Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Рассказы бывших узников нацистских лагерей. Часть 1

Рассказы бывших узников нацистских лагерей. Часть 1
Большинство из них никогда никому об этом не рассказывали. Вот так молча носили в себе эту память по 50-60 лет.
 
А.П.Антипенко  1922 года рождения.
 
До войны мы жили на Смоленщине. На всю жизнь мне запомнился тот летний день 1943 года, когда на нашу лесную деревню Юрченки налетела немецкая облава. До этого дня немцев у нас не было. Партизаны приходили часто: они находились всего в пяти километрах от нашей деревни.
Мы знали, что немцы сжигают деревни, и собирались спрятаться в лесу, но не успели. Один из немцев хорошо говорил по - русски. Он-то и сказал нам, что не собирались они ехать в нашу деревню, наткнулись случайно, а дорогу им показали местные полицаи.
Вместе с немцами приехала девушка, она была из соседней деревни, работала в немецкой комендатуре. Согнав всех жителей деревни на перекрёсток, немцы стали грабить дома. И Анна (так звали девушку) выбирала себе вещи "на подарок". Из нашего дома она взяла себе самовар.
Закончив с грабежом немцы подожгли деревню, а нас погнали в Ярцево, там на станции погрузили в вагоны - "телятники". Со мной были мама и сестра Нина.
Я забыла название того городка, куда нас привезли, но было это где-то на границе между Польшей и Германией. Там нас продавали как скот. Осматривали, обсуждали, смотрели зубы. Не верилось, что такое могло быть вообще, что нас продают, как рабов.
Меня купила женщина, задав через переводчика всего один вопрос, умею ли я доить корову. Я ответила, что умею. Оказалось, что купила она меня не для себя, а для пожилой семейной пары, которая жила недалеко от города. Только через некоторое время я поняла, как мне повезло. Мои хозяева оказались добрыми людьми. Работала я не больше чем дома, а жила как и они. Относились ко мне, как к близкому человеку. Ела за одним с ними столом, одежду мне дали, обувь и никогда голоса не повысили. Хозяйка учила меня немецкому языку, каждый день час-полтора отводила на занятия, и очень скоро я стала понимать немецкий. Молодая была - память хорошая.
А вот маме моей хозяева попались плохие - зверьё, изверги. Никогда не забуду, как первый раз увидела такую "картину": они её запрягали в тележку. Мама везла, а те подгоняли кнутом. И так много всего мама пережила, издевались, как могли. Соседи их осуждали, но помочь маме никто не мог.
Для меня отдушиной были встречи с мамой и Ниной, которая работала на соседнем хуторе. Моя хозяйка всегда старалась подбодрить маму, кормила хорошей едой, потому что мамины хозяева кормили её тем же, что и своих свиней.
У Нины, моей сестры, хозяева тоже были неплохие, но работала она тяжко: и в доме, и по хозяйству. Но Нину кормили хорошо и одежду с обувью дали.
А потом мои хозяева взяли к себе пленного француза. Он ругался с хозяином и даже попытался напасть на него. Но я удержала его. Объяснила, что если он хочет жить как человек, а не мыкаться в лагере, где наверняка погибнет, пусть одумается, не все так плохо. Позже он поблагодарил меня, когда поближе хозяев узнал, стал к ним уважительно относиться.
Так мы и жили до освобождения.
Когда нас освободили жовнеры Войска Польского, их командир расспрашивал нас, как к нам относились хозяева. Мы им рассказали, но маминых хозяев пожалели, мама попросила не говорить про их деяния, не хотела ничьей смерти. Пусть их Бог судит.
Домой, на Смоленщину, мы не поехали, опасно было, проверки разные, как будто мы сами добровольно в Германию поехали, знали что некоторых в советские лагеря отправляли. Решили затеряться, пешком из Германии в Беларусь пошли, там родственница была.
Нина замуж вскоре вышла, а я с её семьей всю жизнь жила. Мама через год умерла, подорвала здоровье в Германии.

Мне уже 87 лет, а кажется совсем недавно заталкивали нас в вагон - "телятник" и сердце сжималось от страха за себя, за своих близких, за односельчан, что были рядом со мной. Я помню это до мельчайших подробностей, как будто вчера было.
__________________________________________________________________________________________

Байковская (Крупенкова) З.И.

1937 года рождения.
 
Война очень быстро подошла к нашей деревне Милютино, Пречистенского района, Смоленской области. Моего отца и старшего брата забрали на фронт, а мама и шестеро детей остались. Перед войной мы построили новый добротный дом, и когда при отступлении Советской Армии фронт подошёл к Милютино, в нашем доме расположили раненых бойцов. Мы всей семьей помогали ухаживать за ними.
Немцы наступали стремительно. Они были хорошо подготовлены к войне, а у наших бойцов не хватало ни оружия, ни боеприпасов. Когда раненых стали эвакуировать, начальник госпиталя сказал нам, что нужно уходить в лес.
Наступление немцев сопровождалось бомбежками и артобстрелами. Земля содрогалась от взрывов, всё небо закрывали самолёты. От нашей деревни не осталось ни одного дома. Все было разрушено и сгорело в пожарах.
Когда пришли немцы, мы остались в лесу. Там создавались стихийные партизанские отряды из местных жителей и попавших в окружение бойцов Красной Армии.
В лесу мы прятались до весны 1943 года. А в начале марта попали в немецкую облаву. Всех пойманных погнали колонной в поселок Ярцево. Попалось в облаву много людей и особенно детей. Семьи были большие, по пять-восемь ребятишек. У нас самой старшей была Вера-1925 года рождения, потом Валя-1927, Таня-1929, братья Тимофей и Володя - 1932 и 1934 годов соответственно.
В Ярцево пленных погрузили в "телятники" и повезли. Везли долго, почти месяц, многие по дороге умерли от голода и жажды. Выгрузили нас в Слуцке, где как скот загнали в лагерь.
Слуцкий лагерь состоял из трёх отделений. В двух было гражданское население, в третьем - военнопленные. Два гражданских лагеря называли лагерями партизанских семей. Мы жили в бараках, которые напоминали колхозные коровники. А спали на трёхъярусных дощатых нарах. Наш барак был вторым.
Это страшное место. От голода и болезней ежедневно умирали сотни людей. Свирепствовал тиф. Вши расползались по всему лагерю, и скоро заболели две моих сестры Валя и Таня. Никто больных не лечил, и они умерли. Умерших складывали в огромные ямы, и когда наполняли, присыпали землёй. Мне сейчас вспоминать даже страшно.
Мой братик Тимоша нашел лаз под колючей проволокой, иногда тихонько вылезал и ходил в город. Иногда ему удавалось принести кусок хлеба, картошин несколько, морковку или яблок-опадышей. Он мог съесть все это сам, но приносил нам, и мы по крошкам делили между собой. Наверно это и сохранило нам жизнь, иначе вся семья в тех ямах и оказалась бы. На место умерших подвозили все новых пленных, пойманных в облавах.
В 1943 году осенью нас перевезли в город Поставы. Там разместили в здании школы. Навсегда запомнила, как местные жители принесли нам молочного супа. К тому времени мы уже забыли вкус нормальной еды. А потом нас раздали хозяевам. Нашу семью взял Плоский (имени не помню) из деревни Григоровщина. Когда он привез нас домой, его жена начала кричать, зачем столько голодных ртов привез. Мама успокаивала её, что все мы будем работать.
Старшую сестру Веру забрали в няньки по соседству. Тимошу взяли пастухом в соседнюю деревню под названием Ручей. По сравнению с лагерем в Слуцке мы здесь нормально жили. Западная Беларусь была зажиточным краем. Там ещё жили "единолично" до 1946 года. Хозяйства были крепкими. Мама жала зерновые, помогала копать картофель и убирать овощи с огородов. В деревне были большие сады. Яблоки нам казались деликатесом, и есть их можно было сколько угодно. Мы с братом Володей помогали маме, как могли.
Так и дождались освобождения. Посоветовались и решили не уезжать из Беларуси. Она спасла нас от голодной смерти и стала второй Родиной. Сюда к нам вернулся с войны старший брат. Весь израненный, с осколком в легких от снаряда. Вскоре он умер от ран. Вестей от папы мы так и не получили, сгинул где то на войне, может тоже в лагере каком...
И мама вслед за братом пошла, в одном месяце, лагерь отнял здоровье.
А Тимошеньку, спасителя нашего, принудительно отправили восстанавливать Ленинград. Разнарядка была на район, местных не послали, а его. Возразить боялись. Он там скоро умер .Слабый братик был, никак от голодовки в Слуцком лагере восстановиться не мог. Мальчик ещё совсем, а на стройке тяжело работать приходилось, а в городе карточки на питание. Его бы подлечить, а не на стройку...
Так из большой нашей семьи мы остались втроем: я, сестра Вера и брат Володя.
________________________________________________________________________________________
Кухтов В.Я. 1937 года рождения.
 
Я родом из Суражского края, где партизанское движение сформировалось к 1942 году. В Суражских лесах базировались партизанские бригады. И партизаны часто появлялись в нашей деревне Шухры. Иногда даже днём.
В 1943 году немцы устроили блокаду, и партизаны прорывались через известные "Суражские ворота". Шли бои с регулярными немецкими войсками. Как и следовало ожидать, при этом местное население или уничтожалось, или вывозилось.
В Шухры сначала приехали полицаи. Согнав жителей в несколько домов, они всю ночь грабили деревню. Они по-видимому знали, что ожидает деревню, но никого не предупредили из местных. Когда утром нас выпустили и мы вернулись в свой дом, он был пустым, даже котелков и сковороды не осталось, что бы приготовить еду. Кое-кто оказался мудрее и спрятали вещи заранее. После налета полицаев они поделились вещами с теми, кого (как нас) ограбили полностью.
А назавтра приехали немцы. Всех выстроили в колонну и погнали в Витебск. Уходя, мы видели, как загорелись наши дома. Крыши - то соломенные были. Они моментально вспыхивали, и вскоре в огне была вся деревня.
По дороге к Витебску нас стали обстреливать с немецких самолетов.Они так развлекались. Женщины пытались махать платками, и падали...одна из них упала рядом со мной. Когда самолеты улетели одна из женщин встала. Она была в прострации, вся бледная, только прошептала :"Лучше бы меня убили".
Не успела колонна подняться, как снова налетели самолеты, на этот раз советские. И женщины стали снова с надеждой размахивать платками. Как бы предупреждали: колонна гражданского населения. Наши самолеты не стали стрелять, и мы снова двинулись дальше. Когда добрели до Витебска, разместили нас в каких то землянках. Уходить никуда не разрешалось. стреляли без предупреждения. А людей подгоняли все больше и больше. По-видимому всюду шли облавы. Потом всех погрузили в "телятники" и повезли в Германию.
Ехали долго, когда остановились, нас снова разместили в каком-то лагере. Не помню его названия, но того что пережил там не забуду и на том свете. Нам приказали раздеться и идти в баню. В эту "баню" нагнали людей, как селедок в бочку. Каждому, кто заходил, в ладони наливали жидкость какую то и говорили, что это мыло. Громыхнул тяжёлый засов и пол начал наклоняться. Внизу горел огонь и люди, которых загнали в "баню" первыми, стали падать в печь. Никогда не забуду того ужаса. То, что немцы называли мылом, было смазкой для улучшения скольжения. Вдруг пол стал подниматься, но впереди в огонь падали люди, хватаясь за близстоящего и увлекая за собой. Когда пол выровнялся, многие уже оказались в печи. Потом мы узнали, что нас перепутали с партией евреев. И "исправили ошибку". Оставшихся в живых выгнали из "бани", окатили холодной водой из шлангов и погнали в бараки. Многие в те минуты стали седыми. И я до сих пор переживаю их во сне, когда стоял в шаге от мучительной смерти.
Лагерь, куда нас поместили состоял их двух зон. Наша зона называлась "ост", а напротив были французские пленные. Разделяла нас двухрядная колючая проволока. "Восточные" узники (так называли тех, кого привозили из Советского Союза) во всех лагерях, где я был, содержались хуже всех. Договоров каких то по пленным Советский Союз не заключал, так однажды объяснил нам представитель Международного Красного Креста, немец по национальности. Следовательно никакие правила на нас не распространялись. Пересыльных лагерей по дороге я "посетил" несколько. Не помню их названий, но помню "баню", чувство постоянного голода, холода, и унижения. Со скотом в деревне мы обращались куда более бережно.
Лагерь с огненной "баней" я запомнил ещё и потому, что французы , которым разрешено было получать посылки, бросали нам через проволоку шоколадки, конфеты , булочки. Наши матери их собирали и делили между детьми.
Вскоре нас погрузили в вагоны и повезли. Наша семья попала в Югославию, там мы работали на виноградниках. Это было весной 1944 года. Летом перевезли в Австрию. Там мы жили у хозяев и работали в поле.
Освободила нас Красная Армия. Эшелонами вернулись в Витебск. Он был полностью разрушен. Пепелище родной деревни заросло бурьяном. Поехали на северо-запад Беларуси, и поселились в городе Глубокое. Здесь я окончил школу, потом техническое училище. Работал монтажником по монтированию телевизионных центров. К 15-летию освобождения монтировал телевизионный центр в Сталинграде. Много поездил по всему Советскому Союзу. Вырастил с женой двоих детей, имеем уже двух внучек и внука.

Казалось бы, все хорошо, но никак не стереть из памяти жерло открывающегося крематория, жуткие крики людей, голод пересыльных лагерей, войну, которая повсюду сеяла муки и смерть.

_____________________________________________________________________________________

Жинь (Адамовская) Т.И. 1927 года рождения

Наша семья жила в деревне Освея. Вокруг леса, и к 1942 году там были организованы и базировались несколько партизанских отрядов. Когда началось наступление Советской Армии в 1943 году, немцы бросили против партизан регулярные войска в помощь немецким гарнизонам и полиции. Партизаны подрывали поезда, повреждали железнодорожное полотно, разрушали мосты. Против них была предпринята карательная экспедиция. Наша семья пряталась в лесу, но немцы организовывали облавы, прочёсывая лес. Так они и схватили всех. Сначала бабушку и дедушку с младшей сестрой Надей, через день маму, папу, ещё одну сестру, брата и меня. Заперли нас в церкви, а утром погнали на территорию Латвии в лагерь смерти Саласпилс. Страшное было место. Раздели догола, остригли - это называлась дезинфекция. Потом разделили: детей оставили в одном бараке, взрослых мужчин и женщин тоже развели по разным баракам.
Взрослых гоняли на работу, дети сидели в бараке, а стариков сожгли.В лагере был крематорий.Наша младшая сестра видела , как к нему гнали и нашего дедушку. Я помню зловещий вид лагеря, как будто видела его вчера. Высокий забор, в два ряда колючая проволока, огромная труба крематория и черные злые собаки с охраной. В Саласпилсе я была недолго, может недели четыре. Потом молодежь, человек триста, перевезли под Новгород. Там мы валили лес и обчесывали его. А некоторые строили дорогу. На лесоповале мы работали с апреля по август 1943 года. Но началось наступление Советской Армии, и нас снова привезли в Саласпилс. Мы были "приписаны" к этому лагерю. Из трёхсот человек в живых осталось меньше половины. Голодали, ели траву и умирали.
Меня поселили в рабочем лагере. Из него нас гоняли на работу к местным хозяевам. Так я узнала, что моя младшая сестра Надя живет у хозяина, а не в лагере.В Саласпилсе я была до конца сентября 1943 года. Потом нас погрузили в "телятники" и повезли в Германию.Семья снова была в одном эшалоне, но уже без дедушки. Сестра Василина попала в Польский лагерь, а все остальные члены семьи в Мюнхен. Там я работала на вагоноремонтном заводе "Фрайман". На работу привозили к шести утра, и увозили в шесть вечера. Я убирала мусор и делала все, что приказывал мастер.
И снова голодала. Кормили нас плохо: немного хлеба и суп кольраби с перцем. Есть хотелось постоянно. Однажды меня и мою подругу Валю Матвееву из Витебска послали в распоряжение немки, молодой, красивой женщины. Мы ездили с ней получать запчасти и инструменты для завода. А когда вернулись, она дала нам булку хлеба. Мы боялись брать, всякие были ранее провокации (обвиняли в воровстве неугодных, сами же давая еду), но она нас уговорила. Я до сих пор помню, каким вкусным был тот хлеб.
На завод нас возили в вагонах. Вместе с нами ехали и пленные итальянцы. Итальянцы дразнили нас "потата монжары", что означало "жареная картошка". Мы же дразнили их "макаронники".Так же на завод привозили узников из лагеря "Дахау" Он был в шести км от нашего лагеря. Там были советские военнопленные. Однажды видела, как их кормили баландой и один узник попросил добавки. Его жестоко избили охранники, приговаривая по-немецки: "Вот тебе добавка!" Но к нам в лагере относились неплохо. Помню начальника барака, его звали Карл. Он был пожилым человеком. Всегда особенно громко кричал, размахивал плеткой, но никогда никого не ударил, а к концу войны мы даже притворялись больными, мы все были худыми и бледными от голода. На работу , в случае болезни, Карл нас не посылал. И ещё разрешал не работать в дни рождения. Мы по очереди и отмечали "свои дни рождения". Откуда Карлу было знать, когда каждый из нас родился ? И он всегда громко ругался, что мы то больные, то у нас день рождения, но на работу ни больных, ни "именинниц" не посылал. А может все таки знал...И мы поэтому выжили...
А потом весной 1945 года пришли американские солдаты, и мы получили свободу. Американцы были дружелюбными, вкусно и вдоволь нас кормили и переселили в пустующие дома сбежавших вместе с отступающими войсками немцев.
Через некоторое время нас перевезли в русскую оккупационную зону, и начались допросы. Меня и папу с мамой допрашивали офицеры НКВД, запугивали, старались запутать вопросами, но не били. Меня например один спросил, почему не убежала, пока работала "на воле" под Новгородом. Я ответила коротко: "Чтобы не застрелили на месте". Да и путаться нам не было в чем : лагеря голод, каторжная работа - разве в этом запутаешься ...
В средине лета мы приехали домой. Опасаясь, что бы нас не отправили в советский лагерь (некоторые из знакомых попали туда по обычным, привычным тогда доносам) , папа попросился на работу в Западную Беларусь. С тех пор здесь и живу. Вышла замуж за любимого человека, но он погиб в 1957 году, утонул в озере. Двое детей поднимала сама. Сейчас дети уже взрослые, внуки растут. Жить можно, но уже некогда. Здоровье подорвано.
Одного желаю, что бы никому и никогда не пришлось пережить то, что вынесло наше поколение. Слишком тяжёлая у нас память.
____________________________________________________________________________________
 
Блышко (Адамовская) Н.И.. 1934 года рождения
 
У нас была большая семья: папа, мама, дедушка, бабушка, три сестры и брат. Мы жили в деревне Освея Верхнедвинского района Витебской области в Беларуси. В 1943 году немцы начали военные действия против партизанских отрядов, которые базировались в наших лесах. И в феврале, во время облав, меня схватили немцы. В облаву вместе со мной попали дедушка и бабушка. Пленников заперли в церкви. На следующий день пригнали моих родителей и сестер. И когда собрали полную церковь, так, что даже сесть было негде, все стояли впритирку друг к другу, людей погнали в Саласпилс, располагавшийся на территории Латвии. И до настоящего времени, когда слышу это название, меня начинает трясти. Это был огромный лагерь, обнесённый колючей проволокой в два ряда. Через каждые 10 метров охранник с огромной черной собакой. Я до сих пор не люблю больших собак. В глазах стоит картина, как собака на куски рвала девочку, которая захотела подбежать к маме. Нас, детей, разделили с родителями. И в снах слышится прерывистое дыхание-хаканье тех огромных овчарок.
Когда нас пригнали в лагерь, то заставили раздеться для дезинфекции. Потом на шею повесили дощечку с номером и фамилией. А потом началось самое страшное - стали разлучать семьи. Людей разделяли по возрасту и полу. Грудных детей отрывали от матерей и бросали на нары, а матерей выталкивали и отправляли в другой барак. Избивали при этом людей беспощадно. Маму мою тоже били. Когда "сформировали" лагерь (так это называлось) по немецкому порядку, мы, дети, остались одни в бараке. Малыши умерли в течении двух-трёх дней у нас на глазах. Мы, кто был чуть побольше, пытались их баюкать, но не помогало. Кричали, потом пищали, и наконец затихли. Через несколько дней я увидела, как к печи крематория гонят стариков. Среди них был и мой дедушка. Его сожгли заживо, как и всех старых людей, кто был непригоден к работе. Печь крематория стояла напротив "детского" барака. Кормили нас каким-то силосом. И это слово я тоже когда слышу, всегда вспоминаю другое, Саласпилс. А потом у детей стали брать кровь. И умирать стали десятками ежедневно. Ляжет ребенок на нары и больше не встанет. Их сжигали, иногда живыми. Поэтому я каждое утро стремилась встать, и надеялась, что не попаду на глаза санитару, который отбирал детей "на кровь". Надежда не всегда оправдывалась.
Но началось наступление нашей Армии, и хоть ещё до освобождения было не близко, наверное задумались политики. К латышам обратился архиепископ с призывом: "Спасём русских детей !" И нас не сожгли, а погрузили в грузовики и стали возить по хуторам. Хозяева подходили к машине, рассматривали нас как поросят на рынке, и выбирали тех, кто им приглянулся. Меня выбрал хозяин латыш. Он разговаривал на русском языке. Звали его Карлис Гринерт. Он привез меня и ещё двоих детей на свой хутор "Нейланти", где мы и жили в качестве рабочей силы. Я и коров доила, и огороды полола, и в доме убиралась . Хозяин не обращал на нас внимания, а вот хозяйка с трудом нас переносила и была очень злой. По-русски она не знала ни слова, но когда мы стали немного понимать язык, то узнали, что у нас нет имен и зовут нас "свиньи". Но особенно запомнился один случай, вместе со мной хозяин взял ещё пятилетнего мальчика, однажды ему приказали собрать клубнику с грядки и он съел несколько ягод. За это хозяйка избила малыша до полусмерти, он несколько дней не мог встать. Я ему еду воровала и носила.
Русский фронт уже подходил к Латвии, и лагерь решили вывезти в Германию. Мама приехала за мной на хутор и забрала. И мне кажется теперь, что после того, как я снова была с мамой, страх меня оставил. С мамой даже в лагере не было так страшно. Нас привезли в Германию, в город Мюнхен, где в лагере мы и были до конца войны.Сестра Василина попала в Польшу и умерла там, заболев туберкулезом. Те, кто выжил из односельчан, потом рассказали. Взрослые работали на вагоноремонтном заводе, а дети оставались в бараках. Но в этом лагере мне не было так страшно. Голодали, но от голода не опухали, как в Саласпилсе. А в конце апреля нас освободили американцы. Этот период особенно запомнился. Нас кормили вкусной едой и очень хорошо к нам относились.
Через некоторое время нас передали русским оккупационным властям. Родителей и старшую сестру допрашивали и разрешили вернутся домой. Хотя не все вернулись, некоторые уехали в другие страны по предложению американцев.
Наша семья потеряла за время пребывания в плену у немцев двоих - дедушку и сестру. Но некоторые семьи погибли полностью.
Много раз после войны мне предлагали съездить в Латвию, совсем рядом живу, Минск - столица дальше, но я так и не смогла. Все пережитое прячется где-то в уголках памяти, но совсем забыть не могу. Да это наверное и невозможно.
Большинство из них никогда никому об этом не рассказывали. Вот так молча носили в себе эту память по 50-60 лет.
____________________________________________________________________________
 
Быкова (Горбатенко) Н.Д. 1933 года рождения
 
Мне не было и восьми лет, когда началась война. Моя семья жила в деревне Бродок Полоцкого района. Особенно запомнилось начало войны, когда над нашей деревней загорелись два русских самолета, которые пытались противостоять целой армаде немецких самолётов. Один из них упал около дома бабушки, и сгорел вместе с домом. Наутро следующего дня я с детьми побежала на то место, где упал другой самолет, за деревней. Там мы нашли погибшего летчика, который сумел отползти от самолета, но умер от тяжелых ран. Мы соорудили волокушу, затянули тело летчика на кладбище в деревне Светличеще. И похоронили там. Я до сих пор помню то место . Мы ухаживаем за могилой все эти годы после войны. Может быть кто-то до настоящего времени ищет пропавшего без вести летчика, погибшего в начале войны при обороне Витебска. Я могла бы показать где он похоронен. Напиши дочка, может быть кто то прочтет эти строки...
Когда пришли немцы, мой отец ушёл в партизанский отряд. Мама осталась одна с пятью детьми: я, сестры Мария и Феня и два брата, Витя и Володя. Партизаны, что бы не дать немцам убрать урожай, завязали бой и поле хлеба сгорело вместе с нашим домом. С тех пор мы стали жить в лесу , на болотах.
Ходили зимой с саночками в деревни и попрошайничали, что бы не умереть от голода. В 1942 году стояли сильные морозы, и болото замерзло, поэтому карательный отряд дошёл до нашего убежища. Партизаны успели уйти, а мы нет. Нас допрашивали, где партизаны, но мы сказали, что не знаем, что наш дом сгорел, поэтому здесь живем.
В тех боях наш папа погиб. Немцы не признали нас партизанской семьей. И мы снова пошли бродить по деревням, искать место, что бы дожить до весны. Но нас никто не хотел пускать даже в сарай. Тайком ночевали в чужих банях. Иногда она оказывалась протопленной и мы отогревались. Мама научила нас называть фамилию Мекешко. Это её девичья фамилия. Что бы нас не связывали с фамилией папы. Многие знали, что он был партизан. Но это не помогло. Полицай из нашей деревни выдал и нас схватили. Пригнали в деревню Горяны. Там стоял немецкий эшелон, куда нас и погрузили.
Сначала нас привезли в лагерь, названия которого я не помню. Всем приказали раздеться до гола, и погнали по улице в другой барак. Это было в марте 1943 года. Одежду через пару часов вернули, горячую и чем то воняющую. Из этого лагеря, после дезинфекции , перегнали в другой, а оттуда в город Франкфурт-на-Майне. Там одежду забрали и выдали лагерную, полосатую робу с надписью на рукавах и груди "ост".
Меня определили работать на лагерную кухню. Никогда не забуду тяжёлых бидонов с баландой, которые возила на тачке. Как выжила не знаю. Видно Бог помог. В 1943-1944 годах Германию уже бомбили. Было очень страшно. Немцы в укрытия прятались. А мы за колючей проволокой, окружённой собаками, стояли и ждали, когда бомба свалиться , и куда...с тех пор я боюсь собак.
Немцы разные были. Некоторые сочувствовали нам. Помню, как один сказал, что мучения наши скоро кончатся, американцы уже близко.
Однажды утром всех работниц кухни, а нас пленных было 18 человек, куда то повели два немца. Они вывели нас за город и, постреляв в воздух, отпустили. Сказали прятаться. Так я свой расстрел пережила. Но видно люди и среди немцев были. Мы решили прятаться в роще. Там встретили пленных французов, которых конвоиры тоже отпустили. Так мы стали свободными.
Я вернулась в лагерь и нашла свою семью. Больше месяца мы ждали отправки к нашим. Американцы очень хорошо нас кормили, разместили в пустующих домах. Мы помогали расчищать дороги и завалы. А потом перевезли к Берлину, где были войска Советского Союза. Они праздновали Победу, и мы вместе с ними и плакали, и смеялись. Мама хотела скорее вернуться домой: "Хоть на голый кол, да на свою землю" - говорила она.
Домой вернулись летом 1945 года. Погоревали после войны, ведь приехали на пепелище. В 15 лет пошла работать: старшей в семье была, нужно было помогать маме. Работала в колхозе, потом на торфопредприятии.
Создала свою семью. Мой муж Быков Михаил Филлипович был очень хорошим человеком. Он еще подростком в 16 лет ушел в партизанский отряд, и провоевал всю войну, после освобождения Беларуси, уже в составе Красной Армии пошел на Берлин. Вырастили с ним четырех детей, пополам делили и радость и горе. И хоть тяжёлым было послевоенное время, это было ничто, по сравнению с пережитым в лагерях. Я наверное поэтому и рассказываю вам все это, что бы люди знали: всё, любую беду легче пережить под мирным небом. Не допустите люди новой войны!
_______________________________________________________________________________
Артюшевская (Барановская) Валентина Иосифовна 1940 года рождения
 
Деревня Балаи, Витебской области, Шарковщинского района, в республике Беларусь, где я родилась, была в партизанской зоне. Партизаны предупреждали людей, что нацисты будут жечь деревни и советовали прятаться в лесах, но мои родители решили, что нашу семью не тронут, никто из нашей семьи в партизанах не был, за что же нас жечь? Да и немцы как будто-бы обещали, что их месть направлена на партизан и их семьи. Так и получилось, что семьи партизан попрятались, а все остальные остались.
Осенью 1943 года каратели приехали в нашу деревню. Людей согнали за деревню в поле, а дома подожгли. Крыши соломенные, сухо было, огонь за час уничтожил всю деревню. А мы стояли и смотрели, ожидая расстрела. Но нас погнали в посёлок Воропаево, там был железнодорожный узел. На станции стали "сортировать", с маленькими детьми не брали. Папа меня на руках держал, и его оттолкнули, а маму затолкнули в вагон. Тогда папа, что бы маму спасти, передал ей меня. Как остался без ребенка, его затолкнули в вагон, а мама вслед за ним сама пошла, как нить за иглой. Так всех и погрузили нас в телятник. С нами ещё дядя был, и тётя с дочкой и сестра моя двоюродная Зоя Гуща. Родители её привезли за день до того, как нашу деревню сожгли и вернулись домой, взять вещи, но их сожгли вместе с деревней. Больше мы их не видели. Зоя и прошла вместе с нами весь ужас лагерей.
Когда нас везли, в телятниках потолки из досок были и в них много щелей. Если шёл дождь, нам на головы лилась вода. Но мы ждали дождя, что бы воды собрать, ни пить, ни есть в дороге не давали. Но я почему то звезды запомнила. Они ночью мне через те щели светили...
Привезли нас в Берлин. Мама и папа на фабрике работали, а жили мы в бараке за колючей проволокой. Взрослых раненько утром на работу забирали, а дети, разных возрастов, сами себя развлекали. Есть очень хотелось постоянно. Мальчики постарше оторвали доску и сделали лаз. Эта стенка барака выходила к кустарнику и нам удавалось в город на железнодорожную станцию пробраться. Там вагоны с картошкой разгружали и нам удавалось подобрать те, что от общего бурта откатывались. Разгружали вагоны тоже военнопленные, и они специально нам картошку подбрасывали, когда конвоиры не видели. А если видели, то отгоняли от вагонов, но не били. В основном конвоирами были или старики, или покалеченные на войне немцы. У меня торба маленькая была, что бы картошку складывать. Иногда даже 4-6 штук удавалось принести в барак, мы её на печке пекли. Однажды я поздно на станции задержалась, всё нельзя было к картошке подойти, и когда бежала назад, моих родителей уже с работы везли, мама меня увидела и стала охранника просить : "Там "kinder" моя, "klein"; возьмите её "bitte", что бы не потерялась где". Немец спросил, которая, спрыгнул с машины, и в охапке принёс меня и бросил маме. Но картошку я из рук не выпустила, и немец не отобрал.
Мама рассказывала мне, что работала вместе с немкой. Хорошая была женщина, маму тайком подкармливала, приносила ей бутерброды. Брала будто бы себе, а маме приносила. А мама мне несла...
Папа тоже на фабрике работал, но заболел тифом. Его куда-то забрали и больше мы его не видели. Только в 90-х годах получили мы уведомление, что он был сожжён в крематории. На месте крематория того памятник есть, всё мечтала съездить... да видно не смогу уже.
Освободила нас Красная Армия 25 апреля 1945 года. Первые дни никакого порядка не было, кто покрепче был, да без детей, ходили по магазинам и по квартирам, собирали вещи. Много лет спустя мы с мамой телевизор смотрели и мама узнала те места, где мы в неволе были.
Через недели две началась отправка освобождённых пленных на Родину. И нас снова привезли в Воропаево, на ту же станцию, откуда увозили. Поселились у дедушки в деревне Кусьни, она одна из немногих в округе уцелела.

Я в школу пошла. Семилетку окончила на "отлично". Но учиться дальше не получилось. Нищета послевоенная нас долго не отпускала, да и без папы... Пошла работать дояркой, замуж вышла, двоих сыновей вырастили. Уже многое забываю, но дни плена и голода тех дней помню особенно отчетливо.
_______________________________________________________________________________________

Богданова (Крутенкова) Раиса Николаевна

1937 год рождения
 
Мы с сестрой Ниной жили в посёлке Вилейка.Когда началась война и Вилейку стали бомбить, перебрались в деревню Пеклавичи Суражского района к бабушке. Там жили и две маминых сестры. Суражский район был партизанским краем. И в нашу деревню Пеклавичи часто наведывались партизаны.
В 1943 году немцы, чтобы покончить с партизанским движением и лишить "лесных братьев" любой поддержки со стороны местных жителей, предприняли карательную экспедицию. Жгли деревни, признанные партизанскими, вместе с людьми. Несколько налётов нацистов на нашу деревню нам удавалось спрятаться в лесу и не попасть в облавы. Помню, как маленькая сестрёнка Нина говорила маме: "Вот была бы у нас маленькая лопатка, мы бы вырыли себе ямки и спрятались от немцев". Но однажды никто не успел уйти в лес, немцы приехали ранним утром, только начинало светать. Всех жителей согнали в школу, стоявшую в стороне от дороги, а дома подожгли. Все думали, что сгорим и мы в огне, но немцы погнали нас в Витебск, в лагерь "5-ый Полк". Из нашей семьи гнали всех: и маму, и её сестёр, и нас с Ниной. В лагере "5-ый Полк" мы были недолго. Я почти ничего не помню, только землянку, мы там пытались согреться ночью, и чувство голода и жажды. А потом нас погнали на станцию и погрузили в товарняки и повезли в Германию, в лагерь в городе Броншвай. По дороге я сидела у окошка и помню, что подумала про страшные длинные постройки, которыми, казалось, была застроена и Польша, и потом Германия. Тогда я ещё не знала, что это бараки многочисленных лагерей, которыми нацисты застроили пол-Европы. В такой же барак поселили и нас. Всех взрослых рано утром увозили на работу на танковый завод. Возвращались они поздно вечером, а мы, дети, оставались в бараке с немецкими надзирателями. Относились к нам неплохо. Но требовали, чтобы барак содержали в чистоте, и сами дети были опрятными. Если кто нарушал требование, его отправляли в карцер. Но бить не били и, если выполняли распоряжения надзирателей, не издевались.
А вот суп, которым нас кормили, был из какой-то травы. В нем плавали жесткие стебли, которые долго нужно было жевать. Хлеба детям давали совсем мало, всего на два укуса. Мама не надеялась, что мы с сестрой выживем. Об этом она нам уже после войны сказала. Во время партизанской блокады, ещё до лагеря, я переболела тифом, скарлатиной и корью и была очень слабой. В добавок ко всему желудок не всегда "принимал" немецкий суп. Но видно мне нужно было жить. В апреле 1945 года нас внезапно освободили американские войска. Вот тогда я стала вспоминать вкус нормальной еды. В мае 1945 года в городе Штэттен на Эльбе бывших узников передали советским оккупационным властям. Около трёх месяцев мы ждали отправки домой. За это время я приобрела нормальный вид. Кормили нас на солдатской кухне, вкусно и сытно. Взрослые проходили проверку, их допрашивали.
В Германии мама случайно встретилась с братом. Колонна солдат шла в направлении Берлина, а мы навстречу. Солдат спросил: "Есть ли кто из Витебска?" Мама отозвалась : "Я", смотрит, а это её брат, наш дядя. Радости было! Ведь дома не знали даже , живы ли мы. А мы ничего не знали о нашей Родине.
А потом мы вернулись домой. Жили в землянке, в деревне, а мама устроилась на завод (теперь часовой). Но когда узнали, что она в деревне живёт, отняли продовольственные карточки. Такой закон был; в деревне есть огород, вот и кормись с него. И мама пошла в колхоз работать. А я пасла скот у людей. Было почти тоже, что и в войну, только от немцев не нужно было прятаться. Весной 1946 года мама ходила на колхозное поле и выкапывала мёрзлую картошку. Из этой картошки лепили шарики и варили их. Это "блюдо" называлось "тошнотики". Наверное благодаря этим "тошнотикам" мы и выжили.
Закончила школу, потом строительный техникум, и в одной организации, Глубокское СМУ, проработала до пенсии. С мужем вырастили двоих сыновей, сейчас уже и внуки подрастают. Часто вспоминаю прошлое и понимаю, что пережила много того, что кажется сейчас для многих кошмаром. Но видно памяти человека свойственно что-то забывать, ослаблять боль и страхи войны, иначе жизнь была бы невыносимой. Только бы наши внуки никогда не узнали тех страданий, что приносит война.
________________________________________________________________________________
 
Борщевская (Райчонок) Раиса Петровна 1936 года рождения
 
Мне было 5 лет в 1941 году, когда началась война. Но как сквозь сон помню, как в 1942 году в нашу деревню нагрянули немцы. Всех жителей повыгоняли из домов и окружили автоматчики. Я была с мамой. Папа погиб ещё до войны. Была зима, на мне кожушок не по росту. Помню мамин шёпот: "Пригнись доченька, чтобы тебя не заметили" и как она меня собой заслоняла. Всё думали, что нас расстреляют, или сожгут. Такое уже было в округе. Но немцы погнали нас в г.п. Шарковщину (сейчас районный центр Витебской области в Беларуси), там погрузили в вагоны-"телятники". Они были в щелях и я всё время мёрзла. Везли долго. Очень хотелось есть, ведь с собой почти ничего не успели взять, а в дороге не кормили.
Эшелон остановился в городе Кветлинбурге. Нас разместили в 4-х этажном здании корпуса бывшего завода. Помню двухъярусные нары. На следующий день взрослых погнали на работу на фабрику. Дети остались в корпусе-бараке. Очень скоро мы нашли лазейку и делали вылазки в город. Я собирала окурки для мужчин. Они говорили, что закурят и голод притупляется. В бараке все были земляки и многие родственники. Жили дружно, поддерживали друг друга, как могли. С нами был муж маминой сестры. Тётю не забрали в Шарковщине, она была беременна, а её мужа затолкнули в вагон. Сначала он попал в другое место, не помню куда, но позже он вернулся к нам в лагерь, а другой его брат, Терентий попал в соседний лагерь.
Однажды я его случайно увидела на работах на железной дороге, я с детьми ходила туда, в надежде добыть что-то съестное. Подбежала к нему. Он очень обрадовался и попросил принести хоть что-нибудь поесть. Вернувшись в барак, я рассказала маме, что видела дядю. Односельчане собрали ему несколько корочек хлеба и печеных картофелин и я понесла их ему. Но через несколько дней, когда пришла к дяде Терентию снова, узники сказали, что его, ослабевшего, признали непригодным к работе и отправили в крематорий.
Мы бы тоже наверно попали в крематорий, но мама нашла подработку. После работы ходила к хозяину хлебопекарни латать мешки и ей за это давали несколько стаканов пшеницы. Она приносила её в барак и варила. Это было намного вкуснее лагерной похлебки и спасло нам жизнь.
Особенно туго было семьям, где было несколько детей. От голода люди умирали ежедневно. И взрослые, и дети. Есть хотелось всё время. И похожи мы были на ходячие скелеты. Я запомнила это время на всю оставшуюся жизнь.
Освободили нас американцы. И тогда, впервые за всю войну мы поели досыта. Нормальной и очень вкусной еды. Первыми американские солдаты покормили детей. Поначалу взрослые не пускали нас к ним, чего-то опасались. Но потом отпустили и нас накормили и надавали продуктов с собой. Я как сегодня помню, как в подоле платья несла еду маме и дяде. Там были невероятные продукты: консервы, хлеб, беленькие сухарики, головка сахара и пачка чая из фруктов. Это единственный счастливый момент в моей жизни за всю войну.
Американцы накормили всех узников, а тем, кто был абсолютным оборванцем, дали и одежду. А потом повезли на машинах за Эльбу, на распределительный пункт. Там нас передали советским оккупационным властям.
Домой добрались быстро на поезде. Вернулись в сожженную деревню.Она уже отстраивалась и родственник пустил нас с мамой пожить. Пошла в школу, закончила семилетку и стала работать в колхозе. Потом вышла замуж. Муж перевёз меня в Латвию, в город Даугавпилс. Всё как у всех. Муж, семья, дети... только отдельной строкой - воспоминанием осталось в памяти горестное пребывание в плену , когда ежедневно ощущала голод и видела смерть.
_____________________________________________________________________________
Каланда (Федоренко) Галина Ивановна 1935 года рождения
 
Наша семья к началу войны жила в деревне Луговое, Невельского района, Великолукской области. До 1943 года немцы нас не трогали, но, решив уничтожить партизан, к ним отнесли и всё мирное население. Начались облавы. В округе запылали деревни. Одна за другой, часто вместе с людьми. Ворвались ранним утром каратели и в наше Луговое. Сначала отделили молодёжь, их увезли куда-то на машинах (позже мы узнали, что их вывезли в Германию и многие после окончания войны вернулись). Затем объявили, что немецкая нация - гуманная нация, и что они оставят в живых семьи тех, кто пойдёт служить в полицию. Некоторые, чтобы спастись, согласились. Великолукскую область освободили буквально через несколько дней после облавы, и всех мужчин, которые остались в деревне, согласились (но ещё не служили!) с предложением немцев пойти в полицию, рассчитывая примкнуть к партизанам, отряд НКВД расстрелял на том же перекрёстке, где немцы угрожали расстрелять отказавшихся служить им. Был захвачен список, по этому списку и расстреляли.
А нас немцы погнали в Невель. Там загнали в два сарая - стариков, женщин и детей, детей было много, половина пожалуй, от общего числа. Утром один из полицаев указал немцам на один сарай, как на "партизанский", а на другой, как на "семьи партизан". И "партизанский" сожгли вместе с людьми. Наша семья оказалась в другом. Всего нас было восемь человек. Дедушка, бабушка, мама, папа и четверо маленьких детей. Младшему Коле был один год, мне , самой старшей, восемь лет.
Из Невеля нас эшелоном повезли в Витебск. В лесу состав обстреляли советские самолёты. Поезд остановился и все стали выпрыгивать из вагонов-телятников. Ни убитых, ни раненых не было. Только в вагон с зерном угодила бомба и зерно рассыпалось. Мы набрали его в карманы. Под этот шум многие сбежали в лес и не вернулись. Но мы остались, с маленькими детьми далеко не убежишь.
Довезли оставшихся до Витебска и через несколько дней отправили в Слуцкий лагерь. Это было страшное место. Люди знают об ужасах Бухенвальда,Освенцима, Дахау, Саласпилса. Слуцкий лагерь стоит в одном ряду с ними. Там не было крематория. Зато были огромные ямы рядом с лагерем, в которые ежедневно сбрасывали сотни тел замученных голодом людей. Не знаю, сколько жертв этого лагеря в общих могилах (да и кто это может знать), но тот лагерь я и до сих пор вспоминанию с содроганием.
Когда нас туда привезли, в лагере свирепствовал тиф, голод и вши. Очень скоро заболели и мы. Братик Коленька умер, мы выжили. Мама выползала в лаз под проволоку и ходила в окрестные сёла. Люди давали кусочки хлеба, картофелины, морковку или свеклу и мама приносила их нам. Она очень рисковала. Полицаи, если ловили пленниц за территорией лагеря, издевались над ними, насиловали, а иногда и забивали до смерти. Отец никуда не мог пойти, мужчин не били, их расстреливали на месте.
Наверно и мы полегли бы в тех ямах-могилах, но нас перевезли в город Поставы. Это и стало спасением. Местное население приносило еду. Это до 1939 года была территория Польши и люди жили здесь единоличными хозяйствами и они были крепкими. Некоторые хозяйки ведрами варили супы и каши; наваристые, густые, с перловкой, и приносили в наш временный лагерь. В Поставах дети так же могли свободно выходить и просить еду. И нам никогда не отказывали. Как то одна женщина дала мёду в сотах. Я принесла маме спросить, что это такое? За войну забыла, что мёд - вкусная еда.
Из Постав нас перевезли в Шарковщину и раздали по хозяйствам. Нас взял хозяин из деревни Дубовка по фамилии Гридюшко. У хозяина к нам относились хорошо. Видимо пожалели нас, что бы в лагерь нас обратно не отослали. Здесь, в Дубовке и встретили освобождение. Больших боёв не было, немцы драпали, почти не сопротивляясь из этих мест, но перед отступлением грабили население, увозя всё ценное. Так мы стали свободными.
Домой не поехали, привыкли к этой земле, прижились. Я училась в школе. Потом на кирпичном заводе работала. Создала семью, внуков уже дождалась. И война уже где-то далеко в памяти осталась. Но воспоминания о Слуцком лагере смерти неизгладимы и иногда приходят кошмарами в снах. Никогда и никому об этом не рассказывала, даже детям своим...слишком страшно и больно...до сих пор. Но решила рассказать, напишите, как это страшно - война, лагерь смерти, когда ежедневно по утрам в общую яму сбрасывают тела людей, а когда яма наполнится, закапывают. Каждый месяц новая яма...
___________________________________________________________________________
 
Козловская (Шишкова) Валентина Ефимовна
1924 года рождения
 
До войны мы жили в деревне Павловичи Поставского района, Витебской области в Беларуси. Мне было 19 лет в 1943 году. Я только вышла замуж и в нашу деревню нагрянули немцы. Это было летом. В округе они сожгли шесть деревень - наша была седьмой. Деревни жгли вместе с людьми, все уже знали это и прятались в лесах, но немцы, когда деревни сожгли, стали леса прочёсывать, полицаи подсказали, что не всех сожгли и мы с мужем попали в такую облаву. Не хотели пособники нацистов, что бы свидетели их деяний оставались....
Всех, пойманных в облавах пригнали в посёлок Воропаево, нас с мужем тоже. Затем поездом перевезли в Глубокое. Несколько дней ждали расстрела, так полицай один сказал. Но немцы решили иначе, им рабочая сила нужна была, всё таки 1943 год к концу подходил, и уже было понятно, что проигрывают немцы войну. Ни пить , ни есть в ожидании расстрела нам никто не давал. Что с собой было взято, съели и выпили. Воду пили из рытвин и луж, дождю радовались, от жажды умереть не давал. Местные приносили кусочки хлеба, яблоки и бросали нам, но это опасно было, стреляли без предупреждения. Потом нас погрузили в телятники и повезли. Из нашей семьи ехали трое, моя мама, муж мой и я.
Выгрузили эшелон В Бранденбурге и загнали в лагерь. Работать погнали в тот же день. Не было ни выходных, ни праздников. И рабочие смены по 12 часов. Мы с мужем работали в цехе по изготовлению зениток, а мама в плавильном цехе. Ей было очень тяжело, но поменяться со мной она не согласилась. Сказать, что нас били не могу, надсмотрщики были старики в основном и раненые на войне, без руки, или без глаза одного помню. Не зверствовали, но голод мучил постоянно. Кормили нас только какой-то баландой и полу-сырыми лепёшками, в которых муки мало было. Если удавалось добыть картофелин, или корочку хлеба - праздник был. Меня муж старался поддержать, как мог. Любили мы друг друга , очень... Вам наверно это странно слышать.... любовь в таком аду, но она мне выжить помогла. Молились, ждали своих, вести доходили от новых пленников, в наступление наша Армия шла, это было большим стимулом. А мужчины даже осмеливались зенитки подпортить... гайки не докручивали, в общем не должны были те зенитки долго стрелять, заклинивало их. Среди пленников грамотный человек был, военнопленный, он и подсказывал, как это сделать. Да и немцы не скрывали особо, что плохи дела на фронтах, по моему многие из них сами конца войны ждали. Простые люди везде нормальные, война им не нужна.
В апреле 1945 года, где-то во второй половине охрана выдала нам паёк и отправила прятаться. Сказали, что завтра здесь бои будут, и русские придут. Так и получилось. Только с одной стороны русские пришли, а с другой американцы.
Домой ехали - как на крыльях летели. Терпеливо ждали составов на Беларусь, иногда пешком шли, питались как попало. В Бресте офицер НКВД допросил нас и велел мужу через 2 недели в часть явиться. Потом нам лошадь выделили, и мы поехали. 9 мая в Гродно встретили, как же радовались Победе! А мужа в армию не забрали, сказали сеять хлеб сейчас важнее и домой отправили.
Самой большой радостью было для нас рождение сына в июне 1945 года, через месяц после Победы. Он родился не узником, а свободным человеком на родной земле.

Мы работали, построили новый дом в посёлке Шарковщина, ещё двое детей родилось. Словом жили как и все. А сейчас уже внуки выросли, правнуки подрастают и мы молимся, что бы в их жизни никогда не было войны. Всё остальное пережить можно.
_____________________________________________________________________________

Пачковская (Ландышко) Раиса Александровна 

1942 год рождения
 
Войну мои родители встретили в родной деревне Борейки. Я родилась в 1942 году. И многое знаю только из рассказов родителей, но кое-что помню и сама, хотя многим покажется невероятным, что что-то можно помнить в возрасте 2-4 года. Но я помню. Это как какие-то нестираемые в памяти картинки. Навечно впечатанные в сознание.
Я не помню, как немецкий карательный отряд приехал в наши Борейки, об этом мне мама рассказала, уже после войны. А вот страх остался и мне, по всей вероятности, жить с ним до конца своих дней. Это было в 1944 году. Каратели выгнали всех жителей деревни из домов, кто пытался бежать к лесу, застрелили. Всех выгнали в поле за деревней, деревню подожгли. Мама рассказывала, что просила меня молчать, когда она упадет на меня, постарается спасти от смерти. Все ждали расстрела. Но сельчан не расстреляли, погнали на железнодорожную станцию в посёлок Воропаево.
На станции погрузили в вагоны-телятники и повезли. Везли долго, кормили раз в двое суток, и несколько раз давали воду, которой всем не хватало. Умерших, во время "обедов", забирали из вагонов. Я, вы можете в это не верить, помню свою "соску". Мама захватила с собой булку свежего хлеба, она доставала хлеб их печи, когда облава налетела, и головку сахара. Она смешала мякиш и сахар, завернула в тряпочку и я всю дорогу смоктала эту "соску". И эта булка хлеба наверно спасла нашу семью в дороге.
Привезли нас в город Премис. Там раместили в лагере в дощатых бараках.
Дети оставались в лагере, а родителей гнали ранененько на работу, где то часов в пять и только к семи вечера они возвращались. Помню, что всё время хотелось есть. И я ждала родителей, потому что они мне всегда что-то приносили. Это была иногда брюквина, или кочерыжка капусты, пару раз морковка, она была такая сладкая! И очень часто свой эрзац-хлеб родители отдавали мне. Уверена, что они сохранили мне жизнь. Дети ежедневно умирали от голода, особенно в больших семьях. Пайки родителей на всех не хватало. Сначала ребёнок переставал ходить, ложился на нары и всё время лежал, а потом его куда - то уносили. Сейчас знаю, что в крематорий. И так изо дня в день. И ещё отчётливо помню, как мы играли с двоюродной сестрой Верой. Она была на год старше меня. Мы с ней складывали камушки и щепки, других игрушек не было.
Освободили нас американцы. Они очень хорошо к нам относились, кормили вкусной едой, это я тоже помню. Но мама говорила, что я всех боялась и не отходила от неё ни на шаг. А другие дети сами ходили к американцам и приносили еду родителям.
И уже хорошо помню дорогу домой. Папа тяжело болел, желудок его за время плена отказал совсем, думали он не доедет, но мы все вернулись обратно. Знакомая отпоила папу травами, врачей после войны не было. Да и горя мы хлебнули после войны. На пожарище приехали. Лопухи да крапива на месте деревни расли. Но мир есть мир, обживались постепенно. День от дня легче становилась. Родители яму свои нашли, они, предчуствуя грабежи, кае-какие вещи спрятали, зарыли в землю, и эти вещи нам помогли, пригодились в послевоенную разруху.

Я в школу пошла, потом работать. Замуж вышла. Семья и дети занимали всё время. Родителей досмотрела в старости, работу оставила. Они ведь от своего скудного пайка в плену мне кусочки отламывали, не дали умереть голодной смертью. Теперь я уже сама бабушка. Всё нормально в жизни, только просыпаюсь по начам....лагерный страх накатывает волной...до ужаса
________________________________________________________________________________

Шидловский Николай Петрович

1922 года рождения
 
В июне 1943 года, тогда я жил в деревне Дубовка Шарковщинского района, Витебской области, меня и ещё несколько молодых людей от 16 до 25 лет, забрали на работу в Германию. Солтыс приказал явиться в Шарковщину, в немецкую камендатуру и домой не отпустили. Потом погрузили в "телятники" (вагоны, в которых перевозят скот) и повезли. Было самое время сенокоса. Сначала везли в открытых вагонах, но, когда один парень спрыгнул и попал под колёса, двери стали задвигать. Молодёжи везли целый эшелон, все белорусы. В дороге покормили только раз, в Ковно разнесли по вагонам похлёбку.
Дорога закончилась для нашего вагона во Франкфурте-на-Майне. Пригнали в лагерь и сразу же на работу отправили. Я работал грузчиком на военном заводе. На тележке подвозил уголь. Работа была тяжёлая, еды совсем мало. Один половник какой-то баланды (называлась подлива) и три картофелины в сутки. Ночевали в бараках на двухярусных нарах из нетёсанных досок. Приносили по горсти травы ежедневно, которая высыхала и была вместо матрасов и простыней. Но на работе не издевались. Это уже 1944 год шёл. Надзиратели все были или комисованные старики, или инвалиды. Вот первым "сменам", говорили, досталось. Молодежь в надзирателях у них была, "идейная", гитлерюгенд воспитанная, они над "низшей расой" издевались. И много народа положили в могилы. Но их на фронт отправили, а их место заняли старики и инвалиды. Эти не были такими, сами горя хлебнули... Меня надзиратели даже кормили иногда. Предлагали эрзац-кофе чашечку выпить, но тайно и хлеба бывало в карман кусочек совали. Не все немцы добрые, не все плохие, как и у любого народа.
А односельчане мои Фабиан Козловский, Иван Аналько, Николай Марков - все умерли от голода. Им было по 17 лет. Только из нашей Дубовки тогда пять человек забрали... вернулся домой я один.
Освободили нас американцы. Предложили выбор. Ехать к ним или на Родину возвращаться. В машину американцев село 7-м человек: 2 женщины и 5 мужчин. Мне тоже хотелось сесть в ту машину, но желание увидеть родных пересилило плохое предчувствие. И оно не обмануло. Потому что попал "из огня да в полымя". Эшелоном, как "врагов народа" , "изменников Родины" привезли в шахты Донбаса. Поработав несколько месяцев в невыносимых условиях решил бежать. Только куда убежишь...поймали, избили до полу-смерти и судили. Дали пять лет каторги, только называлось это по-другому - "исправительные работы". Единственный документ, приписное свидетельство, забрали. Работа была каторжная, кормили хуже свиней. Думал не вернусь из того лагеря. Но в 1948 году отпустили. И документ дали, не оказалось за мной "вины" при пересмотре моего "дела". До города Друя доехал поездами, а потом 60 км пешком домой шёл. Родные меня не узнали. Вот так и забрали у меня лагеря, немецкий и советский, пять лет жизни и здоровья.
Подлечился после возвращения, пошёл работать в колхоз. Грамот у меня штук тридцать за передовую работу. Одна радость была - девочка, которую я любил, Тамара Ивановна моя, дождалась меня. Поженились мы, пятерых детей вырастили, теперь вот внуков балуем. А у Бога одного прошу, чтобы в их судьбе никогда не было войны.
*
Солтыс - Выборная должность существовала в сёлах Беларуси в 1933—1944 годах. Солтысы избирались общественным советом, утверждались уездным старостой и выполняли распорядительные функции.
_________________________________________________________________________________
Райчёнок (Аронова) Ада Эльевна
1937 года рождения
 
Я запомнила начало войны, потому что то, что происходило было очень страшно и непонятно для ребёнка неполных пяти лет.
Наша семья жила в городе Витебске, в районе хлебозавода. Улица называлась Мало-Ильинская. Помню бомбёжку, пожары, разрушения. Мы задыхались от дыма и закрывали лица мокрой тканью, так было легче дышать. Мой папа был евреем. Перед войной он на "отлично" закончил техникум и ему предложили должность преподавателя в Витебске. Но началась война и папу вызвали в военкомат. Там ему предложили наладить демонтаж и эвакуацию оборудования заводов города. Папа пришёл попрощаться. Помню, как он подбрасывал меня вверх и целовал. Больше я его никогда не видела. А мы с мамой всю войну прожили в оккупации . И меня почти всё время держали под замком, потому что внешне я похожа на папу. А нацисты загоняли в гетто и уничтожали всех, кто даже внешне был похож на еврея.
Теперь уже знают, почему немцы наносили такие точные бомбовые удары по объектах Витебска и других городов. Даже в нашем многоквартирном доме оказалась немецкая шпионка. Я помню её имя - Миля Ивановна. Она была нашей соседкой и казалась милой и доброй женщиной. Всегда одолжала моим родителям - студентам деньги. Была приветливой, доброжелательной. Но когда немцы заняли Витебск, мы видели, как за ней пришла шикарная машина, и немецкие офицеры отдавали ей честь, а потом она куда-то с ними уехала. Она жила в Витебске с времён Первой Мировой войны и работала на немецкую разведку. Обо всём этом стало известно позже, из немецких документов, которые захватили русские при освобождении Витебска. Немцы готовились к войне основательно.
Однажды мама забыла закрыть на замок дверь и я вышла на улицу. Мне было интересно посмотреть, что происходит вокруг и я пошла рассматривать новые знамёна, они казались такими чудными с пауками, людей и солдат, которых я, сидя под замком, давно не видела. Но очень скоро ко мне подошёл офицер в черной форме с очень блестящими пуговицами (я почему-то эти пуговицы запомнила). Он что-то сказал, взял за руку и отвёл в гетто.
Гетто находилось на территории бывшего овощехранилища. Оно было обнесено колючей проволокой, вокруг вооружённая охрана с огромными собаками - жуткое даже с виду место. То, что я увидела, навсегда осталось в моей памяти. Стоны, плач. Отчаяние людей, к которым относились хуже, чем к животным. По утрам мужчин - евреев запрягали в оглобли огромных телег, на которых стояли бочки по 200 литров. Потом их гнали к реке за водой. Когда бочки наливали полные, мужчин снова запрягали и они везли воду на хлебозавод. Их подгоняли плетьми. Через несколько дней мужчины погибали и тогда на их место впрягали новых страдальцев. Сколько я была в гетто, я не помню. Но выжила благодаря доброте незнакомых мне евреев. Сами голодая, они делились со мной едой. Кто кусочек хлеба даст, кто картофелину. Всё это время мама отчаянно искала меня и наконец нашла. Она привела соседей, которые подтвердили, что я не еврейка и, получив взятку, меня отпустили. Мамин сосед выдал меня за свою дочь, и чтобы больше ни у кого не возникало сомнений, что я еврейка, мама вышла за него замуж. Мы переехали и он всем говорил, что я его ребёнок. Но на новом месте жительстава был человек, который знал, кто мой папа. Его фамилия Туровский. Когда пришли немцы, он пошёл в полицию и дослужился до начальника. Он периодически навещал маму и отчима и требовал взятку. Брат мамы был лётчиком и перед войной оставил у мамы свои вещи: меховые куртки, кожаные сапоги, хорошую одежду. Всё это мама отдавала Туровскому, чтобы он не доносил, что я наполовину еврейка.
Мама и отчим работали на хлебозаводе и с ними связались подпольщики. Брат отчима оставался в Витебске для того, чтобы организовать сопротивление. Об этом никто не знал. Забегая вперёд, скажу, что брата отчима орестовали после войны, потому что уже не было кому подтвердить, что он был в полиции по заданию обкома. Его отправили в лагерь на 25 лет. Документы, которые свидетельствовали о том, что он не предатель, были найдены спустя много лет. Он так и умер с клеймом предателя, и семья его страдала: на ней тоже было клеймо "враги народа". Когда документы были найдены, дядю реабилитировали посмертно...только от этого не легче.
Отчим передавал муку и хлеб партизанам, которые приезжали на хлебозавод, переодетые в немецкую форму с поддельными документами.
А я ещё раз вырвалась на улицу. Очень хотелось погулять с детьми во дворе. Но меня стали дразнить жыдовкой и толкнули на колючую проволоку. Я ранила ногу и заболела. Проволока была грязная и произашло заражение крови. Лечил меня доктор по фамилии Стож, он тоже был членом подполья Витебска. Он сказал, что мне нужны лекарства, но их можно было достать только у немцев. Мама обратилась к немцу, который тоже работал на хлебозаводе. Этот человек приносил маме лекарства для меня. Я помню его имя - КАРЛ БРУШМИТ и всё время ищу этого доброго, совестливого человека, или его семью. Чтобы поблагодарить. Он, когда увидел меня, понял, что я еврейка, но не выдал и приносил лекарства. Я и немецких журналистов просила помочь, но пока безрезультатно. Очень надеюсь, что когда-нибудь скажу спасибо, если не ему, то его детям и внукам.
А потом начались провалы подпольщиков. Или немцы выследили, или предал кто. Но моего отчима и еще несколько человек арестовали. Отчима избивали палками, для устрашения собрав всех рабочих. Били долго, но в тюрьму не бросили, позволили маме забрать домой, вероятнее всего потому, что надеялись, что с ним свяжутся подпольщики и были уверены, что после таких побоев он не выживет. А доктора Стожа и ещё несколько подпольщиков прилюдно повесили на площади. Аресты продолжались. Мама боялась оставлять меня, завязывала мне платок по-старушечьи, что бы меня не принимали за еврейку и мы ходили искать знакомых и родных, которые пропали во время облав. Были и у лагеря для военнопленных в Витебске "5-й полк". Туда и гражданских сгоняли. Жутко было смотреть на людей, голодных, оборванных.У раненых солдат заводились черви в ранах и они их выколупывали.
У мамы уже не было чем откупиться от Туровского и нас схватили и отправили в лагерь...
Нас загнали в грузовики, и мы ехали стоя, не было места, арестованных семей подпольщиков и партизан было много. Мама была беременная. Произошло это зимой 1943 года. У меня не было тёплой обуви и мама обула мне сандалики, единственное, что было. Пока ехали до Лепельского лагеря ноги окоченели и я их не чувствовала. А когда мама по приезду стала растирать ноги, они очень болели. Это отчётливо сохранила детская память. В Лепельском лагере мы жили несколько месяцев, если это можно назвать жизнью. Ещё помню, что к нам пригнали семьи партизан из гор. посёлка Ушачи. Жили мы в сараях, где раньше стояла скотина. И ещё из того времени помню голод, всё время хотелось есть. В 1944 году нас колонной погнали в Германию. У меня была торбочка, в ней я несла фотографии и какую-то мелочь, дорогую мне. Отчим, видя, что я еле иду уже, хотел отнять торбочку, но я, откуда силы взялись, не позволила ему её выбросить. Там были фотографии папы.
Колонна еле ползла и однажды мы проходили мимо лагеря, где были пленные итальянцы. Обессиленные, чёрные люди, я испугалась даже, они больше походили на призраков или зомби. Когда нас гнали, итальянцев, недалеко от лагеря на виду у всех расстреливали партиями. Что это итальянцы мне мама объяснила. Мы долго ещё слышали выстрелы.
А нас гнали дальше. Перешли мост на реке Березина и потом колонну остановили. Конвоиры стали о чем-то говорить между собой и потом сказали нам ползти по житнему полю к лесу. Сами же они стали стрелять в воздух. Один из конвоиров пришел к нам и объяснил, что был приказ расстрелять нас. Но они решили нас отпустить. А он решил сдаться русским. Так и шел с нами. Бывшие пленники разбились на группы и пошли назад, навстречу наступающим нашим войскам. К вечеру прибились к какому-то лесному хутору и заночевали там. А утром там появился человек в форме русского солдата. Но мне кажется, это был один из прихвостней немецких, которые тоже с наступлением нашей армии, расползались в разные стороны. Потому что вёл он себя не по человечески. Стал кричать на нас: "Суки...все на Калыму пойдёте, продались гниды". А потом увидел немецкого конвоира и начал над ним издеваться. Тот просил его, говорил, что у него "драй киндер", но он схватил вилку и воткнул в горло немцу. Человек в муках умер, захлёбываясь кровью. Я одного до сих пор не могу понять, взрослых было много, до сотни человек, но никто не заступился, не предотвратил убийства. А ведь этот конвоир не выполнил приказа, не растрелял нас и мы остались жить. Он же шёл сдаться, все об этом знали.
После этого мы разбежались, кто куда. Мы с другой семьёй Вороновых добрались до деревни Парафъяново. Там была железнодорожная станция. В будке этой станции мы и поселились. Здесь же мы и встретили освобождение. Когда появились русские солдаты, после пережитого на лесном хуторе, я испугалась. Но они оказались такими добрыми. Позвали нас к полевой кухне и накормили.Тут у мамы начались роды. И ей помогли русские солдаты. Салдат-санитар принял роды и назвал моего братика Лёней. И все они радовались, что роды закончились благополучно, мама была похожа на скелет после лагеря, думали, что она умрёт.
Через несколько дней солдаты пошли дальше, на восток. Перед уходом они оставили нам еды, и благодаря ей мама смогла набраться немного сил. А потом мама стала ходить на заработки, жала зерновые, копала картошку, бралась за любую работу, нужно было выжить. Отчим ушел вместе с солдатами и вернулся после Победы, дойдя до Берлина.
В сентябре я пошла в школу. Обуви не было, до ноября ходила босая, а потом мама где-то заработала отопки, старые ботинки. И ещё я встречала каждый воинский эшелон, который проходил через станцию. Ходила по вагонам и спрашивала: "Видели ли вы моего папку, когда он приедет?" Меня жалели, говорили, что он приедет в следующем поезде. Но и в следующем его не было...
Я так и не могу вспомнить хоть что-то хорошее из того времени. Папа не вернулся, брата отчима причислили к предателям Родины и тень легла на нашу семью, мама не могла найти работу, жили впроголодь. Но я очень старательно училась, мне казалось, что папа гордился бы тем, что я отличница.
Закончив школу я поступила в педагогическое училище. Когда получила диплом, меня направили в сельскую школу. Дальше училась заочно и преподавала русский язык и литературу. Вышла замуж, с мужем вырастили дочь и двоих сыновей.
Далеко уже ушли годы войны, но память сберегает все её детали, как будто это произошло вчера, и стоят в глазах её невинные жертвы.
_________________________________________________________________
Красовский Сергей Константинович
1932 года рождения
 
Я навсегда запомнил день 14 октября 1943 года.Было так тепло, что казалось, будто лето вернулось.И вот таким красивым ласковым утром мою маленькую Родину, деревню Алашковщина, что в Шарковщинском районе, Витебской области, окружил нацистский карательный отряд. Вокруг уже были уничтожены несколько "партизанских" деревень вместе с людьми. Одной из них была деревня Куштали,где в сарае спалили нацисты заживо людей, среди них был и мой дедушка. Думали мы, что и нас ждет таже судьба. Но нет... Немцы выгнали людей в центр деревни, а потом приказали собраться через два часа и взять с собой одежды и еды. Приказ есть приказ, убежать невозможно, цепью с собаками стояли вокруг деревни каратели. Плакали женщины, хмурились мужчины, но собирались. И погнали колонну людей сначала к деревне АнтанОво, потом в город Поставы. Рядом охранники с карабинами, да с овчарками - волкодавами. После Постав - Годутишки и на четвёртые сутки пришли на станцию Лынтупы. И со всех сторон гнали колонны узников. Мужчины, женщины, дети, несли даже грудных детей. Загнали в телятники, кто не шёл, подгоняли прикладами и плетьми. В 11 лет мы воспринимаем мир непосредственно, с детской доверчивостью. И я ещё не понимал тогда, почему плачет мама, прижимая к себе меня и младшего брата, он был с 1935 года, но было тревожно.
Мы уже видели "немецкий порядок", когда к деревне прибился утративший разум с ожёгами человек, который выскочил из огня, когда вокруг жгли деревни с людьми. И хоть небольшой я был, 11 лет, но не ждал от принудительного "путешествия" ничего хорошего, понятно мне было отчаяние нашей мамы.
А эшелон привёз нас через несколько дней в пригород Берлина. Наш лагерь назывался Чильтов. Взрослых гоняли на работу на военный завод, а мы, дети, оставались в бараках, старшие присматривали за младшими. Уже зима подходила, ноябрь дышал холодами, а барак из досок, щели вокруг, хорошо хоть одежду из дома взяли, в ней и спали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. И голод мучил постоянно. Нам с братом пайку давали раз в два дня. Рядом был барак французских заключённых. Им разрешалось посылки получать. Мама, убирая территорию, осматривала мусорницы, находила иногда огрызки яблок и приносила нам. А ещё она возвращалась в барак через поле, где капуста росла, капусту уже убрали, но оставались кочерыжки в земле, мама нам их приносила. Иногда даже по две-три и мы с братом грызли их как зайцы, и вкусно было, и не так голодно. Там мы пробыли около двух месяцев, а потом разбомбили и завод, и бараки.
Но нас перед бомбёжкой выгнали из бараков и мы, к счастью, остались живы. И в конце 1943 года нас перевезли во Францию. Там в лагере, недалеко от Парижа, мы пробыли почти год. Но открыли второй фронт американцы, и нас перевезли сначала в город Страсбург, потом в Чехословакию. И все лагеря были похожи один на один - голод, холод, унижения, смерть, особенно часто дети умирали.
В Чехословакии мы и встретили Победу. С 8 на 9 мая нам сообщили, что мы свободные люди, война закончена. И двинулись мы в обратном направлении, к дому. Сначала нам подводы выделили. Но в городе Лиза, не помню в какой стране, лошадей у нас забрали, но маме документы выдали. Ещё помню, что какой-то участок дороги везли нас на американских машинах "студебеккерах". Через разрушенный Дрезден, через Польшу и наконец добрались до Украины. Посёлок, помню, назывался Рудэ Права. В дароге выдавали какую-то еду, крупу. Мама готовила на костре или в каком доме, но уже голода постоянного не чувствовали. В Рудэ Права нас напугали, что война вновь началась. Но какой-то военный разьяснил, что это война с Японией, и она ненадолго. Так и случилось. Американцы атомные бомбы сбросили на Хиросиму и Нагасаки, наверно так отомстили за Пёрл-Харбор. А мы снова в дорогу. На этот раз на поезде. В вагонах везли лопаты, гвозди, молотки для немецких военнопленных, что бы строили то, что разрушили, это нам сопровождающий боец объяснил. Вот на этом инструменте мы и доехали до станции Воропаево, это уже была Беларусь родная. До родных мест пешком дошли. Начали обживаться. Отец мой инвалидом в плену стал, вот и пришлось мне в 13 лет "головой" семьи стать. Учиться не получилось. Я три попытки делал. Первый раз при Польше в первый класс пошёл, поляки в 1939 году ушли, школы закрылись.Потом советская власть школу открыла и меня снова в первый класс записали.Но началась Великая Отечественная, два года в лагерях прожил, вернулся домой - снова в первый класс берут. А я на рост выше учительницы уже. Вот так я три первых класса окончил и вся учёба. Буквы и цифры выучил и на всю жизнь образования хватило. Да и какая учёба, мне 15 уже было, отец инвалид, семью содержать нужно было. Сначала в колхозе работал, потом на эксковаторщика выучился и 40 лет отработал в мелиорации. Однажды работал в Лынтупах, как раз там, где мы погрузки в телятники ожидали. Нахлынули воспоминания, даже руки задрожали, остановил машину, а те события в памяти, как наяву всплыли, как нас , как скот в Германию угоняли. Война - это страшно. Смерть она несёт, голод, судьбы людей калечит. Не все из плена вернулись, многие из односельчан там и сгинули. Нельзя про это забывать, никогда нельзя, чтобы не повторилось.
____________________________________________________________________________
 
Крек Михаил Васильевич
1937 года рождения
 
Войну я встретил четырёхлетним мальчишкой и особенно хорошо запомнил, как летели самолёты. Их было очень много и они летели совсем низко, прямо над нашими головами. Тогда я ещё не понимал, что такое бомбёжка, разруха, пожары. Просто интересно было смотреть на больших стальных птиц. Боёв возле нашей местности не было. Наши места немцы захватили без сопротивления со стороны советских войск. Да и нас в начале войны не трогали. Жила наша деревня Михайловское, это в Калинковическом районе, Гомельской области, обычной жизнью. Убирали хлеб, копали катофель - словом готовились к зиме.
Но зимой 1943 года положение изменилось. В округе, в лесах, базировались партизаны, совершая диверсии против немцев. Немецкое командование решило создать в тылу "мёртвую зону", чтобы уничтожить партизан и лишить их возможности опираться на местное население.
Стояла холодная осень, уже подмораживало, когда однажды увидели жители нашей деревни идущих цепью немцев. Это была облава. Все, кто мог, побежали в лес. И наша семья: мама, сёстры, старший брат и я - тоже побежали вместе со всеми прятаться. Потом мы узнали, что недалеко от нашей деревни партизаны подорвали немецкую машину и немцы решили уничтожить деревню. Все, кто мог, спрятались, в домах остались только старые люди. Немцы сожгли и наше Михайловское, и оставшихся в деревне беззащитных стариков, заживо.
С той поры мы стали жить в лесу. Мама сделала шалаш-курень из еловых веток. Внутри жгли костер, чтобы согреться. За продуктами ходили в сожжённую деревню. Жители заранее закопали зерно и картошку с овощами. Бандиты под видом партизан отобрали у нас тёплую одежду и валенки. Я ходил в папиной телогрейке, рукава которой волочились по земле. В феврале 1943 года снова налетела немецкая облава. Мы с мамой побежали по лесу и набрели на лесничёвку, небольшую старую хатку без окон. В ней мы стали жить. Но и здесь нас нашли немцы. Это было в начале марта 1944 года. Когда немцы зашли в лесничий домик, где мы прятались, мама на коленях просила не расстреливать нас. И мы уцелели, немец дал нам конфет и повёл к машине, одних, без мамы. И всех, кого поймали, усадили в грузовую машину, ждавшую у леса, и завезли в Азаричский лагерь. А утром к нам пришла наша мама, она узнала, что нас увезли в лагерь и пришла сама. Лагерь был расположен на болоте.
Вокруг колючая проволока в два ряда, вышки с пулемётами, охрана с овчарками. Мама нашла купину, где росла сосна, там не было воды. Обломала ветки снизу и сделала навес из домотканого покрывала, которое принесла с собой. В этом шалаше мы сидели прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В лагере было очень много людей. Только потом мы узнали, что немцы специально заражали узников тифом и малярией, чтобы мы стали живым бактериологическим оружием. Они рассчитывали, что при освобождении, а фронт уже подходил к Калинковичам, мы станем источником заражения советской армии. А пока мы сидели в лагере, тиф, малярия и голод уносили жизни тысяч человек. Тела складывались в кучи здесь же, на территории лагеря. Вши разносили болезни. Немцы к нам не приближались. Даже хлеб с опилками, который доставляли только два раза в неделю нам, как собакам, бросали из-за ограждения. Люди бросались к хлебу, хватали булки, отбирая их друг у друга. Возникала свалка, кто оказывался внизу, затаптывали насмерть. А сверху немцы стреляли. У них это называлось "игра в кучу-мала". После каждой "раздачи" хлеба оставались десятки мёртвых тел. Наверно все бы мы там остались навечно, но проснувшись однажды утром, обнаружили, что охрана исчезла. Зная, что все мы больны нас не расстреляли.
А вскоре мы увидели красноармейцев. Нам сказали, что мы свободны, но предупредили, что всё вокруг заминировано и нужно ждать сапёров.
Но некоторые попробовали выйти из лагеря и подорвались на минах.
На следующий день пришли сапёры и по коридору, где они сняли мины, вывели всех на освобождённую территорию. Разместили нас у местных жителей, но не всем хватило жилых домов, поэтому наша семья жила в сарае. Нас всех обследовали военные врачи и лечили, но не все выжили.
После лечения мы с мамой пошли в деревню Капличи, где жила наша тётка. Но везде было голодно, продуктов не было и мама решила идти с нами домой. Пришли на пепелище. Туда уже возвращались уцелевшие жители, но и половины довоенного населения деревни не вернулись.
Мы жили в землянке, спали на самодельных соломенных матрасах. Есть было нечего, но нашей семье выделили немецкую корову. Она стала нашей кормилицей и нашей спасительницей.
Но самой большой радостью стало возвращение отца с фронта после победы. Не многим выпало такое счастье. Папа срубил небольшой дом к зиме. Он и сегодня ещё стоит. И пока была жива мама, я ездил туда ежегодно. Но только через много лет смог сходить к тому месту, где был Азаричский лагерь смерти. У дороги стоит мемориальный памятный знак, напоминая о том, что здесь начиналась дорога к лагерю смерти, где было замучено двадцать тысяч человек, в основном дети , женщины, старики.
А я после войны пошёл в школу, потом поступил в Минский лесотехнический техникум. Прямо из аудитории, даже домой не разрешили сьездить, забрали в армию и сразу же повезли на целину убирать хлеб.
Демобилизовавшись, работал в разных местах, потом направили в г. Глубокое работать главным механиком леспромхоза. С этой должности и ушёл на пенсию в 2001 году. С женой вырастили детей, внуков. Десятилетия прошли после войны, и притупились, померкли о ней воспоминания. Но память о времени, проведённом в Азаричском лагере, не стирается, всё так же ясно вижу болото, усеянное телами людей. Несколько месяцев пробыл я в Азарическом лагере, а пережитого ужаса не смог забыть, это осталось со мной навсегда.
_____________________________________________________________________________
Куколевская (Портешко) Татьяна Лукъяновна
1925 года рождения
 
Я родилась в деревне Чешоры, Городокского р-на, в 7-и км от Витебска. Там и встретила 1941 год. Когда началась война, моя семья решила перебраться в Витебск к родственникам. Многие сельчане пытались спрятаться от немцев в городе, стараясь избежать угона в рабство в Германию.
В 1942 году немцы организовали облаву на улице, где мы жили. Хватали молодёжь и отправляли на принудительные работы. Я попала в эту облаву. Они и в дома вламывались и забирали всех от 16-ти до 30 -ти лет. Сначала отловленных отправили в г. Докшицы. Там мы строили узкоколейку. Из Докшиц перевели в Березино, а из Березино, в 1943 году, в телятниках повезли в Германию. Наш эшелон направили в Берлин. И мне в каком-то смысле повезло. Я жила в лагере, но работала в заводской столовой для немцев. Поварами были три немки, но они оказались очень хорошими людьми. Языку учили, не кричали, когда не понимала, а объясняли, и я скоро язык хорошо понимать стала, тем более, что в школе учила и немного уже знала его. Их горе тоже не обошло, как и русские матери страдали; две из них получили на двоих сыновей похоронки, а одна получила извещение, что сын пропал без вести. Я помню, как плакала вместе с ними, и они проклинали и войну, и Гитлера. Меня они не боялись, что донесу, хотя такое было среди немцев, особенно боялись молодёжи из "гитлерюгенд", об этом они сами рассказывали.
В лагерях в Докшицах, и в Березино я голодала, как и все. И умерло в этих лагерях от голода много людей. В Берлине не голодала, и немки разрешали мне брать с собой то, что немцы недоедали, и носить в лагерь. Я старалась подкормить ослабевших.
Вспоминать о том времени мне очень тяжело, да и что вспоминать? Дни тянулись вечностью, очень похожие один на один. И мысли одни, как выжить? Смерти вокруг хватало в изобилии. Умирали люди ежедневно в лагере; расстреливали по любому поводу и без повода, несчастные случаи на оборонном заводе частыми были, и от голода умирали.
Освобождение пришло неожиданно, к канонаде, к бомбёжкам мы уже привыкли. Но однажды утром услышали русскую речь. Радости было, обнимали, целовали солдат и плакали. Спать ложились рабами, а проснулись свободными людьми.
Дорога домой была неблизкой и долгой. Нас, бывших узников, собирали на эвакуционных пунктах и оттуда направляли в разных эшелонах - куда кому нужно было.
Меня сначала направили в Кёнингсберг. Там ждала эшелона на Беларусь. И летом 1945 года вернулась на Родину. Не поверите, первую встреченную берёзку поцеловала. Жить стала у тёти в Витебске.
Дальше всё было как у всех, замуж вышла за хорошего человека, детей вырастили - сына и дочку. Внуки уже выросли, радусь им. Но никогда не забуду годы проведённые в лагерях, страшное это было время, человека жизнь не ценилась ни на грош, и смерть на каждом шагу подстерегала. Берегите детки мир, это в нашей жизни самое главное.
___________________________________________________________________________________
Ваштай Василий Васильевич 1927 года рождения
 
Я родился и прожил всю жизнь в г.п. Шарковщина, Витебской обл. Уехал отсюда только раз в жизни в Германию, да и то не по своей воле. В 1943 году, уже в декабре, устроили немцы облаву на молодёжь. Я с девочкой в это время встретился, нравилась она мне, очень, нам по 16 лет было, и она мне симпатизировала, я это чувствовал. Шли мы с ней по улице к её дому, а тут немцы. Так мы с ней в один телятник и попали. Всё война нам разрушила, мечты наши... любовь. Я первый раз в жизни об этом рассказываю, и имени её не назову, много тогда молодёжи угнали, несколько вагонов нагрузили как селедцов. И вернулись не все...
Долго нас везли, иногда по полсуток сидели запертыми в загнанных в тупик вагонах. Почти не кормили, но хуже, чем голод, мучила жажда. Воду давали только раз в сутки и всем её не хватало. Как-то снег мокрый с дождём пошёл. Мы подставки приспосабливали, чтобы капли воды собрать через щели дощатой крыши вагона.
Последний раз я видел в этом вагоне мою девочку, обнимал, что бы согреть, а поцеловать не решился. И до последнего жил надеждой, что её увижу, война должна же когда-нибудь закончиться.
В Дрездене нас выгрузили и рассортировали. Группу девушек, отобранных каким-то офицером увели, там, в этой группе и моя девочка была. Только после Победы я узнал о её горестной судьбе...
А меня хозяин купил и хорошим человеком оказался. Работал я у него в хозяйстве, на земле, а я к этой работе с детства приучен был. У него ещё работники были. Нас не били, не издевались и для военного времени, кормили хорошо. Простые немцы тоже в масле не купались, им налоги большие были, гитлер для армии требовал и крестьяне - "бауэры" войны не хотели. Так мы и дождались освобождения в апреле 1945 года, американцы первыми на эту территорию пришли.И через неделю нас передали русским.
И всю эту неделю я искал свою девочку, надеялся, что домой вместе вернёмся, да не суждено было. Сказали мне, что отобрали тогда девушек для дурного, богопротивного дела, в обслугу госпиталя для немецких солдат. И моя девочка через три дня собой покончила....Светлую память о ней до сих пор берегу. Так и остался я один, семье брата помогал, теперь он меня не бросает. Война меня на всю жизнь осиротила. Там, в Дрездене моё будущее вместе с моей девочкой навсегда умерло.
Всю жизнь в ЖКХ работал, давно на пенсии уже, и сейчас, по прошествии времени, кажется, что всё это было кошмарным сном, который для меня так и не закончился.Вот что война с людьми делает.
____________________________________________________________________________
Богрова Феодосия Николаевна 1926 года рождения
 
Я из деревни Сиповичи, это в Браславском районе, Витебской области, Беларусь. Там я родилась, там меня война и застала. В 1943 году налетел на деревню карательный немецкий отряд, их полицаи местные в нашу деревню привели. Дорог к деревне в лесу не было, только конные проезды и тропы, если бы не полицаи, о нас никто и не знал бы. Но Германии нужна была бесплатная рабочая сила, вот и была налажена серия облав по всей Беларуси. В одну из таких облав попали и мы с братиком Мишей, ему только 13 лет было, а мне 16. Стала я ему и сестрой, и мамкой на весь плен. Наловили молодёжи, и даже детей-подростков, и в Браслав колонной погнали, а потом в Видзы, на железнодорожную станцию, оттуда и повезли в телятниках в неметчину. Наш вагон в городе Хемнице разгрузили и продали нас, как скотину. Я братика двумя руками держала, боялся он очень, я и сама боялась, но его старалась успокоить. К счастью человек, хозяин - немец, который нас купил, добрым оказался, не стал разлучать, посмотрел, как я братишку крепко держу, к себе прижав, и купил обоих. У этого хозяина прожили мы до конца войны, там мне и 18 лет исполнилось. У хозяина два сына было, оба на фронте, всё печалились хозяева, живы ли. И один в 1944 вернулся, раненый - перераненый. Но на нас зло не срывали, а отцу он так сказал: - "Гитлер сам Германии могилу вырыл, погубил он нашу страну". Я сама это слышала, язык разговорный быстро выучила и хозяева всегда растолковывали, если сразу чего не понимали.
Миша тоже со мной работал по хозяйству, но через силу не принуждали, и кормили, и одежду давали, ничего плохого на тех людей сказать не могу. Но не всем рабам так повезло, среди хозяев и зверьё было. Меня хозяйка сразу предупредила, чтобы мы никуда со двора не выходили. У них сосед был. У него за войну несколько девушек погибло. Там отец и два сына было. Старший во Франции ещё инвалидом стал, снаряд разорвался рядом, ему глаз выбило и лицо изуродовало, его и комиссовали, а другой брат в ручную резку для травы пальцы подал, чтобы призыва избежать. Отрезал пальцы, стрелять не мог. Но убивали они регулярно. А одна девушка, украинка у меня на глазах собаками затравлена была. Она, видимо издевательств не выдержав, попробовала убежать, поймали они её и собакам живую отдали. Я на чердаке убиралась, хозяйка велела, и через чердачное окно видела весь этот ужас.
Освободила нас в апреле 1945 года Советская Армия. Я знакомых встретила и мы вместе домой отправились, где шли, где подъехали, на семь недель путешествие домой растянулось. Всю дорогу переживала, что там дома? Как родители, есть ли куда вернуться. Счастьем было увидеть, что все живы, и родители, и деревня.
После войны в колхозе работала, с семьёй брата жила, племянницу растить помогала. Брата уже нет, племянница в Америку в начале 90-х уехала, одна осталась, в доме престарелых доживаю. Теперь время для воспоминаний есть...и я всё ту девушку украинку часто вижу, как её волкодавы рвали. Вот такие у войны "порядки" и такие воспоминания она на всю жизнь оставляет. Ничего для людей хуже войны нет.

 
Нравится
13:15
334
© Барбара
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение