Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

О романе Е.Замятина "Мы"

     1 февраля 2019 года исполнилось 135 лет со дня рождения Евгения Замятина (1884 – 1937).

     Среди «возвращённых» произведений литературы ХХ века – роман Замятина «Мы».

     Ныне он многим не кажется актуальным, занимая в представлениях современного читателя место романа «о революции». Между тем, это, скорее, роман о взаимоотношениях государства и человека; а поэтика романа странным образом предвосхищает художественные достижения литературы постмодернизма. И с этой точки зрения Замятин актуален и интересен сегодня…

     Попробуем вглядеться в замятинский роман с предложенных позиций.

     Роман Е.Замятина «Мы» рассматривался в критике и литературоведении как сатирическая утопия (Ю.Тынянов), как социальная утопия (В.Шкловский), как художественный памфлет на советскую действительность (А.Воронский), как антиутопия (литературоведение последних десятилетий), как фантастический роман в традициях Г.Уэллса (И.Сухих). Обстоятельства его создания, запрещения и публикации обусловили его восприятие в свете борьбы против тоталитаризма. Общим местом работ о романе стало указание на его «нацеленность на реальную практику революционных преобразований в России» (1, с.45), на «симпатию, с которой изображена в романе горсточка отважных бунтовщиков» (2, с.45), на то, что «фантастический памфлет «Мы» – это дерзкая, но естественная мечта о счастье свободы» (3, с.63).

     Однако политизация общественного сознания в эпоху 20-х годов ХХ века, когда роман был издан за границей и осуждён в СССР, а также в эпоху конца 80-х годов ХХ века, когда роман пришёл к нам, помешала увидеть в нём не политический, а социально-нравственный смысл, без сомнения, вложенный в него автором. Между тем, Замятин упорно указывал: «Написанный в 1919 – 1920 г.г. утопический роман «Мы» – в первую голову представляет собою протест <против> какой бы то ни было машинизации, механизации человека» (4: Письмо К.Федину от 21.03.25, с.82. – Курсив здесь и везде в дальнейшем мой. – Г.З.); «Этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – всё равно какого» (Интервью французскому журналисту Ф.Лефевру; цитир. по: 6, с.391.). Если первое объяснение было не принято во внимание по той причине, что его сочли «оправдательно-­оборонительной акцией» (оно дано в 1925 г. в СССР), то второе заслуживает доверия, ибо дано уже в 1932 г. за границей.

     Попытаемся взглянуть на роман в свете замятинских акцентов. Для этого сначала обратимся к публицистике Замятина 1919 – 1920 годов, то есть эпохи создания романа.

     Первое, что обращает на себя внимание: неотъемлемой чертой этой публицистики является гуманистический пафос. Статья «Завтра»: «Тот, кто нашёл свой идеал сегодня, – как жена Лота, уже обращён в соляной столп, уже врос в землю и не двигается дальше. Мир жив только еретиками: еретик Христос, еретик Коперник, еретик Толстой. Наш символ веры – ересь. <…> Сегодня – отрицает вчера, но является отрицанием отрицания – завтра: всё тот же диалектический путь, грандиозной параболой уносящий мир в бесконечность. Тезис – вчера, антитезис — сегодня и синтез – завтра». «Вчера – был царь и были рабы; сегодня – нет царя, но остались рабы; завтра – будут только цари. Мы идём во имя завтрашнего свободного человека, человека-царя. Мы пережили эпоху подавления масс; мы переживаем эпоху подавления личности во имя масс; завтра – принесёт освобождение личности – во имя человека. Война империалистическая и война гражданская – обратили человека в материал для войны, в нумер, в цифру. Человек забыт – ради субботы; мы хотим напомнить другое: суббота для человека» (5, с.344). Статья «Цель»: «Век наш жесток, железен — да; это век войн и восстаний – да. Но тем нужнее отдых от ненависти (она разрушительно действует на человеческую психику). Не время механического равенства, не время животного довольства настаёт с уничтожением классов, а время огромного подъёма высочайших человеческих эмоций, время любви» (6, с.345). Очевиден смысл синтеза, предлагаемого Замятиным: революционная свобода и гуманизм. В его «отрицании отрицания» оживает «еретик Христос»: «суббота» – «для человека». Эта страстная проповедь не похожа на утверждение революции как самоцели или революции во имя «любви к дальнему» (потомкам). Это самая настоящая проповедь «любви к ближнему», требование такого социально-политического устройства, которое своей целью уже ныне сделало бы благо человека, отказавшись от тезиса «человек – материал».

     Второе, чего нельзя не заметить в замятинских статьях этой поры, это осмысление назначения литературы как средства утверждения идей гуманизма (не «пролетарского», а традиционно понимаемого, в рамках общечеловеческой морали). Статья «Завтра»: «Единственное оружие, достойное человека – это слово. Словом русская интеллигенция, русская литература – десятилетия подряд боролась за великое человеческое завтра. И теперь время вновь поднять это оружие. Умирает человек. Гордый homo erectus становится на четвереньки, обрастает клыками и шерстью, в человеке – побеждает зверь. Возвращается дикое средневековье, стремительно падает ценность человеческой жизни, катится новая волна европейских погромов. Нельзя больше молчать. Время крикнуть: человек человеку – брат!» (5, с.344-345). Статья «Цель»: «У нас пока вся литература ещё заряжена ядами войны. Она строится на ненависти – на классовой ненависти, её сложных соединяющих, её суррогатах. На отрицательных чувствах – нельзя строить. Только тогда, когда мы вместо ненависти к человеку поставим любовь к человеку – придет настоящая литература» (6, с.345). Недаром Замятин вспоминал Льва Толстого: толстовское «не могу молчать» составляет смысл его суждений о долге писателя.

     Замятинские акценты в статьях и в комментариях к замыслу своего романа совпадают.

     Это заставляет пристально вглядеться в конфликт романа.

     Традиция изучения романа «Мы» определяет конфликт в нём как противоборство Единого Государства и «Мефи», противоборство идей застоя и революции, а замятинскую позицию как позицию идеолога революции.

     Но художественная логика замятинского романа протестует против такого упрощённого толкования. Имея в виду авторские тезисы «отрицания отрицания» и синтеза «вчера и сегодня» для «завтра», следует признать, что традиционное определение критиками романного конфликта «Мы» этих тезисов не учитывает.

     Автор романа «Мы» не выбирает между тотальной несвободой и дикой стихией анархической свободы. Критерий состоятельности идеала счастья связан для него с возможностью полноты проявления человеческого в человеке и обществе.

     В своём романе Замятин сумел подняться над сиюминутностью и посмотреть на свою эпоху с позиций гуманистического идеала наших дней. Он отринул не только догмы «машиноравного счастья», но и разрушение как самоцель, особенно когда оно касается разрушения человеческого в человеке. Нет нужды напоминать, что свобода не есть вседозволенность. Философы всех времён размышляли над проблемами волюнтаризма, его истоков и следствий, над соотнесённостью воли и разума, свободы и необходимости. Невозможно не заметить наличия нюансов этих проблем в философском содержании замятинского романа. Автор рассматривает их на примере сюжетных линий не только Единого Государства, но и «Мефи». Гуманизм и нравственность – вот тот оселок, на котором он проверяет идеи деспотизма и свободы.

     Позиции обоих враждующих лагерей (Единого Государства и «Мефи»), с одной стороны, и позиция автора-гуманиста, с другой, – таким представляется на деле конфликт романа «Мы».

     В романе показаны не только рождение человека из «нумера» (социального робота), но и гибель его в результате пренебрежения его личностью и восприятия его в качестве материала, в качестве средства достижения цели. Замятин показал, в какую жестокую и слепую силу обращается сила революционного обновления мира, когда она функционирует на уровне дикой стихии, не управляемой ни разумом, ни чувством любви к человеку. «Кому ж твоя революция останется?» – спросит в подобной ситуации чуть позже герой А.Платонова.

     Идея революции как необходимой обновляющей силы, препятствующей застою и деградации, безусловно, присутствует в романе; всё, что написано исследователями по этому поводу, не подлежит оспариванию. Общеизвестно мнение Замятина: «Революция – всюду, во всём, она бесконечна, последней революции нет, нет последнего числа. Революция социальная – только одно из бесчисленных чисел; закон революции не социальный, а неизмеримо больше – космический, универсальный закон – такой же как закон сохранения энергии» («О литературе, революции и энтропии», 7, с.387). Однако, в отличие от многих современников, он не отождествлял революцию лишь с разрушением, а полагал неотъемлемой частью её феномена изначально присущие ей элементы созидания, элементы творчества нового, более совершенного взамен старого, отжившего и потому уничтожаемого. «Багров, огнен, смертелен закон революции, но эта смерть – для зачатия новой жизни, звезды» («О литературе, революции и энтропии», 7, с.387). В таком понимании революция не исключает её управляемости, подконтрольности разуму и гуманному чувству, в ином – превращается в изображённое позже А.Платоновым уничтожение всего сущего по причине якобы «идейной враждебности» и косности этого сущего, а на деле – несоответствия его представлениям радикалов (как, например, Жачев из «Котлована» хотел уничтожить всё «взрослое население» и как уничтожили всех чевенгурцев, кроме себя, тамошние ревкомовцы). Платоновские Жачев и чевенгурские ревкомовцы действовали из классовой ненависти, замятинские «Мефи» – из одержимости идеей разрушения, но какая разница? В обоих случаях результатом явилось одно и то же: «с водой был выплеснут» и «ребёнок». Замятинский роман – о том, что в процессе развития революции «гибнет человек»: не замечается, походя уничтожается человеческое в человеке и обществе (как в жертвах революции, так и в самих революционерах), в результате чего набирает силу и делается неостановимым процесс расчеловечивания, лишающий революцию смысла, поскольку не играет большой роли смена зверя роботом или робота зверем: человеческого начала лишены оба. Замятинский роман – это тот самый крик «Человек человеку – брат!», что раздавался из его публицистики. Отзвуки тем маленьких рассказов «Дракон» (1918) и «Арапы» (1920) явственно слышны в романе в новой аранжировке: в «оркестровом» исполнении, в синтезе с другими темами и мотивами и в детальной разработке различных нюансов. Сам мотив разума приобретает поэтому двойственное звучание и в синтезе контрастных значений возникает в начале и в финале романа, актуализируя его идею.

     Таким образом, суть конфликта в романе «Мы», как представляется, – в противостоянии человеческого и нечеловеческого в человеке и в обществе, причём не играет большой роли, какую именно форму проявления имеет нечеловеческое: является ли оно выражением сути зверя или робота.

     Исследование художественной структуры романа позволяет выявить систему средств реализации его идеи. Художественное выражение идеи у Замятина своеобразно.

В статьях о литературе Замятин сам высказал свои взгляды на «стиль эпохи»:

     «Сама жизнь - сегодня перестала быть плоско-реальной: она проектируется не на прежние неподвижные, но на динамические координаты Эйнштейна, революции. В этой новой проекции — сдвинутыми, фантастическими, незнакомо-знакомыми являются самые привычные формулы и вещи. Отсюда – так логична в сегодняшней литературе тяга именно к фантастическому сюжету или к сплаву реальности и фантастики. На Западе сейчас десятки авторов – в фантастике философской, социальной, мистической <...>. Сближение с Западом даёт надежду и на излечение застарелой болезни русских прозаиков <...>: сюжетной анемии.

     Вероятно, появится другая крайность: иные уйдут просто в бездумную игру, в авантюрный роман <...>. Но такой роман отвечает только одному цвету в спектре современности; чтобы отразить весь спектр — нужно в динамику авантюрного романа вложить тот или иной философский синтез» («Новая русская проза», 8, с.365-366).

     «...Динамически: реализм – тезис, символизм – антитезис, и сейчас – новое, третье, синтез, где будет одновременно и микроскоп реализма, и телескопические, уводящие к бесконечности, стёкла символизма» (8, с.366).

     «Нужно только перестать быть плоским, подняться над плоскостью. Для сегодняшней литературы плоскость быта – то же, что земля для аэроплана: только путь для разбега - чтобы потом подняться вверх – от быта к бытию, к философии, к фантастике» («О литературе, революции и энтропии», 7, с.391).

     Итак, стилевые склонности Замятина: авантюрность, динамика сюжета, использование фантастики, игра образами, и всё это ради «философского синтеза».

     «Отдельными, случайными образами я пользуюсь редко, – подчёркивал он, – они – только искры, они живут одну секунду – и тухнут, забываются. Случайный образ – от неуменья сосредоточиться, по-настоящему увидеть, поверить. Если я верю в образ твёрдо – он неминуемо родит целую систему производных образов, он прорастёт корнями через абзацы, страницы. В небольшом рассказе образ может стать интегральным – распространиться на всю вещь от начала до конца» («Закулисы», 9, с.401).

     Так, заимствованный у Достоевского художественный прием «доведения до логического конца» («доведения до абсурда») Замятин превращает в один из основных принципов своей поэтики в романе.

     Художественный принцип «доведения до логического конца» помогает автору реализовать попытку «философского синтеза» в плане обнаружения сходства «крайностей»: показать, что контраст между двумя тенденциями (крайней стабилизацией и крайним «революционаризмом») – только кажущийся, имеющий место «до поры, до времени», ибо исход в обоих случаях одинаков: катастрофа; кроме того, сама крайность как определяющая черта обоих тенденций сближает эти контрастные проявления, обусловливая жёсткость и аморальность обеих идеологий, принявших на вооружение принцип вседозволенности. Вывод – чем это грозит человеку и человечеству – становится очевиден, и писатель лишь облекает его в сюжетно-образную форму, изображая человеческую гибель в прямом и переносном смысле: трупы на улицах Единого Государства, душевный крах Д и Великую Операцию.

     Но Замятин не только творчески развивал традиции Достоевского. Другой важнейший принцип художественной организации текста «Мы» связан с глубоко авторским видением и является отражением субъективизма художника, конструирующего «целостную вещь» в целях её надлежащего восприятия читателем.

     Что это за принцип?

     Уже публицистика Замятина являет огромную роль того фактора, что его мышление – это мышление техника, математика, представителя «точных наук». Этот же фактор обусловливает неповторимое своеобразие художественного мышления Замятина в его романе. Углы зрения математика и художника слова, накладываюсь, совмещаясь, дают результатом оригинальнейшую «призму», отнюдь не облегчающую восприятие романа. Трудности восприятия усугубляются выбором формы повествования от «я», но «я», не совпадающего с автором, ибо автор никак не апологет Единого Государства, как Д-503 в начале своих записей. В то же время Д-503 – тоже математик и техник: это сближает его «призму» с авторской (в определённой сфере). И вновь препятствие для слияния повествователя с автором: Д-503 не приемлет иррациональных чисел, они раздражают его своей неопределенностью.

     Наложения друг на друга таких «призм» героя-повествователя и автора нет ни в каком другом произведении той эпохи. Но отсюда – «закодированность» содержания, к которому надо пробираться через «строительные леса», поддерживающие здание романа.

     Обратимся, например, к авторскому выбору имён персонажей.

     Ненавистник иррациональных чисел недаром носит «имя» Д-503. «Математические» ассоциации здесь закладывают основу характерологических признаков. Д (d) – диаметр, величина постоянная для конкретной заданной окружности. Когда в «нумере» проснётся обладатель души, то есть человек, постоянство станет его отличительной чертой (в страсти к любимой, в верности велениям собственной души, в вере в добро и в расположенности к нему).

     С опорой на «математические» ассоциации выбраны «имена» R-13, О-90. Радиус, окружность – тоже явления неизменные в каждом конкретном случае; числа 13 и 90 – рациональные, известные, величины конечные. В использовании числа 13 – сознательный расчёт, стремление подчеркнуть некоторые «отклонения от нормы», оттенок «выхода из ранжира» («чёртова дюжина»), «Имя» О-90 – всё как бы «из окружностей», а это тоже характерологический признак: указание на совершенство объекта изображения (окружность – проекция шара на плоскость). Однако Замятин не отказывается и от других возможностей косвенных характеристик этих героев для подчёркивания функциональной заданности их образов в системе образов-персонажей. Так, фонетическая «проявленность», даже «избыточность» звука R – тоже своеобразная подсказка воспринимающему: сигнал о своеобразии натуры этого героя, о свойственности ему «максимализма» во всех атрибутивных качествах (то есть тех, которыми он наделён от природы). И мы убедимся, что они ему действительно свойственны и отличают его от других «нумеров»: он поэт, творческая личность с достаточно независимым мировосприятием и характером, существо жизнелюбивое и активное, с довольно богатой внутренней жизнью.

     Почему для главной героини (подпольщицы, члена тайной организации) выбрано именно «имя» I-330?

     Безусловно, отчасти в связи с теми же «математическими» ассоциациями:     i – буквенное обозначение √-1, величина иррациональная, мнимая единица. Рациональное «330» рядом с буквой в какой-то мере уравновешивает, компенсирует эти характеристики, но это тоже имеет свою мотивацию: героиня – подпольщица, то есть «нумер», сущность которого должна быть скрыта от окружающих, и поэтому даже в имени её автором закладывается элемент «маскировки» в качестве сигнала читателю о противоречивости и «двойном дне» этой фигуры.

     В дальнейшем в понятия «рациональный» и «иррациональный» вкладывается и философский, и математический смысл. Их комбинации и синтез обусловливают художественную логику развития образов. В философии «рациональный»: «1) разумный, отправляющийся от разума, осуществляющийся благодаря разуму; <...> 2) соответствующий разуму, целесообразный, практический» (10, с.386); «иррациональный» – противоположный по значению («иррациональное» – «то, что не может быть постигнуто разумом, что явно не подчиняется законам логики, что оценивается как «сверхразумное», «противоразумное»») (10, с. 188). В математике «рациональные числа - целые и дробные числа (положительные и отрицательные) и число нуль» (11, с.418); «иррациональные числа – числа, несоизмеримые с единицей, а потому не могущие быть точно выраженными ни целыми, ни дробными рациональными числами, например, квадратный корень из числа 2, число π и т.д.» (11, с.203). Комплекс всех смысловых оттенков чрезвычайно важен для понимания семантики образа I-330.

     На всём протяжении сюжетного действия главный герой постоянно «решает уравнения», пытаясь понять смысл событий и смысл поступков I. Читатель тоже обречён решать «уравнения» и задачи такого рода, только с включением в них и самого Д в качестве постигаемой «величины».

     Кроме того, математик в Замятине сказывается и в выборе путей художественной реализации идеи: способом «от противного», через детальное изображение отвергаемого (вначале читателю представлены ценности Единого Государства).

     Логика художественного развития авторской идеи в романе заслуживает особого внимания.

     Безусловно, персонажей характеризуют их поступки, и поэтому следует внимательно вглядываться в то, что именно и по каким причинам совершают персонажи на всём протяжении сюжетного действия. Они самораскрываются через эти поступки. Но наблюдения за поступками персонажей не хватит читателю, стремящемуся проникнуть в замысел автора романа «Мы». Повествование-то ведётся от первого лица, а значит, поступки интерпретируются персонажем. А читателю нужна объективная оценка поступков… И здесь он должен преодолеть определённые преграды, учитывая, что повествовательная инстанция в романе отличается сложностью организации. Несмотря на форму повествования от «я», позиции автора и героя не совпадают.

     Они и выражены по-разному.

     Автор присутствует в отборе фактов для художественной реальности, в выстраивании сюжета, в предложении герою, осмысливающему события и их участников (включая самого себя), новых тем и предметов для раздумий. Герой – в осмыслении предложенных ему фактов и событий; его движение – от заблуждений к истине.

     Путь читателя – через синтез и анализ всех элементов художественной реальности к смыслу романа в целом. Поскольку «всезнающий автор» (термин М.Бахтина) не проявлен в качестве повествователя, то хронология сюжетного действия фактически не нарушается: читатель постоянно идёт вместе с героем, узнавая о событиях из его «записей-конспектов», а в этих «записях» редки «дальние» ретроспекции: герой повествует о происшедшем за текущий или прошлый день, давая свою интерпретацию происшедшего и фиксируя свои чувства, состояния, мысли (правда, зачастую прибегая к недоговорённостям). Постепенно объектов его описания и осмысления становится (волею автора) всё больше. Если сначала он рассказывал о Едином Государстве, то затем объектом его внимания становится I-330, далее – он сам и события, участником которых он становится. Отметим ещё один нюанс. Сначала герой рассказывает о хорошо известном ему, затем – о том, смысл чего от него скрыт, о своих попытках проникнуть в этот смысл и дать ему оценку. Но эта оценка меняется в зависимости от изменений в сознании и в душе героя. Неизменными остаются лишь его искренность и самостоятельность суждений. Характерная черта Д – наличие у него собственного мнения; даже когда он поёт дифирамбы Единому Государству, он так думает, когда его мнение изменится, это сразу же отразится в содержании и форме его высказываний. Однако эволюция героя отнюдь не облегчает читательских усилий, прилагаемых к восприятию авторского замысла. Читатель романа «Мы» лишён возможности стать на позицию героя, что было бы в некоторой степени позволительно, будь герой alter ego автора. Читатель в своём восприятии должен сопоставлять информацию, полученную от автора, и информацию, полученную от героя, и делать собственные умозаключения, позволяющие судить о событиях, их участниках, самом Д-503. Чем дальше, тем труднее путь читателя: увеличение    числа         персонажей, невозможность доверять в их оценках герою, учёт факта и характера эволюции самого героя затрудняют восприятие романного смысла, провоцируют на упрощение представлений о нём. Поэтому так важно не потерять из виду проявлений автора в тексте, то есть не упустить из виду характера и последовательности фактов, из которых строится художественная реальность, к чему бы они ни относились: к сюжетному действию или к образам-персонажам.

     Итак, если говорить о сути романа «Мы», то «записи» Д-503, составляющие текст замятинского романа, – это правдивый и подробный рассказ о трагической судьбе человека в жестокой, бесчеловечной эпохе и о том, что же представляют собой истинные ценности, не отменимые никакими революциями.

     Сам факт появления романа «Мы» говорит об актуализации в сознании художника в первую очередь определённых аспектов проблемы выбора ценностей человеком и человечеством.

     Проблематика романа многообразна и широка. «Идейным центром», к которому стягивается всё в романе, являются «проблемы свободы и счастья и соотношения в деятельности государства интересов коллектива и личности» (1, с.45). Существует ли единое для всех счастье? Можно ли реализовать на практике абсолют идеи? Результативен ли и морален ли здесь путь насилия, путь принуждения? К чему это приведёт человечество в конечном счёте? Кто прав: тот, кто выбирает идеал стабильности и уверенности в будущем дне, пусть даже жертвуя свободой личности и её правами, или тот, кто превыше всего ставит независимость и свободу, пусть ценою погружения в анархию и хаос? Что должно управлять человеческой жизнью: рациональное начало или иррациональное, рассудок или душа и сердце? Можно ли так ставить вопрос, не ловушка ли это со стороны «всезнающего автора»? Всё это те вопросы, которые волнуют автора романа «Мы», и перечень их может быть гораздо шире…

      Пройдя вместе с автором весь путь художественного исследования смоделированной им ситуации, можно убедиться, что автор достаточно «коварен» и вовсе не отождествляет свою позицию не только с позицией Благодетеля, но и с позицией членов «Мефи», в частности, с позицией «женского нумера» I-330. У него свой, довольно непростой взгляд на вещи, и именно от своеобразного «упрощения» жизни он пытается предостеречь читателя, оставляя бесспорным одно убеждение: это убеждение в непреходящей ценности всех проявлений высокого духовного начала в человеке, начиная от простых нравственных качеств и свойств, составляющих отличие человека от животного и от робота, и кончая жизненными целями и ориентирами, которые должны быть присущи человеку и человеческому сообществу.

 

1 Давыдова Т. Евгений Замятин. - М.: Знание, 1991/ Новое в жизни, науке, технике. Серия «Литература», №8. - 64с.

2  Ревич В. Предупреждение всем // Литературное обозрение, 1988, №7, с.44-46

3  Бадиков В. Авторское сознание и социальный заказ. — Алматы: Жет1 жаргы, 1997. - 255 с.

4  «...Мне сейчас хочется тебе сказать...». Из переписки Б.Пильняка и Е.Замятина с К.Фединым // Литературная учёба, 1990, №2, с.79-95.

5  Замятин Е. Завтра // Замятин Е.И. Избранные произведения в двух томах, том 2. - М.: Худ.лит-ра, 1990. - С.344- 345.

6  Замятин Е. Цель // Замятин Е.И. Избр. произв. в 2 тт., т. 2. - М.: Худ.лит-ра, 1990. - С.345 - 348.

7  Замятин Е. О литературе, революции и энтропии // Замятин Е.И. Избр. пр. в 2 тт., тт. 2. - М.: Худ.л-ра,1990. - С.387 - 393.

8  Замятин Е. Новая русская проза // Литературное обозрение, 1988, №2, с.103 — 107.

9  Замятин Е. Закулисы // Замятин Е.И. Избр. произв. в 2 тт., т. 2.

      10  Философский энциклопедический словарь. - М.: ИНФРА-М. 2004. - 576 с.

      11  Словарь иностранных слов / Зав. ред. Пчёлкина В. - М.: Изд- во «Русский язык». - 1985. - 607 с.

Нравится
08:25
70
© Лина Яковлева
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение