросился домой, проведать больную мать, и хозяин сам его отвёз и привёз обратно. Не хотел, чтобы человек попал в лагерь за побег. Там, в лагере, выжили немногие.
Освободила нас Красная Армия. Когда пришли на сборный пункт, отобрали 12 человек из Витебской области и отправили гнать коров из Германии в Беларусь. Так с коровами мы и шли с конца апреля и до начала августа. Дошли и не потеряли ни одного животного. Одна корова отелилась в дороге, но мы и телёночка не бросили. У нас телега была, на ней и везли, пока окреп. Маленький такой забавный бычок.
Когда сдавали скот, начальник насчитал "одну лишнюю голову". Объяснили в чём дело и услышали:"А куда остальных телят дели?". Грозился отправить "куда надо". Было очень обидно. Если б знали, что нас будут ругать за доброе дело, лучше бы того "лишнего" телёнка отдали кому-нибудь. Потом нам другие погонщики рассказали, что если в дороге корова подыхала и её недосчитывались, то людей судили и давали по 5 лет лагерей, но уже сталинских. Нам повезло.
Сдали мы скот и домой отправились. Работала в колхозе на полеводстве. Замуж вышла, пятерых детей с мужем вырастили. Из деревни больше никогда и никуда не уезжала. Дочка предлагала в Германию съездить, когда Берлинская стена рухнула и стало возможным в туристические поездки ездить, но я отказалась. С времён войны осталось чувство незащищённости, если я не дома, не в родном краю. Это война в меня такой страх вселила.
______________________________________________________________________________________________
Верташонок (Сковырка) Галина Ипполитовна
1927 года рождения
 
Корница - называлась моя родная деревня. Это в Витебской области, в Беларуси. Район сейчас Шарковщинский. Моя семья жила там до войны. До 1943 года немцев в нашей деревне не было, лесная она, только тропы к ней, дорог, кроме как конных, не было, да и то или снегом, или когда дождей нет. Только раз они приехали, назначили солтаса, это вроде старосты в деревне. А потом каждому двору налоги назначили. До войны мы единолично жили, колхозы уже после войны организовали. Вот я и работала с мамой по хозяйству и помогала нянчить маленькую племянницу. 16 лет мне было в 1943, когда немцы приехали в деревню и созвали собрание, и явится на это собрание нужно было всей семьёй по списку. С "собрания" я уже не вернулась. Отделили нас, молодёжь от 14 до 25 лет и в сарай заперли. И даже попрощаться с родными не дали. Мне мама принесла теплую одежду, месяц октябрь уже был, и хлебных сухарей торбочку небольшую. Полицай передал мне узелок, но увидеться нам не позволил. Сидели мы в закрытом сарае и слышали, как голосили наши мамы. А что они могли сделать? Мужчин в деревне не было почти, кто на фронте, кто в партизанах, а кто уже и погиб к сорок третьему...
Как я была благодарна маме за эти сухари, они мне жизнь спасли в дороге в ненавистную Германию. Полицаи загнали нас в Шарковщину и там погрузили в эшелон. И как закрыли вагоны - телятники, до города Кепинск в Германии их никто не открыл. Немецкие конвоиры тоже ехали с эшелоном, но в пассажирском вагоне.
А в Кепинске загнали в лагерь и в тот же день погнали ра работу на резиновую фабрику. Она называлась "Фронзгумаверк". Работали в две смены. Первая смена с 8.00 до 16.00, а вторая с 16.00 до 24.00 часов. Наш мастер немец был хороший человек, к сожалению не помню его имя. Мастеров было два, один, с нашей смены, носил серый халат, и мы его называли "серым мастером", а другого, соответственно цвету халата, "жёлтым".
И переводчица - немка тоже хорошим человеком была. В городе остались только женщины, старики и дети и калеки, с фронта комиссованные. И от них зла мы не видели, по-человечески относились в основном. Даже едой делились, хотя у них самих не густо было, они знали, что в лагере нас кормили хуже свиней. Уже был 1944 год, наши войска неумолимо шли к границам Германии. Немцы сами нам об этом рассказывали.
Я до сих пор не могу слышать слово "кольраби", потому что весь наш плен, а это полтора года, раз в день давали похлёбку из кольраби и 100 граммов невкусного хлеба. Он какой-то резиновый был, говорили, что отходов от производства резины добавляли, но точного "рецепта" того хлеба я не знаю. Только есть хотелось постоянно. Сначала два раза в неделю узникам по вечерам давали ещё баланду жёлтого цвета, что там было сварено, не могу сказать. Вроде как шелуха просо, тоже отходы производства крупы. И как-то украинки, работавшие на фабрике, они в другом блоке жили, забастовку устроили, на работу не вышли. Пришёл начальник лагеря, эсесовец, они ему свои претензии изложили, дескать, чем это нас кормят!? Он всех отправил на работу и сказал, что придёт комиссия и разберётся.
Комиссия действительно пришла и "разобралась". Жёлтую баланду перестали давать. Осталось "кольраби" с вареными червями и 100 грамм хлеба в день. И украинки исчезли, их куда -то увезли, позже мы узнали, что в крематорий.
С 1944 года за работу стали платить, если норму выполняли, по 26-28 марок в месяц. Но в Германии тоже была карточная система, её с 1942 года у них ввели, и продуктов купить было невозможно. Переводчица нам подсказала, где можно было свеклы купить. Варили мы эту свеклу и ели с лягушками, француженки научили, в лагере были женщины разных национальностей. Голод не тётка. Немцы лягушек не ели, потому можно было их наловить. Осенью ещё можно было на железнодорожной станции картошин несколько подобрать. Картофель разгружали военнопленные и сбрасывали с платформы, а мы подбирали и пекли её. В бараке была печка-буржуйка и она нашей кормилицей была, все "блюда" на ней готовили по очереди.
Вот так весь плен о еде и думалось и ещё своих ждали, освобождения из этого голодного рабства. Смерть рядом была. Если кто не смог встать и пойти на работу, его официально называли "отработанный материал". "Отработанный материал" исчезал ежедневно, ослабших людей увозили "на лечение", нам так объясняли. Но с лечения никто никогда не вернулся. Их отправляли в крематорий. Такое было у нацистов "лечение".
Когда стал подходить фронт, стали бомбить, фабрика сгорела, бараки тоже. Нас поселили в подвал дома и гоняли рыть окопы. Питание стало ещё хуже, паёк выдавали на два дня, мы его за два укуса глотали. Каждую ночь видели зарево и слышали канонаду .
И вот наступило утро, когда мы, сидя в подвале, услышали родную речь. Мы не сразу поверили, что это наши, советские. И тогда один из них матом загнул, и таким родным, смачным... Вот тут мы сразу перестали сомневаться, что это наши! Радости было!!! Обнимали их, целовали и ....голосили в три ручья. Мне к концу войны 18 лет исполнилось. И среди наших освободителей глянулся мне паренёк и, как оказалось, я ему тоже. 6 мая 1945 года он отвёз меня на специальный пункт, где меня и других узников допрашивали. Потом на концерт завёл, там артисты из Москвы выступали. Кормил едой солдатской и я всё насытиться не могла, перловая каша с тушёнкой слаще мёда была после "кольраби"- баланды. А ещё мой поклонник-освободитель мне вкусностей откуда-то принёс. Шоколадку запомнила, ох какой вкусной была... может потому, что он принёс.
Потом он меня проводил на вокзал на спец.эшелон посадил, в Беларусь он шёл. Сказал: - Жди! Я скоро приеду." -
Дороги домой не помню, я не ехала, я на крыльях летела, ничего не замечая вокруг, одна мысль: увидеть маму с папой, деревню, всех близких, родных.
Потом полгода я всё вспоминала своего парня, а от него никаких вестей... ни писем, ничего. И в начале октября в обед вдруг дверь открывается, и он на пороге. Вот так война мне любовь подарила. Он покалеченный вернулся, оказывается ранен был уже после капитуляции. Так мне не это важно было, важно, что живой вернулся! Вот и живем мы с моим Михаилом Анатольевичем уже с октября 1945 года. Двое детей вырастили, внуков, уже правнуки есть. Состарились, работать не можем. Отдыхаем теперь и я часто плен последнее время вспоминаю.
Не верится, что я всё это пережила, голод, страх. И только об одном прошу Господа Бога. Пусть никогда не будет войны.
*
Примечание автора, записавшего и обработавшего рассказ.
Михаил Анатольевич Верташонок слушал рассказ жены и улыбался в ус. А потом рассказал о том, как воевал, свою версию их встречи с любимой женой, с которой на момент интервью прожил 62 года. Но это уже тема другой серии рассказов "Фронтовики о войне".
_________________________________________________________________________________________________
Стотик (Шаробайко) Татьяна Михайловна
1927 года рождения
 
Моя родная деревня называлась Журавнёво, там я родилась. Но незадолго до войны мы переехали в деревню, которая называлась Мушкат. Там я встретила войну и началась она страшно. Мама послала меня с молоком к тёте (это была мамина сестра) в Глубокое, километра три от нашей деревни. И когда я возвращалась, появились немецкие самолёты. Помню, как советские солдаты, присев у забора, стреляли по ним из винтовок. Я очень испугалась, но не пряталась, решила бежать домой, мне казалось, что дома я буду в безопасности. Я бежала, а самолёт кругами снижался и стрелял из пулемёта по людях. Пули "просвистывали" рядом и этот звук навсегда в памяти остался. Какой-то человек схватил меня и затолкнул на веранду дома. А когда самолёт улетел, я снова побежала. Так и бежала до самого Березвечья, это километра два, но самолёт снова вернулся. Он на людей охотился. А я стою на месте, оцепенела и если бы не сосед, Ахромёнок его фамилия, то застрелили бы меня. Но он подбежал, за руку схватил и направил в березник. Там мы и прятались. Рядом песчаный карьер был и мне момент запомнился: в карьере человек на коленях стоит и на голову песок сыпет - так он от самолёта спасался. Война страшное дело и привыкнуть к этому страху нельзя, можно смириться. Когда всё стихло, Ахромёнок за руку завёл меня домой. И маме выговорил:
- "Зачем ребёнка отправляешь в город в такое время. На ней же лица нет от страха."
Всю жизнь вспоминаю этого человека. Он же меня тогда спас. А судьба ему выпала страшная. Ему и его сёстрам, их звали Сорка и Роза. Они евреи были, брат пытался спасти себя и сестёр, всё добро и деньги соседу отдал, чтобы тот его не выдавал немцам, но когда у него ничего не осталось, чтобы откупится, сосед тот сам отвёл их в Борок, где военнопленные и евреи рыли ямы, а потом их там расстреливали. Ахромёнков он сам расстрелял и в ту яму сбросил. Он в полиции служил, когда немцы пришли, "новый порядок" наводил вместе с немцами. Сначала всё добро забрал у них, а потом даже  не в гетто отвёл, где у них был маленький, но шанс выжить, из гетто единицы, но убегали, а он сам их расстрелял. И корову за это получил, сказал, что прятались, и что он их нашёл. За это награждали немцы. И такое в войну было, нехорошо некоторые люди поступали, не по-христиански. А семья того полицая и сейчас в городе живёт, и он отсидел и вернулся, но умер скоро, у них в семье и до настоящего времени нет толка, всё им тот грех не прощается, всякое злое случается, они же вещами теми награбленными и деньгами без стыда пользовались.
Мой дедушка был православным священником. И он всегда говорил, что нельзя людям зла делать, потому что зло всегда возвращается к тому человеку, который это зло творил. Муж мой говорит, чтобы про это не рассказывала, но я считаю, что нужно правду рассказать. Что бы люди знали, как всё на самом деле было.
А в конце 1943 года мама снова меня послала в город. Не знали мы, что в соседнем городе Докшицы какая-то диверсия была и немцы, разозлившись, устраивали облавы. Когда дошла до Глубокого, поздно было. Немцы хватали всех подряд. Мне всего 15 лет было. Так я и попала в помещение нынешней школы №1 в Глубоком. У меня отняли торбочку и молоко вылили, проверить, может мину в молоке в бутылке несу. В разговоре немцев частенько слышалось слово "партизанен". И сразу поняла, что меня ждёт, в душе всё перевернулось. Я же около лагеря для военнопленных в Березвечье, который в начале города расположен был, не раз ходила, всё видела. Не прятали нацисты своих чёрных дел, наоборот, демонстрировали для устрашения, нелюди. Огромная площадь под открытым небом была обтянута колючей проволокой в два ряда, а между рядов проволока колючими ежами-клубами набросана. И там люди, оборванные, голодные, худые, как привидения под открытым небом, ни от дождя, ни от ветра, нигде не притулиться. И земля вся руками перекапана, корешки, жуков люди искали, поесть. И деревья в рост человека с поднятой рукой обглоданы. Мы с мамой около лагеря в церковь ходили и всегда брали с собой хлеб. Если поблизости не было охраны, мы бросали хлеб пленным. Опасно было, были случаи, если видел охранник, то стрелял, и в тех кто бросал еду, и в тех, кто её подбирал. Да только разве могли те кусочки, что люди бросали, пленных накормить. Гибли люди там ежедневно. И осенью 1942 года на покров в лагере подняли восстание. Партизаны сумели немного оружия в лагерь передать и ночью узники, убили несколько охранников и проломив ворота бросились убегать в разные стороны. Кто-то убежал, но большинство с вышек положили пулемётами. Люди решили: чем смерть от голода и холода, использовать хоть какой-то шанс.
А наша семья помогала беглецам. Некоторым удавалось совершить побег, когда их гоняли на разные работы, лес валить, вагоны разгружать. Приходили ночью. Мы их кормили и одевали, как могли. Человек тридцать через нас прошло с 1941 по 1943 год. Пока я дома была, учитель польской школы Поплавский, собирал одежду по людях, это было опасно, многие догадывались, для кого эта одежда. После войны он переехал в Польшу. А я отводила беглецов к Петру Капшуру. Помер уже этот человек, но я хочу, чтобы люди и его семья знали: был он совестливым человеком, настоящим христианином и патриотом. Хочу, чтобы внуки его гордились дедом. Он потом беглых с лагеря куда-то отводил, видимо связь с партизанами имел. Однажды раненый к нему прибился. Пётр Капшур спрятал его на сеновале. Но нужны были лекарства. И тогда меня и сестру Петра, Зинаиду, послали к немецкому доктору. Я сказала, что мама руку поранила и рана не заживает, воспалилась. Мы немцу принесли масла и яиц и он дал нам лекарства. Вот тогда я раз за всю войну и посмеялась с Зиной. Ещё одна женщина была у доктора, ей тоже лекарства были нужны. Отдаёт она ему кусок сала, яйца и приговаривает с улыбкой:
- Чтоб вас чума перекатила, всё пережрали, и "шнел" и "яйки", и "масло". - А он ей в ответ: - Гут, гут, Машка."
А ещё помню, как к нам узник зимой пришёл. В рванье, босой. На одну ногу какая-то тряпка намотана. Снова учитель Поплавский одежду дал - ватник и валенки своего отца. Узник этот из могилы вылез, трое их после расстрела живыми остались, не проверили немцы и они до ночи под телами убитых лежали, потом вылезли и пошли в разные стороны, так их немцам труднее ловить было. И один из них к нам постучался. Мама всю войну беглецам помогала, никогда за порог не отправила, хотя повсеместно висели немецкие приказы: "За помощь беглым и партизанам - расстрел!" Мама записывала фамилии и имена узников, что к нам попадали, они сами просили, чтобы потом сообщили после войны родным, если с ними что-то случиться. Только дом наш впоследствии сгорел в конце войны и список тот в комоде сгорел. Помню одно имя, Жора, он был из Ленинграда. И рассказывал, что до войны был музыкантом.
А ещё я видела, как евреев вели на расстрел. Огромные колонны с гетто шли. Некоторые бросались к озеру. Но не добегали, косили их автоматные очереди. Очень жалко было людей. Меня еврейка шить учила, недалеко от нас жила. Когда согнали страдальцев в гетто, мы к нашей тёте хлеб и другие продукты носили, та знала лазейку и тайно передавала продукты знакомым в гетто. Нагоревались евреи, ой нагоревались... Мама часто говорила: - "Смотрите дети, смотрите и не забывайте."
А ещё как-то раз додумались с детьми сходить посмотреть яму с расстрелянными узниками лагеря для военнопленных. Ямы были огромные, размером с большой дом. Людей в них складывали как селёдок в бочку. Один ряд головой в одну сторону, другой ряд головы уже на ноги клали. Ямы стояли открытые, пока их не заполняли. Немцы увидели нас и начали стрелять. Старший мальчишка с нами был, он крикнул, чтобы мы легли и ползли к лесу. Но одного мальчика ранили в руку. Больше мы к тем ямам никогда не ходили.
Вот всё это и пронеслось у меня в голове, когда затолкнули меня к другим пойманным во время облавы, и когда я услышала слово "партизанен".
Людей было много: и молодёжь, и подростки, как я, и постарше, но до 35 лет все. Утром погнали на железнодорожную станцию, окружив конвоем с огромными собаками-овчарками. Подойти к нам никто не мог. Уже в вагоне была, когда маму увидела, тётя ей сказала, что я к ней не приходила. Догадались они, что я в облаву попала. Ужас меня сковал, страшно было, впереди неизвестность. Мама потом рассказала, что увидев её, я несколько раз повторила: - "Здравствуйте, здравствуйте" , - и больше ничего. А я не помню, как мы отъезжали, что вокруг творилась. Я раньше никогда на поезде не ездила. А в себя прийти помог голод. Через сутки-вторые есть захотелось и я заплакала. Какая-то женщина поговорила со мной, хлеба дала кусочек. Так с Божеской и людской помощью я в себя и пришла. А потом эшелон остановился. Привезли нас в город Чинец, в семи километрах от Тешина. Это на границе Польши и Чехии. На одном берегу реки Ольза Чехия, на другом - Польша. И большой мост через Ользу. Работать отправили на плавильный завод. Одежду дали лагерную. Грубые, жесткие юбка и куртка. На груди и на плечах бирка с надписью "OST". Мне объяснили, что это означает "восточный рабочий". Так в 15 лет я стала работать грузчицей. На тачку складывала лом и подвозила к печам. Кто около печей работал очень часто погибали, дня не проходило, чтобы кто-то не сорвался и не сгорал заживо. Ночью небо было кровавым от зарева тех печей.
Надзиратели работали посменно. Одну смену пожилой немец, с фронта комиссованный по ранению. Тот только покрикивал: "Арбайтен, Арбайтен!" А другую смену надсмотрщицей была женщина. Хоть тяжело её женщиной назвать... зверина, иначе не скажешь. Всё "Шнель!" да "Шнель!", а если недостаточно быстро, по её мнению, тачку катим, то плёткой нас била. Как-то и мне всю спину посекла, но живую отпустила, а одну молодую женщину до смерти запорола, не встала она, и её в печь бросили, живую.
Жили мы в бараках. Нары с досок, ни постели, ни одеяла, доска вместо подушки. Мой барак был под номером 12. Кормили два раза в день-утром и вечером. Суп давали чёрный из мёрзлой картошки и маленький кусочек хлеба. Это "меню" ни разу за весь плен не поменялось.Наверно я умерла бы с голода, умирали вокруг люди, как мухи, 5-6 человек за ночь ежедневно, и я молилась каждый вечер Богу, думая, что эта ночь последняя для меня. Наверно Бог и послал мне доброго человека, женщину-полячку. Она жила недалеко от лагеря, в Тешине. Однажды подошла к проволоке и спросила меня, откуда я. Я ответила: " С Глэмбокого". И стала эта женщина мне еду приносить. Приходила всегда на смену мужчины-немца, я уже говорила, что был он неплохим человеком. Она передаст мне чего поесть, и я тут же съедала. Нельзя было, что бы кто-то увидел, расстреляли бы на месте и её, и меня. Она часто приходила, и всё подбадривала меня: - "Чшымайся, дочушка, чшымайся родная, вже русския близко." О себе она тоже рассказала, что немцы её дочь застрелили, а зятя повесили. Муж ещё до войны умер, одна она была. Когда уезжали мы после освобождения, я с ней попрощаться сходила. И больше не видела. Вскоре она умерла, соседка её мне письмо прислала, мы с ней адресами поменялись, видно она попросила мне написать. Звали её Гунефа Чевская. Я всегда о ней поминальную записку подаю.
В бараке мы жили сам по себе каждый. Вначале пробовали дружить, но заметили, что если кто-то, что-то про немцев скажет, или даже пожалуется, что тяжело работать, назавтра же и пропадал куда-то человек. Мы догадались, что надзирательница за кусок хлеба доносчиков покупает. Я только с Надей из Ленинграда дружила. Она у родственников в Беларуси была, когда война началась и тоже в облаву попала. Фамилию её я забыла, к сожалению.
Однажды ошеломил один случай. Недалеко от нашего лагеря был другой лагерь, Освенцим. Туда часто направлялись эшелоны с узниками. И однажды услышали мы, что все вагоны пели по-французски. Среди нас много людей разных национальностей: поляки, украинцы, французы, итальянцы, русские и другие - вся Европа была представлена "врагами рейха". Пленный француз нам пояснил, что это его земляков везут в Освенцим и они молятся.
А потом была ночь вся в огнях в конце 1944 года. Красная Армия наступала с прожекторами. Мы прятались, где придётся. А утром были уже свободными людьми.
На распределительный пункт, куда нас, бывших узников лагеря собрали, пришёл советский полковник и спросил: "Кто знает польский язык?". Я сказала, что знаю, в польской школе училась и дружила с соседями-поляками, научилась хорошо говорить по-польски. И ещё за время плена неплохо чешский язык выучила, да и другие языки были мне интересны, вот и запоминала слова. Так я стала переводчицей при штабе, переводила, когда допрашивали задержанных. Немцы уже с армии своей "непобедимой" массово бежали. И выдавали себя за поляков и чехов.
Когда наша Армия перешла в наступление, я возвратилась домой. И документы мне полковник выдал, что я переводчицей была при воинской части, советовал беречь. Мне он и дальше предлагал с войсками идти, но я очень хотела домой и меня отправили эшелоном.
Ехала с семьёй из соседнего городского посёлка Шарковщизна. Они всё дочку вспоминали, Ирочку, вдвоём так же в облаву-"хапун" попали, а дочка дома была одна, не знали, присмотрел ли кто за ней, живая ли она.И мне предлагали с ними ехать, но я надеялась, что мои родные живы и я не одна в этом мире.
Мама моя и сестра выжили, я тоже как из ада вернулась и дом наш сожгли. Но главное, что все живы остались.
Вышла через три года я замуж за соседа - фронтовика. Троих детей вырастили, двух сыновей и дочь. Все выучились, внуки уже взрослые.
После войны в деревню Мушкат из Волгограда приезжал бывший узник, которого мы спасали, меня вспоминал, но я уже в другом месте жила, никто адреса не знал точного. Так мы и не встретились.
Нам с мужем уже скоро по девяносто, живём вдвоём, дети приезжают, помогают. Всего в жизни было, но то время в плену осталось в памяти как огненный отпечаток ужаса.
__________________________________________________________________________________________________

Дулинец (Конюхова) Мария Ивановна

1937 года рождения

Я не знаю, когда родилась. Уже после войны врачебная комиссия поставила годом рождения 1937 год.И из своего горемычного детства мало что помню, а то что знаю, рассказали мне люди с которыми свела судьба в те далёкие жуткие годы. Память только на подсознательном уровне сохранила тот ужас, что до настоящего времени холодею от слова "концлагерь".

Знаю, что наша семья попала в Слуцкий концлагерь из деревни Свиты Смоленской области.Нас было четверо, мама и трое детей: старший брат Петя, я и младший брат Витя. Что было в Слуцке, почти не помню, осталось только ощущение ужаса, голода и ледяного холода, когда весь цепенеешь, и не хочется шевелиться.Но  время, когда нас из Слуцкого лагеря перевезли в Шарковщину, это городской посёлок в Витебской области, в памяти осталось. Помню как узников на эшелоне привезённых в этот посёлок, выгрузили из"телятников" и местные стали нас разбирать в качестве рабочей силы.  Маму никто не хотел брать, потому что детей трое. Она плакала, становилась на колени, просила, чтобы взял её с детьми кто-нибудь, потому что боялась, что если никто не возьмёт, то семью нашу вернут в лагерь, а там верная смерть. Ямы с умершими и расстрелянными в Слуцке рядом с лагерем были, на глазах у всех по несколько дней открытыми стояли, пока их не заполняли до верха, а потом узники их закапывали и маскировали сверху дёрном. Это был конвейер смерти, иначе никак не назовёшь то, что там происходило.
Маму пожалел старый хозяин по фамилии Святский. Взял с двумя младшими детьми. А старшего,Петю, взял его сосед, Саманович фамилия, в качестве пастуха.Было это в 1943 году в д. Новосёлки.У хозяина Святского мы прожили несколько месяцев.Мама работала за троих и тяжело заболела. Саманович, хозяин у которого работал мой старший брат, повёз её в Глубокое, будто-бы к врачу.Вернувшись рассказал, что около дома его родича в Глубоком , который у немцев сотысом* работал, маму кто-то застрелил.  Рассказала мне потом женщина, что я всю ночь ту проплакала, как чувствовала, что никогда я маму больше не увижу. Так и получилось.А сама я той ночи не помню.Мне кажется, что я все ночи проплакала будучи в рабстве. 
А назавтра старшего брата Пётра забрали в Германию. И только после войны узенала я, что отправке в Германию подлежала дочь Самановича по спискам, но вместо неё он завёз в комендатуру нашего брата.Маму они убили, чтобы не помешала их плану.Может и ещё кого тогда заменили из свих родни и знакомых за взятку на таких вот беззащитных рабов, как мы. После войны говорили, что такое было не только с нашей семьёй. И Петю мы больше не видели никогда, погиб в Германии.

А нас, меня и младшего брата, после смерти мамы, наш хозяин Свяцкий повёз в детский приют. Но на дороге нас встретил Юзеф Вертинский. Он забрал меня в качестве няньки для своей маленькой дочки.Так и с младшим братом Витей нас разлучили.Говорили потом люди, что оторвать нас друг от друга не могли, точно мы прощались с ним на век. Его в приют отвезли, там он и затерялся, немцы кровь у детей брали, умирали они там десятками. Витю после войны ни среди мертвых в списках не нашла, ни среди живых. Может так и лучше... может выжил он, думается мне и кто-то взял его, а он маленький был, ему два года было, когда нас в Слуцкий лагерь привезли, не знал кто он и откуда. Может  в его судьбе добрые люди нашлись, вырастили. Я знаю, что сейчас можно какое-то ДНК сделать, вот хочу сделать такой анализ, может братик меня искать будет, или ищет где, и пусть даже меня уже не будет, то всё равно он сам или его дети узнают, какого они роду - племени и откуда. 
А я осталась в семье Вертинского.  Что-то около года прожила у них, а потом при шла Красная Армия. И Юзеф Вертинский с семьёй в Польшу уехал. Меня снова передали в другую семью, хозяйка было двоюродная сестра Вертинскому.Ананич Евгения Рафаиловна её звали.Жили они в деревне Пялики. тоже в Шарковщинском районе. Они меня приёмной дочкой называли. С шести лет себя помню то в огороде, то в сарае: полола сорняки, свиней пасла, овец, коров доила, жала зерновые, бельё стирала. В школу только два года ходила, читать, писать, считать научилась. А больше не пустили. Их дочка Лариса училась, а я работала, ещё и куском хлеба попрекали и грозились снова в лагерь отправить, если жаловаться кому буду.Лагеря я очень боялась, потому и молчала. Но когда подросла, разъяснили мне люди, что свободная я,и никто меня не может никуда отправить. Вот тогда я и ушла от них. Добрая женщина Красовская Галина Игнатьевна, в пекарню привела, работать устроила, общежитие мне дали. И в вечернюю школу ещё два года ходила.Учиться очень нравилось, но в пекарне работа тяжёлая, уставала очень, так только начальное образование я и получила. 

В 23 года замуж вышла, сына вырастили с мужем, Петром назвали. Сейчас на пенсии, время есть на воспоминание, да только не хочу жизнь свою горестную вспоминать. А всё война... Отняла она у меня семью, детство и всю судьбу поломала. 


*Солтыс — в Германии назначаемое должностное лицо, для наблюдения за исполнением представителями той или иной общины своих обязанностей.
_________________________________________________________________________________________________

Высоцкий Родион Иванович

1935 года рождения

Начало войны я уже хорошо помню, мне 6 лет было. Разрозненные части Красной Армии в нашей местности отступали без боёв, безоружные, многие попадали в плен.Гитлеровцы почти беспрепятственно продвигались вперёд, захватывая города Беларуси и посёлки.Однако жизнь в нашей деревне Дражня, Светлогорского района, Гомельской области шла по-прежнему. Люди жали хлеба, сушили сено для скота, копали картошку. Словом, война войной, а жизнь крестьянская продолжалась своим чередом. 
Спустя десятилетия, понимаю, что, несмотря на официальные заявления люди знали о приближении войны и к этому втайне готовились, да и власти были в курсе, только мер не принимали никаких.В нашей деревне росли большие сады.Такой был и у нас. Отец выкопал землянку и тщательно её замаскировал.Многие наши сельчане сделали то же самое. Предполагали, что скоро, чтобы спасти свою жизнь, придётся прятаться.Эти землянки пригодились осенью 1942 года.В конце сентября в нашу деревню и в две соседние, расположенные у леса, ворвались нацисты из карательного отряда. Они выгнали людей на улицу и приказали построиться семьями около своих домов. Потом куда-то уехали,как потом  оказалось, для облавы сразу на несколько деревень у них палачей не хватало. Наша семья и ещё семей двадцать не выполнили этот приказ.Спрятались в своих землянках и входы-лазы замаскировали. Сидели там долго, часов 5-6, уже смеркаться стало.Потом услышали голос соседа.Он уже дома не жил, ушёл в лес ещё раньше. В 1942 году в наших лесных местах начало формироваться партизанское движение. Сосед нам сказал, что нужно уходить в лес, деревню подожгут, а людей уничтожат.О таком немецком "опыте" борьбы с партизанами уже знали. Мама послала меня узнать, что делается в доме, осталась корова-кормилица в сарае.Я подполз и посмотрел осторожно в окно, всё в доме было перевёрнуто, но корову забрать не успели грабители, она была в сарае.
Решили уходить.Корову взяли с собой, вещей самых необходимых, что смогли унести, Собирались на опушке леса.В каждой семье дети , старики.И семьи большие, по четыре-шесть детей почти в каждой.И нас в семье было пятеро: сёстры Ульяна и Устинья, братья Гаврила и Василий и я, самый младший.Сосед повёл нас в недоступные места лесными тропами, он лес хорошо изучил, детство  в лесу прошло, тайные, заповедные уголки и болота, и старинные гати через них знал.Только от деревни отошли, зарево увидели над соседней деревней, немцы её первой сожгли, а через пару часов и наша Дражня запылала.

Шли целую ночь.И мне запомнилась луна.Она светила так ярко, как будто помогала найти дорогу, уйти от беды.Только к утру, усталые, измученные,мы вышли на сухой остров посреди болот.Отдохнув, начали обустраиваться.Все знали, что скрываться придётся долгое время и взяли с собой топоры и пилы.И через несколько дней появился бревенчатый лесной лагерь.Сделали  из бревён шалаши, подкопав немного, тоже маскировали и очаги из камней внутри сложили.Брёвна с умом резали, не толстые и в стороне, так, чтобы вековой лес скрывал даже дым от костров.Так лесные болота стали нашим убежищем, домом и защитой с сентября 1943 года до января 1944, так лес в очередной раз спасал людей Беларуси. Земля наша как проходной двор расположена; кто куда не пёрся на протяжении столетий, всё через нашу землицу вражье племя, туда-сюда, как раскалённым утюгом пройдутся, мужчин уничтожат, а бабы с ребятвой в лес родимый, там он и сберегал их, пока новое поколение не подрастало...к новой войне.  
Молодёжь отправляли в сожжённую деревню, там предусмотрительно были зарыты в землю запасы зерна, картошка и другие продукты.Жители лесного посёлка не ели досыта, но и не голодали.За продуктами ходили мои старшие брат и сестра со своими ровесниками. Или их выследили, или тропу нашли к нашему убежищу,но в начале 1944 года начались регулярные облавы.Партизаны вынуждали немцев отвлекать часть своих сил и техники, и они решили уничтожить в тылу всех, кто им мешал. На фронтах у них дела становились всё хуже и хуже.Освобождение неумолимо приближалось. 
Наш остров обнаружили в январе и всех почти схватили.Погнали в деревню Красная Слобода, там стоял немецкий гарнизон. Население жило в сараях и банях, немцы заняли все жилые дома. И нас, пойманных в облаве тоже загнали в сарай.Недели через две погнали к деревянной церкви на берегу Березины, там отобрали молодёжь от 14 лет до 40 и погрузив в грузовики  увезли. И нашу старшую сестру Ульяну тоже увезли, только после войны мы встретились с ней, она в Германии у  бауэра (Bauer)*невольницей была. 
А потом нам приказали заходить в церковь."Мы покажем вам кинофильм", - с усмешкой говорил немец на ломаном русском языке.Никогда не забуду слёзы, крики, проклятия.Церковь была обложена соломой, и все готовились к страшной смерти-сгореть заживо.Такое уже было в наших местах, и не раз.Церковь закрыли на засов и около часа загнанные в неё люди ждали, что их вот-вот подожгут. Но видно Бог помог, поменяли нацисты свои планы.Дверь открылась и нас тоже погнали к грузовикам, при казали залезать в кузова, крытые брезентом.
Везли целый день.Уже стемнело,когда нас выгрузили у дороги, которая вела в лес и приказали идти. Шаг в сторону-выстрел. Если обессилевший человек падал-выстрел. Уже февраль был, но мороза не было, оттепель стояла длительное время, наверно это обстоятельство и спасло многих. Потому что пригнали нас в огромный загон, огороженный несколькими рядами колючей  проволоки, а по периметру забора стояли вышки. Кругом автоматчики с огромными собаками. Костров разводить нельзя было, приближаться к ограждению, тоже. Иначе  снова - выстрел. Мама несла с собой домотканое покрывало. Всей семьёй ложились рядом и накрывались, чтоб хоть как-то согреться.Вместо матраса еловые лапки и мох стелили, еловых лапок и на покрывало накладывали сверху.Кормили шелухой гречки по ложке на человека раз в день.Мы эту ложку шелухи жевали и запивали болотной водой. "Витаминен, витаминен" - потешались немцы во время раздачи шелухи.
Так прошло две недели.Пришли подводы, стариков погрузили на, всех остальных построили в колонны и погнали по лесной, видно было, недавно натоптанной повозками, дороге, в другой лес.Снова колючка в три ряда, вышки, пулемёты, овчарки.Разница лишь в том, что этот лагерь был на болоте. Это был Азаричский лагерь.

Не знаю, как и с духом собраться, что бы рассказать вам про этот Азаричский лагерь...Умирали там ежедневно десятки, если не сотни людей.Трупы складывали рядом штабелями, не захоранивая.Они лежали на виду.Недалеко отведено место для туалета, тоже на виду. 
Раз в неделю привозили эрзац-хлеб и нацисты устраивали для себя развлечение.Машина доезжала до ограждения и буханку хлеба бросали людям.Движимый голодом и отчаянием каждый старался поймать эту булку, и возникала свалка.Немцы хохотали и разгоняли эту свалку автоматными очередями.Затем бросали следующую.Во время этих "обедов" кто хлеб получал, а кто пулю.  "Развлечение" растягивалось на пару часов и на месте"раздачи оставались тела."Куча-мала" -хохотали немцы.А за колючкой тихо плакали родные тех, кто оказывался в этой "куча-мала".Голосить никто не мог, на громкий плач-выстрел. Но выбора у людей не было.Альтернатива-голодная смерть.
Согласно немецким документам, обнародованным после войны, в лагере в Азаричах находилось 50000 человек, 20000 из них умерли или были расстреляны. Сюда сгоняли жителей Брянской, Смоленской, Могилёвской, Гомельской областей.Их планировали использовать как "бактериологическое оружие". Узников инфицировали сыпным тифом и малярией., рассчитывая на то, что после освобождения они станут распространять  эти страшные заболевания, в том числе и на Красную Армию. После освобождения меня, и других, кто дожил до этого часа, лечили от тифа и малярии в военном госпитале. 
А освободили нас в конце 1944 года.Однажды утром увидели, что охрана исчезла, а у ворот лагеря появились советские бойцы. Никогда не забуду этих молодых, в светлых полушубках, солдат с яркими звёздочками на ушанках.Они и объявили - свободны! Весь лагерь плакал и смеялся, Впервые за всё время плена.  Нас предупредили , чтобы никто не пытался уходить, потому что вокруг лагеря - мины. Наша семья осталась ждать проводников, которые должны были прийти вместе с сапёрами. К сожаление, те,кто из ближайших мест были, видимо не поверив в возможность гибели, попытались выйти самостоятельно.Окрестности стали сотрясаться от взрывов. Все поняли, что без помощи сапёров из лагеря не уйти. Остались до утра, на рассвете пришли солдаты, которые разминировали проход. Нас предупредили, чтобы мы шли след в след, проход был узким. Сапёров не хватало, немцы, отступая минировали всё вокруг.
Увы, обессилевшие от голода, болезней и холода, люди еле тянулись за солдатами,и, оступившись, погибали.Нацистский лагерь и после освобождения всё ещё собирал жертвы.
Через несколько часов  вышли к реке и заминированный лес остался позади. Вывели нас к линии обороны фронта.Там были наши солдаты, они накормили нас вкусным супом, приготовленным солдатской полевой кухней. Впервые с конца 1943 года мы ели горячую пищу. Потом грелись у костров и отдыхали. Почти все бывшие узники нуждались в медицинской помощи.
Было объявлено, что необходимую помощь все получат в Калинковичах и колонну направили туда. Шли мы до Калинкович дней десять, кто падал от малярии и тифа, везли на нескольких телегах и кухня полевая ехала с нами.  Умерших в пути хоронили рядом с дорогой.Наконец дошли до орода. Там всех зарегистрировали, прошли медосмотр и санобработку. Разместили в двухэтажных домах  и лечили. После лагеря это казалось чудом или раем. Еды было не вдоволь, но местное население приносили кто что мог: блины со шкваркой, клюкву, картошку. И всё было слаще сахара. 
Выздоравливающих размещали по пустым домам или в семьи Хойникского,Брагинского, Лоевского 
районов.Наш,Светлогорский (тогда Поречский) район был ещё оккупирован немцами. По чужим дворам мы жили до начала сентября 1944 года. А потом узнали, что наша "малая Родина" свободна! Пошли домой пешком. И хоть на пепелище пришли, к землянкам, стали жить, ремонтировать или рыть землянки, сеять озимые, дрова к зиме заготовлять. После пережитого все трудности казались преодолимыми. Раз в "аду на земле" сумели выжить, то теперь уже ничего не страшно. 
А потом была весна 1945! Ждали земляков с фронта, но вернулись их единицы. Вся тяжесть легла на плечи наших матерей, старших братьев и сестёр. Тяжело было, но разве хоть что-то могло сравниться с тем ужасом, что мы пережили в лесном Азаричском лагере смерти. 

Я в школу пошёл.После семилетки поступил в техникум сельского хозяйства.После учёбы служил на флоте. Демобилизовавшись снова пошёл работать. Женившись, обосновался в городе Глубоком.  Почти 30 лет , из 44-летнего стажа проработал директором типографии. Выпускали районную газету "Шлях Перамогі", ("Путь Победы"). Оттуда и на пенсию ушёл. Дети выросли, внуки  растут.И когда я смотрю на них, вспоминаю себя в их возрасте, каким беззаботным мальчишкой я встретил войну, и что эта проклятая война отняла у меня детство. Воспоминания о том времени болью застыли в душе на всю оставшуюся жизнь.

*Bauer - крестьянин
___________________________________________________________________________________________

Зайцева (Альховикова) Мария Романовна

1932 года рожденияРодом я из деревни Альховики, Духовищенского района,Смоленской области. Немцы в нашей деревне появились осенью 1942 года. Рано утром, только светать стало, налетели, стреляли собак, два человека к лесу побежали, не успели добежать, в поле остались, пулёмётные очереди их остановили навсегда.Больше никто бежать прятаться не решился. И всех жителей деревни за околицу в поле выгнали, деревню подожгли, а всех в колонну построили и погнали в Ярцево.Там железнодорожная станция. Под предлогом борьбы с партизанами многие деревни тогда в округе пожгли, некоторые вместе с людьми. Потом рассказывали, что те, кто в полиции служил, на родные деревни наводили карателей, и эти деревни жгли с людьми, это чтобы свидетелей их предательства не осталось. Из наших Альховиков в полиции никого не было, вот нас в лагерь и погнали. 
В Ярцево загнали в вагоны - "телятники" их называли и на них было написано"Рус партизанен". Так мы попали в страшное место , лагерь смерти в городе Слуцке. В семье нас пятеро было: моя старшая сестра с сыном, брат 15-ти лет, мама и я.Муж сестры в первые дни  войны на фронт ушёл. Мне кажется, даже в аду было бы легче и лучше, чем в этом лагере. Поселили нас в дощатые бараки на голые нары.Холодно, есть постоянно хотелось и горе людское вокруг рекой. Люди из дома кое какие вещи брали, но всё в дороге побросали, до Ярцево, это 40 км,  нас гнали пешком, без остановок, без передышки и если кто слабел, не мог идти, расстреливали на месте. Дорога от нашей деревни до Ярцева телами стариков и детей усеяна была. Поэтому люди сначала вещи бросали, а потом люди, а потом люди стали падать.Где уж что-то нести

только бы ноги держали. Кормили в лагере баландой раз в сутки, в воду немного муки насыпали, и баланда та холодная была. И маленький кусочек хлеба с мякиной пополам.Сыночек моей сестры первым умер, за ним мама. Их в ямы рядом с лагерем сбросили.Счёт времени мы потеряли, знали только пору года, а какой месяц, какое число? А не всё ли равно, когда смерть в глаза ежедневно смотрит. Умирали люди  каждые сутки десятками в бараке. Утром собирали тела такие же узники, как мы и на тележках ручных в яму отвозили и там укладывали штабелями. Когда яма наполнялась, узника тележками песок возили и засыпали  те ямы.
Лежать бы там всем нам, но весной 1943 года нас снова повезли, сначала в город Поставы, (Беларусь), потом в Березвеческий лагерь, в Глубоком, оттуда в Шарковщину. В Глубоком сестру хотели в Германию забрать, но она стала выдавать нас с братом за своих детей. Определить по внешнему виду возраст было невозможно. Все измождённые, худые, ослабевшие от голода. В германию в первую очередь одиноких брали и без детей."Качественную рабочую силу", - так немцы говорили.
Из Шарковщины нас забрал хозяин из деревни Йоды, Алексей Соколов. В деревне он был немецким солтысам.*Сестра с братом работали по хозяйству, а я гусей пасла целое стадо. Но кормили очень хорошо, за одним столом с ними ели, даже мёд давал к чаю или молоку. Отошли мы у него после лагеря. И работой не перегружал, по силе  работали.
В 1944 году, летом, немцы отступали и хозяин с семьёй тоже в Польшу уехал, а мы в его доме остались. Сестра запрос на мужа сделала, ей похоронка пришла, в начале 42 года ещё погиб под Москвой. И домой мы решили не возвращаться. Крыша  над головой была, а там, на Родине, пепелище. Так  и остались на Шарковщинской земле. Я вышла замуж в 21 год.Пятерых детей с мужем вырастили. Сестра прожила с моей семьёй всю жизнь, так мамой для нас всех и осталась. А брат после службы решил на родину съездить, и невесту себе там нашёл, там и остался, на Смоленщине, в Ярцево. Муж умер. как только пенсию получил, только месяц на пенсии и прожил. Сейчас одна, дети при езжают регулярно, помогают, не забывают, в город зовут, но я пока не хочу. Здесь, в деревне мне привычнее. А на лето 12 внуков приезжает, и уже правнучка есть.  Всякое в жизни  было и хорошее и беды не обходили, но всё забывалось, только время в Слуцком лагере прожитое, осталось в памяти, как страница ужаса, которую не вырвешь, не забудешь. 
______________________________________________________________________________________________________

Лазовик (Шпак) Надежда Александровна

1925 года рождения

Я с Витебщины, родная деревня называется Радюки, это в Шарковщинском районе. Здесь я родилась, здесь прошла вся моя жизнь. Мне уже почти 90 лет, но как война началась, помню и так отчётливо, как будто это было вчера. Немцы просто пришли  сюда, ни боёв, ни бомбёжки не было. 
Они по деревнях ездили, коменданта в Шарковщине назначили (из своих) и полицию организовали, из предателей. На собрании в деревне сообщили, что все должны работать на великую Германию. Соответственно каждому двору и налоги назначили. Но не всем порядки установленные ими нравились, первое, что людей поразило - это согнанные гетто. Всегда мы с евреями мирно жили, соседи дружили, а тут "еврейский вопрос" возник. И что в гетто творилось, тоже видели. Издевались там над людьми и как-то невольно мысль в голову приходила людям, что следующими будем мы, белорусы. Не так далеко и лагерь военнопленных был, в Березвечье, это километров 25 от нашей деревни, там бойцы Красной Армии, которые в плен попали, были собраны и жизнь их страшной была. А народ то не слепой, всё видит, всё понимает. И появились партизаны. Молодёжь там в основном была, до сорока лет. В Германию стали угонять, вот и прятались люди. И диверсии разные устраивали. Папа мой помогать стал партизанам. Он на мельнице работал и муку партизанам передавал, информацию о немцах собирал, о передвижении войск, новости различные с фронтов. Немцы же населению хлусили 

безбожно. Но кто-то папу выдал и его арестовали. Больше мы его не видели, нет ни могилы, ни каких либо сведений о нём, куда девался, как погиб...

После войны, когда полицая Кленовского судили, мы с мамой на суд ходили и просили его сказать, где похоронен папа, пусть бы хоть это сказал, но Кленовский  ответил, что не он папу расстрелял и ничего об этом не знает, но факт его ареста подтвердил. После папы и старшего брата Александра арестовали и маму, но её отпустили. А схватили меня. Допрашивали, били, но я ничего не знала, что я им могла сказать? Брат тоже молчал. После недели допросов нас отвезли в местечко Германовичи и там держали в какой-то пуне. Туда и молодёжь, пойманную в облавах свозили. Через дня три завезли всех на железнодорожную станцию в Глубокое, здесь перед отправкой рассортировали. Женщин отдельно, мужчин отдельно. В Кулевщизне среди мужчин выбрали больше сотни, отделили и повезли под Ленинград немцам окопы рыть, брат мой был в этой партии. И он сумел по дороге сбежать и вернулся в партизанский отряд. Впоследствии, когда Красная Армия освободила наши края, брат пошёл на фронт вместе с партизанским отрядом и дошёл до Берлина. Награды имел, среди них два ордена Славы.
А меня, вместе с другими узниками привезли в вагонах "телятниках" в Германию, выгрузили в городе Франкфуркт - на - Майне. В дороге вообще не кормили, воду ставили в бидонах, но её на всех не хватало.Там в пересыльном лагере пробыла четыре месяца. Что про него сказать? Голод и холод , ещё издевательства. Немчура  медосмотр проводила, дезинфекцию, потом меня отправили в рабочий лагерь "Арбазонд" в городе Дамштадт. Из этого лагеря меня купил немец по имени Кароль Келлер. Он большое хозяйство имел, в городе два ресторана держал и две торговых лавки. Вот у него я и работала. Работы хватало, но кормил хорошо, над нами, у него ещё пленные работали, не издевался. Хозяин войну проклинал и Гитлера, (думал, что я язык не понимаю, а я немецкий в школе учила и находясь в Германии ещё больше слов выучила). Сын хозяина тоже Кароль Келлер звали - это династия была: и деда, и отца одним именем звали, был ранен в городе Невель и хозяйка ездила в госпиталь его выхаживать-досматривать, тяжёлое ранение, говорила, было. Когда на ноги встал, домой привезла, окрепнуть. Они надеялись, что его комиссуют, но его снова на фронт отправили. И он пропал без вести. Не было им за что Гитлера любить и войны хотеть, как и многим простым немцам.Их дети тоже погибали.

Освободили нас в конце апреля 1944 года американцы.Бывших рабов из СССР собрали на сборном пункте Вембах и на машинах отвезли в русскую зону оккупации. У американцев многие водители были афроамериканцы, я тогда негров в первый раз увидела.Чудно было - чёрного цвета люди. Но они были доброжелательными, угощали шоколадом и конфетами. 

Домой меня отправили не сразу.Определили в бригаду, которая демонтировала и готовила к отправке в Советский Союз оборудование с заводов и фабрик. Сначала работала в городе Лейпциге, затем в Дрездене. Только в январе 1946 года я вернулась домой, приехала с воинским эшелоном. Военнопленных везли, пусть строят то, что разрушили. Из Крулевщизны пешком шла, это километров пятьдесят. А дороги и не заметила. Мама уже и надеялась, что мы вернёмся. Младшего брата Василия тоже на фронт забрали позже нас.Но после меня и братья вернулись! Младший танкистом был, его на тракторный завод посылали работать на полгода.

Казалось бы закончилась всё, да где там! В отдел НКВД стали таскать на допросы.  Повесткой раз десять вызывали и допрашивали одно и тоже. "Методика" у них такая была, запутать человека в своём рассказе. А что здесь путать. Папу немцы убили, братья в партизанах были, а потом до Берлина дошли, я немецкое рабство пережила. Иногда думала, что домой не отпустят, обругать хотелось, но терпела. И отстали в конце концов. Пошла работать, замуж вышла за чудесного человека - фронтовиком был.Детей вырастили, потом внуков, сейчас вот и правнукам радуюсь. Вот рассказываю вам о своей жизни, но есть момент, о котором словами и рассказать нельзя. Потому что нет тех слов, которые рассказали бы о страхе семнадцатилетней девушки, одной, среди чужих людей, оказавшейся на чужбине, вокруг горе и слёзы и смерть всегда рядом. Одно помогала - вера в Бога и в справедливость. Но чтобы это понять, это нужно пережить, а я всей душой желаю, чтобы никто, никогда больше не испытал это на себе, не узнал бы, что такое рабство.
____________________________________________________________________________________________

Лосевич (Василевич) Ирена Доминиковна

1927 года рождения

Родилась я на новый год, 1 января 1927 года на Мядельщине, в деревне Пузырёво. Сейчас это Минская область. Жила с родителями и сёстрами, я была старшей.В 1943 году в нашу деревню приехали немцы, всех выгнали из домов и объявили, что мы попали в зону эвакуации. Только куда нас отправляют, не сообщили.Хочется, не хочется, а вынуждены были собираться.Лошадей запрягали, грузили вещи, даже коров и коз к возкам привязывали. И было почему-то очень страшно, будущее пугало. Немцы подгоняли "Шнель, шнель!", и когда собрались, колонну  погнали в сторону Будслава.         Через два километра, в чистом поле остановили и стали отбирать молодёжь от 14 лет до 40. Слышали бы вы тот крик и плач; спрятаться негде, побежала одна девушка к лесу, вдалеке виден был, да  упала, автоматной очередью подсеченная, как птица, а за ней мать, и она тоже упала, не успела до дочки добежать. Больше никто не стал бежать. Меня тоже от мамы оторвали и к молодёжи отобранной толкнули. Когда окончили отбор, всем остальным велели возвращаться домой, а нас, молодёжь, погнали на железнодорожную станцию в Будслав. Ночевали в пуне, потом, утром, погрузили в вагоны -"телятники" и повезли в неизвестность.Помню что ехали через Литву,Граево,Штутгарт, Вютэнберг и наконец приказали вылезать из вагонов в городе Эслинген. Со станции погнали в лагерь.Назывался он машинно-фабричный.В лагере было примерно 3000 человек.В основном поляки, русские и украинцы. Полякам был свободный выход, из советского Союза узники могли передвигаться только под конвоем. За работу платили, после двадцати лет получали 6 марок, а такие как я, с 14 до 20 лет, 3 марки.
Работа очень тяжёлая была, а ещё страшней - бомбёжки.Подходил 1944 год и бомбили довольно часто.А во время бомбёжек нужно было не только прятаться в специальные места, но и оборудование с собой нести. Однажды бараки разбомбили и недалеко от того места, где я находилась, упала бомба и не разорвалась. Она шипела,а я смотрела на неё оцепенев от ужаса и двинуться с места не могла.Но кто-то крикнул и я побежала за людьми.Остановилась только в городе.   Ту бомбу с вертолёта подорвали.И бараки отстроили тоже, военнопленные.Кормили плохо, баланда какая-то, в которой плавали порезанные кочерыжки и мёрзлый картофель, она гнилью отдавала, эта баланда. Но дома мама научила меня шить и когда об этом узнали, мне стали заказы делать, в основном полячки. Им было разрешено получать посылки, и они давали мне немного еды за пошитые вещи.Барак наш дружным был, помогали друг другу. Не везде было так, доносы в лагере тоже имели место, но мне повезло встретить добрых людей. По вечерам я молилась и очень хотела в костёл сходить, он был в двух километрах от лагеря, но смена заканчивалась очень поздно.Но я как-то попросила у начальника смены отпустить меня на вечернюю молитву и он разрешил. А потом я ещё помощь стала получать от дяди, маминого брата, он жил во Франции и случайно, через Красный Крест, узнал, что я в лагере. Дядя стал присылать мне посылки. Это и спасло меня от голодной смерти.Но работа была очень тяжёлая, на сквозняках, и я через год заболела сильно, лежала в бараке и бредила. Но начальник не стал отправлять меня в госпиталь, оттуда не возвращались, как потом мы узнали, больных,  другие начальники смен в крематорий отсылали, а он не стал.Лежала я в бараке, даже как-то есть мне принёс, и подруги поддерживали, кто чем мог. Пока я не отошла от болезни, на работу не гонял. Теперь часто  вспоминаю, он по национальности сербом был, жаль, имя я его забыла. Он себя жестоким только для вида показывал, громко кричал, когда из бараков выгонял, но плёткой только по нарам хлестал, по людям - никогда. Когда я уже смогла ходить, он мне сказал:- "Устрою я тебя, Ирена, в лучшее место, ослабла ты, на фабрике работать не сможешь, снова заболеешь, я уже не смогу помочь. 
Так меня перевели на работу к хозяину.В семье было четверо детей и все мальчики. Кроме меня в хозяйстве работало ещё 6 человек узников. Я детей досматривала, по дому убиралась, стирала.Но через силу не загружали, в воскресенье пускали в костёл сходить, кормили тоже хорошо, что хозяева ели, то и мы, только на кухне.Об этой семье у меня самые лучшие воспоминания. Хозяйка со мной одеждой своей поделилась, а когда узнала, что я шить умею, я и ей и детям стала шить, она мне за это даже на пальто ткань купила.Я в нём потом и домой вернулась. Когда рухнула Берлинская стена, я хотела съездить повидаться, но на письма никто не отвечал, может уже старших хозяев и нет, а мальчики меня вряд ли помнили, малые все были в войну; старшему около десяти, а младшему только два года было. 
Перед самым освобождением случай произошёл. Война уже к концу подходила, американцы часто Эслинген бомбили, ферма, где мы работали в километре от города была.А утром подошли ко мне украинцы, муж с женой, тоже узники. Я с ними незнакома была, видела только раньше в лагере. Они  попросили спрятать лётчика-француза, его самолёт ночью сбили, и лётчика ищут. Я согласилась и предложила его в склад хозяина переправить. Утром развесила  бельё постиранное, простыни, пододеяльники, заглянула в склад, там всяких вещей было много. Лётчик был уже там.Я ему поесть принесла, потом вечером ещё раз навестила.Очень боялась, чтобы не увидел кто, особенно мальчики хозяев, но обошлось. А утром лётчика уже не было, но он оставил записку, в ней адрес во Франции. Он ночью ушёл, потому что фронт был в пяти километрах от нас. Адрес тот у меня и сейчас есть.И когда в 1975 году ездила к дяде во Францию, хотела навестить, но не решилась, теперь сожалею.Нужно было съездить по тому адресу, убедиться, что вернулся парень домой. 
И через три дня после этого случая пришло освобождение.Французы и американцы взяли город. Отправки домой ждали месяца три.Я всё это время в столовой работала. Сама сытая была и подругам в барак носила. Одно, не высыпалась, рано встать нужно было и позно лечь. Домой поехала в июле. И никого не узнала, сёстры  как луковички вытянулись, подросли. А потом и папа с войны вернулся в 1946 году, в конце года, он сапёром был, их позже всех отпустили. Немцы всю Европу, отступая, заминировали. Вот так семья вся собралась.Нам повезло, все выжили, но так мало у кого было.
А дальнейшая жизнь как и у всех. Работала швеёй, вырастили с мужем двоих детей, теперь внукам радуемся. Спасибо Богу - выжила в страшную войну и много горя увидела вокруг, сама горевала в плену. Поэтому твёрдо убеждена, хуже войны ничего нет  для людей.
_________________________________________________________________________________________________

Насыр Николай Левонович

1925 года рождения

 Родился я в деревне Сеновичи Брасловского района. Перед войной женился и переехал в соседнюю деревню Хвосты.Там и встретил войну. До 1943 года никто нас не трогал, жили, хозяйство держали, обычным крестьянским трудом занимались. Но с 1943 года партизаны стали наведываться. По разному себя вели, некоторые просили еды дать, никогда не отказывал, хозяйка хлеб для них пекла постоянно. А потом другие пришли, обыск учинили, меня под прицелом держали и всё выгребли.На горище сало было, в сундуке в повети зерно - всё забрали, до крошки.  Как самим нам выжить, их не интересовало. Что семье есть? Но что скажешь, если ружьё на тебя направлено. И еду, и одежду, в том числе и женскую, и коня с коровкой забрали. Нехорошая у меня память про тех партизан. Сам помогал сколько мог, видно мало им было. Но я в деревне чужой, родни у нас там не было, заступаться никто за нас никто не стал бы, вот и ограбили.
А после партизан, только не ночью, а днём, немецкий карательный отряд налетел,уже конец лета был, август заканчивался. Всех молодых перехватали, даже подростков 14 лет, в колонну построили и погнали в Видзы. И не только в нашей деревне, со всех деревень в округе. Может тысяча нас там было, может больше. Из Видз в Дукшты погнали(сейчас это Литве), тоже пешком колонной. Двоих парней застрелили, бежать попытались. Больше никто не рискнул. В Дукштах погрузили в скотские вагоны и повезли. И ехать было страшно, раз кто-то обстрелял эшелон, несколько человек, у стенок вагона что сидели, ранило. На станции, не помню, как называлась, объявили, что всем, кого ранили, помощь окажут, чтоб они из вагонов вылезли, люди полезли, а их тут же в шеренгу построили и расстреляли. Вагоны снова закрыли и повезли. Эшелон  в городе  Бэмбург остановился, на станции нас и продавали. Нас с женой хозяин купил. Помню фамилию, Биккель, звали Штефан, а хозяйку Имма. Их хутор был недалеко от города. Я почему имена их запомнил.Очень хорошие люди были, трудолюбивые, не злобные, особенно хозяйка, как мать родная. В возрасте оба были, сын у них на фронте, долго вестей не было, ждали они, молились и войну проклинали. Я по хозяйству работал, дело привычное, крестьянин, он всюду крестьянин.Жена моя хозяйке в доме помогала, готовить, стирать, убираться. Коров доила, три их было в хозяйстве. Ели за одним столом, что они, то и мы.
Иногда с хозяином соседу помогали. В основном косить и убирать урожай. Они тоже спокойные люди были, помоложе моих хозяев.И сына имели.Вернулся он с фронта, по ранению комиссовали, пьяница и дебошир. А через некоторое время к ним эсесовцы приехали и арестовали. Оказалось они еврея прятали, долго, у них гетто раньше войны создали. А этот еврей к ним прибился, мальчишка, лет 15. А сын выдал. Но видно не думал, что родителей расстреляют. А когда узнал, неделю пил, а потом у дороги повесился. Хозяин наш, я думаю знал, потому и на похороны не пошёл, хотя того отцеубийцу как героя власть хоронила. От семьи то никого не осталось.
А потом Красная Армия нас освободила. Хозяйка в дорогу собрала, прощались - плакали.  Эшелоном таких же как и мы с женой, узников бывших, в Варшаву привезли. И там допрашивали. Когда про хозяев спросили, я правду сказал, хорошие люди, не издевались, хорошо относились.А офицер как закричит на меня: - "Немцы не могут быть хорошими! Ты наверно добровольно в Германию поехал." Больше я старался ничего не говорить, домой очень хотелось вернуться.Потом в кабинет ещё двое зашло. Один спрашивает: - "Откуда родом?" Я ответил, что белорус. и этот тоже , только не кричал, а сквозь зубы : - "Значит специально к Гитлеру сам поехал, пули на нас отливать?" Я не выдержал, говорю: "Побойся Бога, человече, мы вас так ждали, что мы могли, безоружные, против карателей сделать?"  Но тут в кабинет ещё один зашёл военный, он видно начальником был, сказал мне, что я свободен, чтоб уходил. 
Домой вернулись, работали в колхозе до пенсии.Доченька у нас была, погибла, утонула. Одни на старости лет остались. Как дожить и не знаем... в дом престарелых пойдём. И сейчас особенно война вспоминается, сколько горя пережили, сколько чужого  навиделись...

Нравится
13:40
34
© Барбара
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
16:57
Умничка ты наша!!! Молодец!!! Целую !!!
Комментарий удален

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение