"Литературный салон" использует файлы cookies, а также собирает данные об IP-адресе, чтобы облегчить Вам пользование нашим порталом.
Продолжая использовать данный ресурс, Вы автоматически соглашаетесь с использованием данных технологий.
Правила сайта.
Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

НЕЛЬЗЯ УМИРАТЬ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ. ПОВЕСТЬ

 

                                                                                                                      Нас ненависть в плен захватила сейчас,

                                                                                                Но не злоба нас будет из плена вести…

                                                                                                           В. Высоцкий, «Песня о ненависти»

 

 

Профессиональный канатоходец Виктор Львович Оболенский из всех явлений при­роды больше всего любил грозу. При пер­вых признаках её появления садился у рас­крытого окна на свой любимый, пережив­ший не одно поколение венский стул, сни­мал тёмные очки и замирал в ожидании дождя. Виктор Львович был слеп от рож­дения.

Надю в такие минуты мучила ревность. Чтобы прогнать её, она забиралась на ди­ван, подгибала под себя ноги и любовалась мужем. Оболенский был высок, статен, кра­сив, обладал недюжинным умом и невероят­ной силой воли.

В десять лет Виктор Львович, тогда еще просто Витька, впервые прошёл по канату. Тридцатидвухмиллиметровый стальной трос был натянут на уровне Витькиной гру­ди между двумя могучими соснами. Две­надцать с половиной метров нужно было преодолеть мальчику, чтобы стать мужчи­ной, но Витька тогда ещё не знал этого. Он просто поднялся на сооруженную забот­ливыми отцовскими руками площадку и сделал первый шаг. Девчонки завизжали, пацаны притихли, взрослые стали отгова­ривать.

«Я пятками вижу», – сказал будущий канатоходец. Это была его первая в жизни победа.

 

*    *    *

Вопреки расхожему мнению, что каска­дёры долго не живут, отец Виктора – ле­гендарный Лев Владимирович Оболенский прожил долгую и красивую жизнь. Единст­венное, что ему долго не удавалось, так это создать семью. Работа у меня такая, обманывал он себя, прыгая в неизвестность с крыши многоэтажного дома или направляя в про­пасть пылающий автомобиль. Женщины ему не верили, однако иллюзий не строили. Так было всегда.

С Катей, двоюродной сестрой режиссёра фильма, в съёмках которого каскадёр при­нимал участие, Лев Владимирович познакомился на собственном пятидесятилетии. Несмотря на разницу в возрасте, Катя бы­ла моложе на двенадцать лет, они сразу почувствовали, что созданы друг для друга. И была свадьба!..

Через месяц Катя поняла, что беременна, и поделилась своим открытием с мужем. Это была первая настоящая радость в семье Оболенских.    Разве могли они знать, что судьбе будет угодно, чтобы даты рожде­ния сына и смерти матери совпали с точ­ностью до минуты.

Кати не стало. А появившийся на свет мальчик был обречён никогда не видеть его. Он родился слепым. Вот тут-то и потребова­лось от каскадёра всё его мужество.

Оболенский выстоял, заставил себя не пасть духом, воспитал сына и научил его всему, чем владел и что умел сам.

Старый каскадёр умер в восьмидесятилет­нем возрасте, успев женить сына и понян­чить внучку, чудную белокурую девчуш­ку Алёнку.

 

*    *    *

 

Сверкнула молния, и вслед за раскатом грома на землю обрушился ливень. Круп­ные капли, ударяясь об асфальт, объединя­лись между собой, превращаясь в ручейки и лужи. Всего этого Виктор Львович не ви­дел. Он вдыхал пряный, пропитанный гро­зой июньский воздух. Глаза его были ши­роко открыты, челюсти сжаты, на лбу образовались морщины.                                       Вновь ударила молния. Виктор Львович почувствовал её обжигающее дыхание. «Как прекрасен свет!» – пронеслось в подсознании, и тут он увидел звёзды. Это было невероятно.

«Звёзд в грозу не бывает», – машиналь­но подумал Оболенский и закрыл глаза. Звёзды пропали. Сделав над собой усилие, он приподнял веки и снова увидел звёзды.

– Надя! – позвал он, – Надюша!

– Что случилось, Витя? – женщина по­дошла к мужу и обняла его за плечи.

– Я вижу звёзды, Надя!            

– Этого не может быть!

– Но я вижу. О Боже! – Виктор Льво­вич схватился за голову. Прямо перед собой он увидел Алёнку, которая ровно год назад вышла из дома и не вернулась.

С какой звезды спустилась девушка, он не заметил, да и со звезды ли...

Её силуэт появился неожиданно и с каж­дой секундой становился отчётливей, при­обретая объём и форму. Наконец Алёнка опустилась так низко, что казалось, протя­ни руку и дотронешься до её лёгкого, почти невесомого платья.

– Алёнка?! – прошептал Виктор Львович.

– Да! Это я, папа! Я пришла попрощать­ся.

– Где ты, Алёнка?

– Меня убили. Ровно год назад. Отомсти за меня, папа! Нельзя умирать в восемнад­цать лет...

Видение исчезло.                         

«Я только что видел дочку, Надя», – сказал Виктор Львович, повернув к жене голову. – Нашу Алёнку!

 И тут до него стало доходить: он видит. Будто из ту­мана к нему выплывала комната, точно та­кая, какой он её и представлял.

– Я вижу, Надя!

Виктор Львович за­метался по квартире.

 – Вот кровать, она заправлена шёлко­вым покрывалом. На нём изображены че­тыре белых лебедя, а вот здесь, – Виктор Львович ударил ладонью по покрывалу, – а вот здесь заштопано тёмно-синими нитками.

– Да, голубых у меня тогда под рукой не оказалось, – как в бреду отозвалась Надя.

– Вот телевизор, на правой стенке цара­пина. На телевизоре – ваза.

– Вообще-то, да.

– В вазе цветы, по-моему, калы, белые такие.

– Нет! Цветов нет.                                   

– Как же нет?  Я же их вижу, – Виктор Львович взял вазу в руки. – В самом деле – нет. Но что это такое? Я держу вазу в руках, но вижу, что она продолжает находиться на телевизоре, и в ней эти проклятые цветы!..

– Успокойся, милый! Ты просто переуто­мился. После исчезновения Алёнки я не держу в доме цветов.

– Да, я знаю, прости! Ты хочешь ска­зать... – Виктор Львович сам испугался своих мыслей.

– Может, коньяку, Витя? – спросила Надя.

 Оболенский обернулся к жене и вдруг неожиданно засмеялся.

– Знаешь, Наденька, я сейчас вспомнил сказку про шапку-невидимку.

– При чём тут шапка? – Надя не на шутку испугалась.

– Невидимка, – повторил Виктор Льво­вич. –  Понимаешь, у меня такое ощуще­ние, что на нас с тобой надето по такой шапке. Чушь, конечно! Но дело в том, что я вижу нашу комнату, вижу кровать, теле­визор, вижу вазу с несуществующими цве­тами, различаю цвета и понимаю буквы, но я не вижу ни тебя, ни себя. Странно, ты не находишь? Ладно, принеси выпить, только водки.

Надя сходила на кухню, принесла бутыл­ку, стопку, бутерброд. Он молча вы­пил.

– Так, –  медленно произнёс Виктор Львович, – у нас есть в доме отрывной календарь?

– Есть, я же тебе говорила. Он у нас всегда был, и у мамы моей был.

– Знаю, потому и спрашиваю, надеюсь, ты листки с него регулярно отрываешь?

– Конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Пойдём, – Оболенский уверенно на­правился к коридору. Включил свет. – Вот он. Я вижу его. И лампочку вижу, и выключатель, а теперь попробую прочи­тать, что на нём написано, а ты проверяй. 25 июня, правильно?

– Да.   

– Вторник?

– Нет, среда.

– Я так и думал. А год какой?

– 1997-й.

– А я читаю – 1996-й. Ты понимаешь, в чём дело?

– Нет.

– Попробую объяснить, если, конечно, я не рехнулся.  Кстати, сколько сейчас време­ни?

–  Ровно шесть вечера.

–  Хорошо! У нас в запасе 15 минут, ты только не волнуйся, – Виктор Львович об­нял жену, она прижалась к нему и запла­кала.

–  То, что ты сейчас услышишь, Надя, похоже на бред, но поверь, я в здравом уме. Ты мне веришь?

– А когда я в тебе сомневалась?!

       – Вот и умница. Я не знаю, как объяс­нить это явление, но дело в том, что я дей­ствительно вижу, но не сегодняшний день, а то, что происходило ровно год назад. С тобой, со мной, с Алёнкой. 

Надя опять заплакала.

– Ну вот, а говоришь, что веришь мне. Прекрати плакать, у нас не так много вре­мени. Если то, о чём я думаю, имеет место, то ровно через десять минут должна появиться Алёнка. Я это помню точно. Она обещала прийти ровно в шесть, а пришла пятнадцать минут седьмого. Я ей сказал, что пункту­альность красит человека, а не наоборот, а она поцеловала меня в щёку. Вот сюда. – Глаза канатоходца увлажнились, но он быстро взял себя в руки. – А сейчас, Надя, пойдём на кухню и встанем у окна. Только прошу, стой тихо и во всём меня слушайся. Сама-то ты ничего не увидишь, но я буду обо всём подробно рассказывать. Кстати, приготовь права и ключи от машины, возможно, они понадо­бятся.

– А если не понадобятся?

– Тогда я признаюсь, что действительно переутомился, и пойду спать. Но нет! Я, кажется, прав.

– Что случилось?

– Ничего. Просто я увидел самого себя. Сижу за столом и точу нож. Знаешь, а я ведь раньше себя никогда не видел, даже в зеркале. А вот и ты, возишься с блинами. Слушай, а ты у меня настоящая красавица!

«Да, год назад у меня ещё не было седых волос», – подумала Надя, а вслух сказала:

– Я рада, что тебе понравилась.

– А вот и Алёнка! Улыбается как ни в чём не бывало, чмокает меня в щёку, под­ходит к тебе, берёт из тарелки блин, ты де­лаешь вид, что сердишься.

– Боже мой! – побледнев, воскликнула Надя. – А ведь я действительно тогда шлёпнула её по рукам, значит...

– Вот, – перебивает Виктор Львович, – она с блином во рту пытается сделать ре­веранс, потом моет руки, и мы садимся пить чай. Разговора не слышно, всё происходит как в немом кино.

Комментировать дальше не имело смыс­ла. Оба они до малейшей детали помнили последний проведённый с дочерью вечер. Надя прижалась к груди мужа и заплакала. Казалось, ещё чуть-чуть, и она не выдержит, сорвётся в истерику.

–  Прекрати реветь! – су­рово сказал Виктор Львович. – Иначе мы никогда не узнаем, что случилось с Алёнкой. Иди заводи машину и жди меня, она уже прощается с нами.                           

Путь оказался недолгим. Алёнка торопи­лась: шла быстрым шагом, почти бежала. Через два квартала свернула и направилась в сторону парка. Возле входа остановилась, села на близстоящую скамейку и открыла сумочку.

– А я и не знал, что она курит, – впол­голоса сказал Виктор Львович.

– А я знала, – так же тихо сказала На­дя. – Тебе не говорила, не хотела расстра­ивать. – Только теперь она окончательно поняла: что то, что с ними сейчас происхо­дит, не является бредом, плодом больного воображения… Лицо её посуровело, слё­зы высохли.

       – Подъехала «скорая», точнее машина реанимации, «3708», буквы не разобрать, залеплены грязью, – прервал молчание Оболенский.

       –  Так это же Лёшкина машина, он ещё говорил, что у него водителя сокра­тили, так он теперь и жнец, и кузнец, и на трубе игрец – водитель и врач в одном ли­це, – поразилась Надя.

       – Боюсь, что ты права. А вот и он сам! Выходит, из машины. Точно, Бедров. Алёнка много раз описывала его внешность, так что я не могу его не узнать. Они обнимаются, Алёнка целует его в гу­бы. О Боже! Что он делает? У него в руке шприц. Мерзавец! Он ставит ей укол прямо через платье. У Алёнки от удивления рас­ширяются зрачки, она падает ему на руки. Он несёт её к машине, открывается задняя дверца…  А это ещё кто такой? Маленького роста, пухленький, как колобок, на правой щеке родинка...

       – Лысый и нос пуговкой?

       – Да. А ты откуда знаешь?           

       – Так это же Оливьер Владленович!  

       – Оливьер Владленович? – переспросил Виктор Львович.

       – Ну да. Солнцев, главный врач нашей больницы, крупнейший по бо­лезням сердца. Ой, Витенька! Мне страшно. Я с ним в одной школе училась, только он тремя классами старше. Он тогда еще Се­мёновым был, а Солнцевым он потом стал, когда его в толстых журналах печатать стали. Началось с придуманного им самим псевдонима, а закончилось изменением в паспорте. Он, тогда как раз за мной ухажи­вать пытался, замуж звал. Только он мне всегда противен был, скользкий такой, вы­сокомерный... а потом я тебя повстречала.

       – Да, дела... – задумчиво произнёс Вик­тор Львович. – Земля и в самом деле кру­глая!.. Но мы, кажется, отвлеклись, а они между тем отъезжают. Надя, давай заводи мотор, следуем за ними. Едем пока прямо.

 

 

*    *    *

 

       «Скорая» кружила по городу. Несколько раз останавливалась. Бедров оставлял ма­шину и с чемоданчиком входил в подъезды домов. Два раза Виктор Львович следовал за ним, потом, сплюнув, сказал:

       – Подлец! Делает себе алиби. Работает строго по командам диспетчера скорой помощи, все адреса сходятся, потому он и не вызвал ни у кого подозрения.

       – Но что там Солнцев делает с Алёнкой? – спрашивает Надя.

       – Если бы знать. – Оболенский приза­думался. – Ровно в 24 часа Бедров пере­даст машину сменщику, осталось не так много времени...

       Точно подслушав его слова, Бедров включил зажигание, и «скорая», вы­ехав за город, свернула на лесную дорогу. Проехав с полкилометра, остано­вилась. Бедров с Солнцевым вышли из ма­шины и стали копать яму.

       «Роют могилу», – догадался Виктор Льво­вич, а вслух сказал:

       – Крепись, мать! Сейчас будут закапы­вать нашу дочь.

       Сказать-то сказал, а сам сорвался. Выско­чил из машины и заметался по поляне, словно раненый зверь, безуспешно рассе­кая кулаками воздух.

       И видел лес, как упал этот сильный человек на траву, как царапал и грыз ни в чём не повинную землю.

       И слышал лес, нет, не крик, а вопль: то душа человечья жаждала мщения!

       Подошла Надя и совсем тихо спросила:

       – Они здесь её закопали? Значит, теперь мы знаем, где могилка нашей доченьки.

      

       – Принеси из машины лопату, – вместо ответа сказал Оболенский.

       – Ты хочешь...

       – Неси быстрее, я сказал!

 Надя при­несла инструмент.

       «Ну, вот», – сказал он, окопав могилку со всех сторон. – Я больше ничего не ви­жу…

*    *    *

 

       И наступил новый день.

       Бедров припарковал новенькую, ещё пах­нущую заводской краской «девятку» и вышел из машины. С трепетом погладил ка­пот автомобиля, поправил галстук и вошёл в подъезд. Одет он был в модный сво­бодного покроя пиджак, джинсы, на ногах лакиро­ванные ботинки. Открыв двери своей однокомнатной квартиры и включив свет в прихожей, молодой человек первым делом подошёл к зеркалу. Осмот­рев себя с ног до головы, остался доволен и, сладко потягиваясь, сказал вслух:

       – Что бы там ни говорили, а жизнь пре­красна!

       – Безусловно, – услышал он мужской голос, – но для тебя это уже пройдённый этап.

Щёлкнул выключатель, и комната озарилась ярким светом. Мурашки пробе­жали по спине Алексея.

       Посредине комна­ты за письменным столом, который ещё ут­ром стоял у окна, он увидел мощный торс Оболенского. На самом столе, впереди тор­са, удобно расположились огромные кулаки в чёрных перчатках, между ними на месте телефона с автоматическим определителем номера находился ручной пулемёт, единст­венный глаз которого смотрел холодно и равнодушно. Бедров машинально сделал шаг назад.

       – Стоять, мразь! – услышал он жен­ский голос, принадлежащий Надежде Алек­сеевне Оболенской – жене Виктора Льво­вича.

       – Стоять, мразь, я сказала! – повтори­ла она, направляя на Алексея автомат Ка­лашникова.

       – Что вам надо? Я буду жаловаться! – пролепетал хозяин дома.

       – Жаловаться?! Некому, голубчик, да и поздно! – сказал Оболенский, вставая из-за стола. Точный удар в солнечное сплете­ние помог Бедрову оценить произнесённые слова и принять соответствующую позу.

       – Обойдёмся без поклонов, – съязвил Виктор Львович, лёгким ударом под подбородок возвращая Алексея в вертикальное положение. Тем временем Надя откупорила водочную бутылку и ткнула горлышком в ровный ряд белых зубов, которыми так гордился несостоявшийся жених её дочери.

       – Пей, иуда! Разговор у нас будет дол­гим.

       Превозмогая боль, Бедров глотал вод­ку до тех пор, пока она не попросилась обратно. Надя брезгливо отдёрнула руку и плюнула ему в лицо:

       – Вот тебе на закуску! А теперь разде­вайся, – приказала она и по слогам доба­вила: – До-го-ла.

       Бутылка упала на лакированные ботинки, рыгнула на них и, удовлетворённая, с чувст­вом выполненного долга, покатилась по па­ласу.

У Бедрова дрожали руки, молния на шта­нах не слушалась, не хотела расстёгиваться.

       – Может, помочь? – спросила Надя. – Только смотри, я ненароком могу оставить тебя без мужских достоинств, впрочем, они тебе всё равно больше не пригодятся.

       – Вы меня убьёте? – промямлил несча­стный.

       – Тут ты не прав! – философски заме­тил Виктор Львович. – Убивают врагов, а преступников казнят.

       – За что?! Что я вам сделал? – заво­пил приговорённый. Совершенно голый, с посиневшими ногами и размазанными по щекам соплями, он стоял перед своими судьями, причитал и дрожал, не то от холода, не то от страха.

       – А теперь вспомни 25 июня 1996 го­да. – Виктор Львович старался говорить спокойно, отчётливо выговаривая каждое слово.

       – Я... Я не убивал Алёнку, – выдавил из себя Бедров, не замечая, что проговорил­ся. А когда понял, было уже поздно.

       Раньше его никогда не били, тем более так долго и так больно. Баловень судьбы, он всегда унижал других, никогда не за­думываясь над тем, плохо, хорошо ли поступает. Для этого он слишком любил себя. Сейчас же пришёл его черёд получать удары, и это справедливо. А раз справедли­во, значит правильно!

       «Дурак ты, Бедров», – сказал Виктор Львович, когда первый раунд экзекуции подошёл к концу. И, выдержав паузу, доба­вил: – Оливьер Владленович умнее тебя. Ему наши аргументы, – Оболенский постучал костяшками пальцев по пулемёту, – пока­зались достаточно убедительными, чтобы рассказать правду. Он сразу признался, что ты уговорил его сделать аборт беременной от тебя женщине, за деньги разумеется, но так, чтобы она об этом не знала. Он согла­сился, вы обговорили детали, разработали план. Операция прошла успешно, но тебя это не устраивало. Ты остановил машину в ле­су, прошёл в салон, наклонился над женщи­ной и ножом нанес ей удар в сердце.

       – Но! – взмолился Алексей.              

       – Никаких «но», – перебил Виктор Львович. – Вина твоя доказана, приговор объявлен. Надя, приступай к исполнению.

       Бедров встал на колени:

       – Но я не уби­вал Алёнку, клянусь вам! Она не была бе­ременной, мы с ней только целовались, – скороговоркой выпалил он. Надя носком туфли ударила его в грудь. Бедров оп­рокинулся на спину и тотчас почувствовал, как холодный ствол автомата упёрся ему в горло.

       И тут он увидел муху. Бедняжка угодила в паутину, запуталась в ней, безуспешно пытаясь вырваться, а невероятно больших размеров паук, в предвкушении вкусного обеда, злорадно ухмылялся. Бедрову пока­залось, что насекомое насмехается над ним, и ему стало по-настоящему страшно.

       –  Никаких «но», – повторил Оболен­ский, – впрочем, мы готовы выслушать твою версию, у тебя есть полминуты.

       – Это всё Солнцев! Оливьер Владлено­вич. Он заставил меня, он... Он страшный человек, у него была больная, её привел какой-то грузин, клянусь, я не знаю его имени. Но больную звали Ниной. У неё был неизлечимый порок сердца. Короче, Оливь­ер Владленович решил сделать ей пересад­ку и.… и использовал вашу дочь в качестве донора, я не мог отказать ему, не убивайте меня! Он обещал мне деньги на машину, хотите, заберите её! Только не убивайте!

       Надя нажала на курок, однако выстрела не последовало. Она отбросила автомат, рухнула на пол и в бессильной ярости замо­лотила кулаками по мокрому от пота телу Бедрова. Не выдержал и Виктор Львович, впервые в жизни он, потеряв ориентацию, упал, уронив стол и находившийся на нём ручной пулемёт. Однако руки его непости­жимым образом отыскали шею Бедрова...   Смерть заглянула в глаза подонку, опорож­нила ему мочевой пузырь и вырвала из горла нечто хриплое, непереводимое, страшное…

       Эта естественная реакция обреченного организма вернула Оболенских в осознанную действительность.

       – Принеси бумагу и ручку, они должны быть в твоей сумочке, – попросил Виктор Львович жену. Надя поднялась на ноги, машинально поправила юбку, убрала со лба прядь волос и осмотрелась. Заметив опро­кинутый стол, поставила его на место, но­гой отодвинула пулемёт и подняла брошен­ный автомат.

       «А если Бедров догадался, что оружие ненастоящее, –  подумала она, но тут же осекла себя: – Впрочем, теперь уже всё равно. Всё, что требовалось, мерзавец вы­ложил, а против Вити у него кишка тонка».

       Надя бросила взгляд на мужа, открыла сумочку и достала требуемое.

       – Теперь пиши! – сказал Виктор Льво­вич, усаживая Бедрова. – Да не сучи ногами, раньше бояться надо было. Надя, принеси ему водки...

       «Супругам Оболенским…» – спустя неко­торое время читала Надя, с трудом разбираясь в каракулях Бедрова.

       «Уважаемые Виктор Львович и Надежда Алексеевна, с прискорбием сообщаю вам, что труп вашей дочери находится в лесу, схема прилагается». Ниже следовал чертёж и подпись: «Доброжелатель».

       –  Это чтобы не было лишних вопросов, надо же дочку похоронить по-христиан­ски, – пояснил Виктор Львович.

       Надежда Алексеевна приступила к чте­нию другого письма: «Начальнику мили­ции...»

       Оболенский не слушал. Набросив на шею Бедрова верёвочную петлю (мало ли что тому может прийти в голову), он намотал другой конец верёвки себе на руку и погру­зился в воспоминания. Память возвращала его в разные периоды жизни. Он смотрел на себя как бы со стороны, анализировал и не находил ничего такого, за что Господь должен был так сурово его наказать, лишив единственной дочери.

       – Можно я ещё выпью? – дрожащий голос Бедрова вернул Оболенского в дей­ствительность.

       – Пей, –  разрешил Виктор Львович. –  Водка твоя…

 

       «А теперь в ванную», – сказал Оболен­ский, когда чтение подошло к концу.

       – Зачем в ванную? Что вы хотите? – заегозил Бедров.

       – А что делают в ванной? – усмехну­лась Надя. – Естественно, мыться, зря, что ли, раздевался.

       – Не бойся! Потом оденешься, и поедем к Солнцеву, – успокоил Виктор Льво­вич и, обращаясь к жене, добавил: – Наденька, приготовь ванну, молодой человек волнуется.

       Ничто так не способствует восстановле­нию жизнедеятельности ор­ганизма, как водные процедуры. Алексей вымыл шампунем голову, соскрёб с лица запёкшуюся кровь, помассировал мышцы.

       «Может, пронесёт, – промелькнула мысль. –  Может, не посмеют...»

       Но его надеждам не суждено было сбыть­ся.

       «Сейчас ты умрёшь», – сказал Оболен­ский. – Надеюсь, на том свете тебя встре­тит моя дочь и плюнет в твою поганую физиономию.                                                    

       – Но вы же обещали, вы…

       – Я подонкам никогда ничего не обе­щаю. Прощай! – перебил Виктор Льво­вич, при этом рука его сделала молниенос­ное движение. Бедров запнулся на полусло­ве, глаза его закатились, и он медленно стал погружаться в воду.

       – Ну вот! – сказал канатоходец. – Од­ной мразью на земле стало меньше. Давай, Надюша, наводи порядок. Здесь я тебе не помощник, не забудь только протереть всё, к чему мы с тобой прикасались.

       Дождавшись сумерек, супруги вышли из подъезда. Виктор Львович нёс в руках большую сумку, в которую было аккуратно уложено бутафорское оружие. Надя держа­ла мужа под руку. Они спустились по сту­пенькам и прошли мимо притаившегося за деревом человека, не обратив на него вни­мания. Этим человеком был Оливьер Владленович Солнцев.

       Час назад он должен был встретиться с Бедровым в своём кабинете: намечалось важное мероприятие, но тот на встречу не явился, не подавал признаков жизни и телефон. Почувствовав неладное, Солнцев подъехал к дому Бедрова и ещё издали за­метил свет в окнах его квартиры.

       «Что всё это может значить?» – подумал он, на всякий случай прячась за дере­вом. Ждать пришлось недолго. Свет в квар­тире погас, и Оливьер Владленович услы­шал шаги. Кто-то спускался по лестнице. Открылась входная дверь и тут же закры­лась. Мимо озадаченного доктора прошли двое, у одного в руках большая сумка.

       «Неужели воры?!» – подумал Солнцев, но тут же прикусил язык. Он узнал Оболен­ских. Оливьер Владленович на минуту за­думался, затем решительно вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж, открыл сво­им ключом квартиру Бедрова и, включив карманный фонарик, стал обследовать её.

Полностью удовлетворив любопытство и сделав однозначный вывод, он многозна­чительно хмыкнул, после чего осторожно, стараясь не наследить, покинул квартиру.

 

 

***

 

       «Если хочешь добиться успехов в жиз­ни», – говорил Оболенский-старший малень­кому Вите, – приучи себя к самодисцип­лине. Недисциплинированность – привилегия слабых, а слабость – привилегия трусов.

       – А трусость? – спросил будущий ка­натоходец.

       – Трусость?! – Лев Владимирович за­думался, однако быстро нашёл ответ: – Трусость, – чеканя каждое слово, ска­зал он, – придумали недисциплинирован­ные люди, чтобы оправдать свою слабость.

       Прошло много лет. Маленькая берёзка на могиле каскадёра превратилась в громад­ное дерево, мальчики обзавелись детьми, юноши – внуками, но не стёрлись в памя­ти Виктора Львовича отцовские слова. Бессильно время перед мудро­стью.

        Оболенский заставил себя проснуться в шесть утра. Сделал зарядку, вылил на голо­ву ведро холодной воды, обтёрся махровым полотенцем и, облачившись в спортивный костюм, вышел на прогулку, целиком дове­ряя себя интуиции и белой трости, которую он вполне серьёзно называл штурманом.

       Дружок как всегда ждал у подъезда. Увидев Виктора Львовича, он радостно бросил­ся к нему, задрав морду, и уткнулся влаж­ным носом в ворсистую ткань.

       – Прости, Дружок! – вместо приветст­вия сказал Оболенский. –  Я забыл тебе сахарку принести.

 Дружок отчаянно залаял, как бы говоря: «Ну что ты! Какие мелочи. Мы же друзья!»

       Они действительно были друзьями: сле­пой канатоходец и дворовый пёс по кличке Дружок, неизвестной породы, лохматый, с отвисшими ушами, но непомерно свободо­любивый. Виктор Львович неоднократно приглашал его к себе домой. Пёс приходил, как должное принимал угощения, затем ло­жился на коврик, вытянув лапы, и засыпал, чтобы, отдохнув, умчаться на волю, в свой, только ему ведомый собачий мир.

       Сегодня они гуляли молча. Виктор Льво­вич часто останавливался, пёс терпеливо ждал, не проявляя ни малейших признаков недовольства.

       Неожиданно Дружок насторожился. Что-то подозрительное показалось ему в кустах. Он громко тявкнул, но вдруг резко развер­нулся, оторвался от земли и сбил Оболенского с ног. Виктор Львович ударил­ся головой об асфальт, но всё же, теряя со­знание, успел услышать выстрел.

       У верного пса хватило сил доползти до человека, который называл его другом, положить лапы на грудь и последний раз лизнуть в подбородок.

 

***

 

         Когда раздался телефонный звонок, Надя заваривала чай.

       «Кто бы это мог быть?  – подумала она, –  в такую рань». Не спеша подо­шла к аппарату, сняла трубку:

       – Да, я слушаю.

       – Надежда Алексеевна, – ответил при­ятный баритон. – Извините за беспокойст­во, меня зовут Игорем. Я хочу передать вам привет от Алёнки. Да, ваша дочь жива!

       – Что? – только и смогла сказать не­счастная мать. Ноги её предательски согну­лись в коленях, она опустилась на пол.

       Не родилась на Земле ещё мать, сердце которой поверило бы в смерть собственного ребён­ка. Даже своей рукой закрыв ему глаза, она продолжает думать, что это только сон. Плохой, страшный, но сон... а сама вздрагивает от малейшего стука в ок­но, звонка в дверь, штопает старые носки, гладит рубашки...

       Надежда Алексеевна не видела свою дочь неживой (слово «мёртвая» она запретила себе говорить). В ту страшную ночь, опасаясь за душевное состояние же­ны, Виктор Львович не позволил ей взять­ся за лопату. А последующие сутки – раз­ве они были легче?

       – Где она? Что с ней? Что?! – уже не спрашивала, а крича­ла Надя.

       – Ваша дочь жива! Вы можете сами в этом убедиться. Год назад я ехал на машине. Был немного не в себе и сбил девушку. Не думай­те, я не бросил её. Девушка была жива. Я отвёз её к себе домой. Если честно, то я был чуть выпивший, поэтому не со­общил в милицию, а «скорая» была без на­добности – я сам врач. К тому же девуш­ка быстро пришла в себя. Но она потеряла память, вы ведь знаете, такое случается. А вот сегодня... А вот сегодня она всё вспомнила, и я уз­нал, что она ваша дочь, и что она любит вас, и что зовут её Алёнкой, а до сегодняшнего дня я её называл Верой. – Парень говорил скороговоркой, словно боялся, что его пере­бьют, не дадут высказаться.

       –  Почему же тогда она не позвонила са­ма? Не приехала? – спросила Надя.

       – Дело в том... Ну, словом... Ну... Ну, вы сегодня стали бабушкой! У вас великолепный внук. Три пятьсот!

       – Что три пятьсот? – не сразу поняла Надя.                                                                 

       – Внук, говорю, у вас родился, весит три килограмма пятьсот граммов. А Вера, то есть Алёнка – моя жена. Понимаете?

 Я так рад, так рад! Во время родов она всё и вспомнила. Какое счастье! Спускайтесь, я на машине и жду вас у подъезда. Не удив­ляйтесь, я звоню по мобильному телефону, только побыстрее, пожалуйста, а то мне ещё на работу надо.

       Надя выглянула в окно. У подъезда дей­ствительно стояла машина темно-синего цвета, в марках Надя не разбиралась.

       Рядом с машиной молодой человек приятной на­ружности приветливо   махал телефонной трубкой. Надя больше не сомневалась.  Алёнка, Алёнка жива! Это было главное.  Вот обрадуется Витя!

       В состоянии эйфории ей даже не пришло в голову, что, если их дочь жива, за что же тогда они казнили Бедрова? Набросив пря­мо на халат лёгкую кофточку и машиналь­но схватив сумочку, Надя быстро закрыла двери и побежала вниз по лестнице.

       – Прошу вас! – молодой человек, улы­баясь, открыл перед ней дверцу. – Сади­тесь поудобнее, едем прямо в роддом. Вы только пристегнитесь, пожалуйста.

       – Ах, да! – спохватилась Надя. – Из­вините, забылась.

       Она сняла с защёлки ремень, опоясала им себя и стала застёгиваться. Вдруг что-то укололо её в большой палец левой руки.

       – Что там колется? – хотела спросить Надежда Алексеевна, но сознание её зату­манилось, тело стало невесомым, она про­валилась в сон.

 

 

*    *    *

 

       – Если это смерть, то она прекрасна! – подумала Надя, возвращаясь в сознание. Тело её ощущало необычную лёгкость, хо­телось петь, танцевать... Она приподняла голову, открыла глаза и обнаружила себя сидящей в невероятно большом кресле. Ощущение нереальности усиливали картины: «Распятый Иисус», «Мадонна с Младенцем», «Святые угодники», но особо выделялся портрет мужчины в голубой ру­башке. Он был изображён вполоборота и не походил ни на одного святого. Картина рас­полагалась таким образом, что создавалось впечатление, будто портрет ведёт немой диалог с распятым Христом.

       «Кто бы это мог быть? – подумала На­дя. –  Кого он мне напоминает? Неужели?! Ну да! Конечно. Это же Солнцев Оливьер Владленович, вот никогда бы не подума­ла...»

       Надя сладко потянулась и опустила ноги на ковёр. Справа от себя она увидела небольшой на колёсиках столик, на котором дружно уживались: корзина цветов, бутыл­ка шампанского в ведёрке со льдом, фрукты на серебряном подносе и хрустальная конфетница, наполненная всевозможными сладостями.

       Если бы Надя была более внимательной, то она обязательно обратила бы внимание на то, что окна, через которые лился мягкий матовый свет, были хотя и необычными, но все-таки светильниками, а еле приметная дверь надёжно заперта... Но ей не хотелось ни о чём думать: она ощущала себя Золуш­кой, попавшей в сказочный дворец, и чувст­вовала потребность привести себя в поря­док. Взгляд её заблуждал по комнате, на миг задержался на большом старинном рояле, пробежал по искусственному камину и остановился у входа в ванную комнату. На­дя направилась к ней.

 

 

 

*    *    *

                                                                                                                                                                                                                                               Оливьер Владленович посмотрел на часы и про себя выругался. Он явно

опаздывал. Действие наркотика подходило к концу, скоро пленница придёт в себя, а всесиль­ный Солнцев ничего не мог с этим поделать.

– Чёрт бы побрал этого Игорька! Само­уверенный пацан! Убить собаку вместо че­ловека и не удостовериться, не убедиться. Теперь приходилось на ходу менять весь план, просчитанный до каждой мелочи.

Оливьер Владленович находился у себя в больнице, куда только что доставили Обо­ленского. Ничего страшного: лёгкое сотря­сение мозга, но Солнцев приказал дать ему лошадиную дозу снотворного, сутки про­спит.

Действия главного врача не обсуждаются. Сказал, надо – значит, надо!

Итак, сут­ки у Оливьера Владленовича были в запасе. За это время ничего существенного прои­зойти не должно. Никто его подопечного не потревожит: ни милиция, ни друзья.

Он позвонил Игорю, выдал инструк­ции и поехал к себе на дачу.

 

***

 

       Надя почувствовала слабость, когда за­канчивала возиться с причёской. В висках стучало, затылок сделался ватным. Она плеснула в стакан воды из крана, поднесла его к пересохшим губам, сделала глоток. Вода показалась безвкусной и пресной. «Хорошо бы сейчас щей!» – пронеслось в голове.

       Надежда Алексеевна вышла из ванной, подошла к столику, взяла яблоко, надкусила его. По телу пробежали мурашки, лицо ис­казила судорога.

       «Что это со мной?» – подумала женщи­на и упала в кресло. И тотчас почувствова­ла нестерпимую боль. Будто кто-то провел по её голове раскалённым железом.

       Это была память. Она обрушилась на На­дю, не испытывая ни жалости, ни сострада­ния. И женщина полностью пришла в себя.

       В медицине это называется шокотера­пией. Шансы пятьдесят на пятьдесят – или полное выздоровление, или смерть.

       Оболенская выдержала. Неистребимая любовь к семье и жгучая ненависть к по­донкам, посягнувшим на её счастье, соеди­нились в одно целое, в чувство, которому до сих пор ещё не придумано названия, в чувство, на которое способно только смер­тельно раненное материнское сердце.

       – Где я нахожусь? – спросила себя На­дежда Алексеевна, когда полностью пришла в себя. – И что это за маскарад? Шампанское, цветы, конфеты... А может, Алёнка?.. Может, она на самом деле жива?..

И тут её взгляд остановился на портрете Солн­цева. Оливьер Владленович смотрел на неё со стены, усмехался и как бы говорил: «Ну, что, голубушка! Отвергла меня, а что в результате вышло?!»

       – Господи! – воскликнула Надя. – Как же я сразу не догадалась?! Кстати, где моя сумочка?

Она осмотрелась. Сумочка ви­села на подлокотнике кресла. Надя взяла её в руки, открыла.

       – Слава Богу! – произнесла она. Всё на месте: ключи, бумажник, косметичка, но самое главное – скрученные в трубочку заявления Бедрова, которые она позабыла выложить. – Хотя, что я, дура, радуюсь. Раз ничего не тронуто, значит, жизнь моя не стоит и ло­маного гроша. – Надя машинально прове­ла рукой по волосам. – Господи! Заколка! Как я про неё забы­ла? – закричала она про себя от нахлынув­шего возбуждения. Этой заколкой однажды чуть не убили Льва Владимировича, её свёкра. Укол заколки вызывал паралич сердца.

Заколка хранилась в доме как реликвия, в специальном сейфе. На­дя заколола ею волосы по настоянию мужа, когда они отправлялись на квартиру Бедрова.

       – Мало ли что может произойти, – ска­зал тогда Виктор Львович. – Я всё-таки слепой, а предприятие у нас серьёзное...

       А потом всё завертелось, закружилось, и женщина забыла о заколке, а вот теперь вспомнила, и как нельзя кстати.

       –  Теперь ты у меня попляшешь! – ска­зала Надежда Алексеевна и, сделав из паль­цев известную комбинацию, показала её портрету.

 

*    *    *

 

       «Здравствуйте, Надежда Алексеевна», – сказал появившийся в дверях Оливьер Вла­дленович. – Ну и жара сегодня. Извините, что заставил вас ждать. Дела, знаете ли. Кстати, как вам моя берлога? Между про­чим, она находится под моим гаражом. – Солнцев захихикал. – А вот рядом с гара­жом у меня дом. Знаете, будь вы в своё вре­мя чуточку покладистее, и это всё могло быть вашим. Да, чуть не забыл, вам привет от Виктора Львовича, чувствует он себя уже лучше. Ба! Какой я всё-таки болван! Вы ведь не знаете, что в него стреляли.

       Солнцев любил эффекты. Он был хоро­шим психологом, и каждое сказанное им слово достигало цели.

       Видя, как побледнело лицо Оболенской, как задрожали её руки,  он медленными движениями расстегнул пуговицы на пиджа­ке, ослабил узел галстука, пододвинул к се­бе кресло, уселся в него, закинул ногу на ногу, достал сигареты, зажигалку и только после этого продолжил.

       – Курите? Нет! А я вот балуюсь. Да не волнуйтесь вы так. Стре­лок промазал. Пуля угодила в собаку, слав­ный был пёсик, ха-ха-ха! А у вашего мужа лёгкое сотрясение мозга, завтра его доста­вят домой, я уже распорядился.

       Напрасно Надя репетировала перед зер­калом: улыбалась, строила глазки, томно вздыхала. Спокойная речь Солнцева выве­ла её из равновесия.

       – Ах ты, сука! – закричала она, и хру­стальная ваза, выполняя фигуры высшего пилотажа, полетела к своему хозяину. Но Оливьер Владленович обладал завидной ре­акцией. Ваза пролетела мимо его лица, уда­рилась о стенку, рассыпалась на куски, стекло перемешалось с конфетами, а в лицо женщине уставилось чёрное дуло пистолета.

       – Спокойно, крошка! Ещё одна глупость, и Виктор Львович станет вдовцом. – Оливьер Владленович вытер лицо платком и уже спокойно добавил: – Не кипятитесь, мы же цивилизован­ные люди.

       «Да что это я, в самом деле», – обруга­ла себя Надежда Алексеевна, а вслух ска­зала:

       – Что вы хотите?

       – Так-то лучше. – Оливьер Владленович положил пистолет во внутренний кар­ман пиджака и, усмехнувшись, продолжил: – Не обольщайтесь, нервы у меня крепкие, стреляю я прилично, а нажать на ку­рок много времени не потребуется. Перей­дём сразу к делу. Начнём с того, что я не буду больше вводить вас в заблуждение – ваша дочь мертва. Поверьте, у меня не бы­ло выхода. Мне заплатили, и я должен был выполнить работу. Бизнес есть бизнес!

       Пот выступил на лбу бедной женщины, ли­цо её исказилось, сделалось багровым.

       – Только без эксцессов, – на всякий случай ещё раз предупредил Солнцев.

       «А ведь он боится», – подумала Надежда Алексеевна, но вслух спросила:

       – Что вы хотите от меня?

       – Я хочу вас! – спокойно ответил Оливьер Владленович. – Я так долго ждал этой минуты, что смею надеяться на взаим­ность.

       – Вы случайно не больны?! – только и смогла сказать Надя. – По вам давно психушки плачут. Признаётесь в убийстве моей дочери, угрожаете пистолетом, орга­низуете, я в этом не сомневаюсь, покушение на моего мужа и одновременно хотите, чтобы я ласкала ваше мерзкое тело, да ещё бы и стонала от восторга.

       – Именно так! – невозмутимо произнёс Оливьер Владленович. – И поверьте, у вас нет другого выхода.

       – Ну ты и наглец!

       – Возможно, но давайте говорить откро­венно.  Допустим, вы отказываете мне. Что ж – ваше право, но тогда я должен заявить, что всё равно овладею вами, потому что я так решил. Короче, в лю­бом случае ваша добродетель пострадает. Но это ещё не всё. Завтра в восемь утра вашего мужа доставят домой, а там его будет ждать сюрприз. Помните Игорька, который так прелестно вас разыграл, не правда ли, хороший мальчик?.. Так вот, он выступит в роли сюрприза и, уверяю вас, второй раз не промажет. А потом я убью вас. – Солнцев сделал паузу, прику­рил сигарету и, зевая, добавил: – Вам это надо? Я думаю, нет! Мне, кстати, тоже.

       Надежда Алексеевна в свои неполные тридцать девять лет немало повидала в жиз­ни: и хорошего, и плохого, но с таким ничем не прикрытым цинизмом повстречалась впервые.

       «Эту гадину мало убить, – думала она. – Её надо раздавить, разложить на молекулы, развеять в космическом прост­ранстве... Только бы не выдать себя, только бы не выдать... Господи! Помоги...»

       Туман застелил ей глаза, в горле застрял комок, сердце учащённо забилось.

            – Гос­поди! – повторила она. – Помоги! – За­тем откашлялась и спросила: –  А где гарантия, что потом… – она за­мялась. – Что потом вы оставите моего мужа в покое?

       – Хороший вопрос! – Солнцев повесе­лел. – Всё будет зависеть от вас, дорогая Надежда Алексеевна. Вы можете не гово­рить мне о любви, Бог с вами, но о ней должны сказать ваши руки, ваши губы, ваше тело, и простите меня за вульгар­ность, но не я должен взять вас, а вы ме­ня. Сумеете – и жизнь Виктора Львовича вне опасности. Нет – тогда примите мои со­болезнования...

       – Хорошо, – сказала Надя. – Я соглас­на, только у меня есть одно условие.

       – Какое ещё условие?

       – Я хочу знать, что за тварь носит в гру­ди сердце моей дочери и имя подонка, ку­пившего его.

       – Зачем это вам? –  пожал плечами Оливьер Владленович. – Впрочем, пожа­луйста. Вот визитная карточка, там адрес, фамилия, телефон, вот фотографии девушки, до операции и после. Вы удовлетворены?

       – Такая молодая и уже стерва! – про­шептала Надя и положила документы в свою сумочку. Солнцев усмехнулся.

       – Вам, наверное, небезынтересно узнать, знали ли они правду? – спросил он, наблю­дая за женщиной. – Безусловно, знали. Они видели вашу дочь, говорили с ней, смотре­ли анализы – помните, Алёнка лежала в боль­нице с воспалением лёгких?

       Солнцев бессовестно врал. Не для того, чтобы обелить себя, и уж, конеч­но, не для того, чтобы завоевать любовь женщины. Просто такова была его сущ­ность.

       Надя еле сдерживала себя. Ей хотелось поскорей покончить с этой мразью, плюнуть на бездыханное тело и уйти, убежать по­дальше от этого места к себе домой, упасть мужу на грудь, прижаться к нему, запла­кать, ощутить себя женщиной, слабой и беззащитной, какой велит быть ей при­рода. Но Солнцев вошёл в раж, слова текли из него сплошным нескончаемым потоком, и она заставила себя стать сильной.

       – Вы думаете, я подонок, подлец, него­дяй. Нет, Наденька, ещё раз нет. Я врач! И смею заметить, хороший врач! Мои руки спасли не один десяток людей...

       – А скольких угробили?! – не выдержа­ла Надя.

       – Да бросьте вы. Это всё сантименты. В жизни всё гораздо проще. Представьте, у меня в клинике больные, вполне приличные люди. Почки, печень, селезёнка – всё у них в порядке, а сердце никудышное: изно­сился насос, требует замены. А вокруг столько убогих людишек, жизнь которых – балласт один. Я говорю: «К чёрту ли­рику! Отдайте мне хотя бы сумасшедшие дома, и человечество забудет, что такое сте­нокардия и инфаркт миокарда». Так эти умники, из Академии Наук... даже говорить о них не хочу. Трусы они, а я – врач!

       В комнате воцарилась тишина. Солнцев на мгновение замолчал и посмотрел на стену, где рядом с Христом находился его бесцен­ный портрет.

       «Ну что, висишь? – как бы говорил портрет Богу. – Чего ты добился, что сделал? Один ученик тебя предал, другой – продал, остальные вместе с толпой смирен­но ждали, когда тебя приколотят к кресту, и ничего не предприняли для твоего спасения. А возьми меня. Я добился в жизни всего, что хотел. Совсем скоро меня будет ублажать женщина, которая меня ненавидит. Предо мной преклоняются, меня обожествляют. Ну что скажешь?»

       Христос молчал. Он знал истину…

       – Я – врач! – повторил Оливьер Влад­ленович! – И могу отделить зёрна от пле­вел. И у меня есть ученики. Они поставля­ют мне материал для работы: проституток, гомиков и прочую нелюдь. Хотите, я покажу вам свою операционную, она у меня здесь, за стенкой.                                    

       –   Вы хотите сказать, что здесь делаете пересадки сердца?

       –  Не всем. Далеко не всем. В основном я оперирую в больнице, там имеется свой банк, но это так – туфта, им пользоваться нельзя. Зато на каждый орган имеется документ, откуда взялся и так далее. Всё под номерами – не подкопаешься. А на­стоящий банк у меня здесь. Комбинация довольно простая: в своём банке беру запасные части, документы в больничном, эрзац на помойку.  Главное – конечный результат.

       Солнцев открыл шампанское, наполнил им бокалы.

       – Давайте, Наденька, выпьем за взаимопонимание!

       Надя устала. Ей казалось, что попала она в бочку с дерьмом и нет такой силы, чтобы вызволила её оттуда. Но её мучил один вопрос, и она задала его:                                

       – А как же моя дочь? Она ведь не была проституткой.                             

       –  Да, – спокойно ответил Солнцев. – Не была. «В любом деле случаются наклад­ки», – сказал так, будто речь шла не о живом человеке, а о каком-то неодушевлённом предмете, бракованной шестерёнке напри­мер. Потом немного подумал и, сладко по­тягиваясь, добавил: –  Да, она была честной девушкой, до са­мой смерти. Но умерла женщиной, правда, не зная об этом.                                     

       – Что вы этим хотите сказать?

       – Ничего. Просто я у неё был единствен­ным в жизни мужчиной.                          

       «О Господи! – взмолилась мать. – Когда же это всё кончится, я не могу больше…»

Словно подслушав её мысли, Солнцев сказал:                                                                      – Что ж, Надежда Алексеевна, я сдержал своё слово. Теперь ваша очередь. Прошу в койку, мадам!                                       

       – Может, сначала выпьем? – попросила Надя, чтобы дать себе время привести мысли в порядок.

       – Ну, это другой разговор, – засуетился Оливьер Владленович. – За исполнение желаний!

       – Взаимно!

У Оболенской было только одно желание, но, чтобы оно исполнилось, ей нужно было собрать всю свою волю в кулак и, прежде всего, заставить себя улыб­нуться. Сделав пару глотков, она поставила бокал на столик, приподнялась с кресла, отодви­нула его и, покачивая бёдрами, стала мед­ленно раздеваться.

       Пуговица за пуговицей расстёгивался ха­лат, обнажались плечи. Лёгкий взмах руки – и халат завальсировал в воздухе, закружил­ся, к нему присоединились сорочка, лиф­чик, трусики.

       Солнцеву стало жарко. Он тяжело зады­шал, лоб его покрылся испариной, а «стрип­тизёрша», подыгрывая ему, бесстыдно лас­кала себя руками, томно улыбалась и драз­нила, дразнила...

       Не выдержав, Оливьер Владленович бро­сился к ней.

       – Нет, я хочу под душ, – вывернулась Надя. – Если хочешь, пойдём со мной.

       Она забралась в ванну, открыла краны. Вода струйками побежала по её телу, делая его ещё соблазнительнее. На ходу раздева­ясь, Солнцев ринулся к нему, такому же­ланному, еще вчера – недоступному.

       «Моё, моё! – ликовал мозг. – На­конец-то моё!»

       Она позволила его губам дотронуться до сосков, рукам – обнять бёдра, прижалась к нему и сняла заколку...

       Оливьер Владленович остался верен себе. Он и умер, не сомневаясь в своей непо­грешимости и в том, что ему дозволено всё! Стоит только захотеть...

 

***

                                                                                                                             

       Поезд прибыл в Армавир рано утром. Они вышли на перрон и двинулись по на­правлению к вокзалу. Мужчина шёл не то­ропясь, постукивая впереди себя белой тростью. Женщина держала его под руку, то и дело оглядываясь по сторонам. Наконец она увидела телефонную будку.   

       «Лишь бы трубка была не оборвана», – сказала женщина.

       – Будем надеяться, – ответил мужчи­на. Им повезло. Телефон был исправен.    

       – Алло! Георгия Вашхадзе, пожалуйста.

       – Я вас слушаю, дорогой!

       – Вам привет от Оливьера Владленовича.

       – От Солнцева? Где вы находитесь? Как вас узнать? Я сейчас буду. Его друзья – мои друзья…

       – Ну, – спросила Надя. – Что он сказал?

       – Приедет, – ответил Виктор Львович. Они сели на скамейку и стали ждать.

       Вашхадзе узнал их сразу. Он приехал на стареньком, много чего повидавшем «Моск­виче», вывалился из машины и заспешил к Оболенским, держа в руках огромный букет ярко-красных роз. Ослепительная улыбка озаряла его лицо.

       «Зовите меня Георгием», – сказал кав­казец. Он уже дарил Наде цветы, обнимал Виктора Львовича и улыбался, улыбался, улыбался...

       – Стол уже накрыт, Нина вас ждёт, по­ехали, поговорим в машине.     Оболенские, не­знакомые с южным темпераментом, немного опешили, но послушно влезли в салон и уселись на заднем сиденье. Георгий закрыл за ними дверцы, сел за руль и включил за­жигание.

       – Я с Оливьером Владленовичем в одной школе училась, – начала разговор Надя, после того как они представились. – А тут мы с мужем в отпуск собрались, я его слу­чайно встретила, он мне и дал ваш адрес.

       – А почему телеграмму не дали?

       – Неудобно как-то.

       – Почему неудобно? Солнцев мой друг! Вы его друзья! Очень даже удобно.

       – А вы сами как с ним познакомились? – вмешался в разговор Виктор Львович.

       – Вай, вай, вай! Какой замечательный человек, – замотал головой Вашхадзе. – Мою дочку спасал, меня счастливым сделал! Он вам не рассказывал?

       – Нет. А что, Нина – ваша дочь?

       – Нина! О, вы сейчас увидите её, чувст­вует себя хорошо, а раньше совсем бледная была, с палочкой ходила, а теперь порхает как мотылёк. И всё Оливьер Владленович, он для меня как отец родной. Кстати, вы верите в судьбу, Надя?

       – Не знаю, – ответила женщина.       

       – Я тоже раньше глупый был, а теперь верю. Года полтора назад приехал я в ваш город с коллекцией цветов, я ведь цветовод, причём потомственный. Прадед мой розы выращивал, дед выращивал, отец выращи­вал, мне завещал. Первое место дали. Грамота, премия – всё как полагается, а у меня проблема, сов­сем небольшой, но такой противный. Про­стите за откровенность, чирий у меня вско­чил, да на таком месте, ну вы сами понима­ете, – от волнения Георгий заговорил с акцентом, который в спокойном разговоре у него был почти незаметен. – Прихожу в поликлинику, мне говорят: «полис давай!  Какой, говорю, по­лис, когда садиться нельзя? Не знаю, что бы я делал, если бы не Оливьер Влад­ленович, Бог послал мне его.

       «Или дьявол», – подумал про себя Обо­ленский, но промолчал.

       – Короче, – продолжал Георгий. – из­бавил он меня от моей болячки, процедуры назначил, я ему деньги даю, не берёт, гово­рит: «Если я за каждый прыщик деньги брать буду – уважать себя перестану!» И протягивает мне свою визитную карточку. Я как прочитал её, так сразу про себя поза­был, дочка тогда у меня сильно болела, не­излечимый порок сердца, наши врачи руки опустили, а тут – такая удача. Врач с мировым именем. Рассказал я ему про свою беду, тут он сразу серьёзный стал: приво­зи, говорит, дочку, а там посмотрим». Спас он её. Потому я ему по гроб жизни обязан.

       На мгновение в машине наступила тиши­на, прерываемая только гудением мотора да потоком встречного воздуха.

       – Скажите, Георгий, – нарушил молча­ние Виктор Львович, – Оливьер Владле­нович, как я понял, сделал вашей дочери пересадку сердца?

       – Именно! – воскликнул Вашхадзе и, немного помолчав, добавил: – Девушка у вас тогда одна погибла, в автомобильной катастрофе, может, слыша­ли, «жигуль» её под лесовозный прицеп угодил? Группа крови у неё такая же была, как у моей Нины, Оливьер Владленович до­говорился с её родителями, я деньги давал.

       – Вы сами отдали деньги родственни­кам? – тихо спросила Надя.

       – Ну что вы! Как можно. Оливьер Вла­дленович всё на себя взял и Нине просил не говорить... а вот и мой дворец.

       Машина остановилась возле небольшого саманного домика. У калитки стояла черно­волосая девушка лет семнадцати с двумя смешными косичками.

       – Нина, встречай гостей! – сказал Геор­гий, помогая Оболенским выйти из машины.

       –  Здравствуйте, – проворковала девушка, – проходите, я вам завтрак приготовила.

       Они вошли в дом. Впрочем, домом его можно было назвать с большой натяжкой: саманные стены, земляной, покрытый линолеумом пол. Если чего и было в нём в избытке, так это уюта, да ещё цветов.

       – Вы, наверное, удивлены? – спросил Вашхадзе, заметив недоумение на лице Надежды Алексеевны, и добавил с некоторой грустью: – Был у меня дом, большой, красивый, от деда достался, две «Волга» был, белый и чёрный, продал всё...

       – А жена? – спросила Надя. – Жена у вас есть?

       – Была жена, – ответил грузин и без сожаления добавил: – Ушла. Когда я всё продал, так сразу ушла. Куда – не сказала, да я и не интере­совался. Но что это мы о грустном? Вот поставлю дочку на ноги, выдам замуж, а там, глядишь, и внуки пойдут. Так что не надо о грустном. Проходите к столу, у меня есть великолепный тост...

       Он замолчал, заметив, что лица у гостей побледнели, глаза увлажнились.

       – Я что-то не так сказал? – спросил он. Надя выбежала на улицу.

       – Нет, всё нормально, – ответил Вик­тор Львович, сжимая в кармане ставший неожиданно ненужным солнцевский писто­лет.

       – У нас тоже дочка была. Погибла в том году.

       –  Простите, я не знал.

       – Ничего. Но мы, пожалуй, пойдём... 

 

Эпилог

 

       В выходные дни на городском кладбище всегда многолюдно. Супруги Оболенские, склонив головы, стояли у могилы дочери. Слов не было. Не­делю назад произведено перезахоронение, сегодня поставили памятник. А как жить завтра?!

       – Здравствуйте!

       – А, капитан, – холодно отозвался Вик­тор Львович, узнав голос, но всё же протя­нул руку для приветствия.

       – Здравствуйте, Вадим Петрович, – На­дя кивнула головой и посторонилась. Мили­ционер положил на могилку цветы.

       – Что скажешь, капитан? – спросил Оболенский. Он хотел добавить, что место для разговоров выбрано неудачно, но сдер­жался.

       – Да вот, на пенсию ухожу.

 

       – Поздравляю.

       – Не с чем. Впрочем, спасибо. Я вот за­чем вас ищу: вчера при задержании был убит Игорь Черных.

       – Кто такой? – Оболенский сделал уди­влённое лицо. 

       «Ну и выдержка у него!» – изумился капитан, а вслух сказал:

 – Третий из группы Солнцева. Пытался сбыть одному иностранному гражданину человеческие органы, был изобличён на ме­сте преступления. Оказал сопротивление, пытался скрыться, результат я вам только что сообщил. Так что дело Солнцева, в связи со смертью преступников, скоро будет сдано в архив. Я думаю, вам будет небезынтересно узнать детали: Черных, по всей вероятности, не поладил с сообщниками и убил их. Мотив налицо.  Да, чуть не забыл. Надежда Алексеев­на, хочу вам вернуть одну вещичку, не теряйте больше.

        Надя недоуменно посмот­рела на капитана и увидела в его руках за­колку, про которую она совсем забыла. Ли­цо её побледнело, в висках застучало: «Так он всё знает...»

        Но капитан, как, будто не замечая её замешательства, положил закол­ку на могилку рядом с цветами и добавил:

 – Кстати, на квартире у Солнцева в его сейфе находилась картотека с именами по­тенциальных клиентов. Там была и Нина Вашхадзе. Так что рано или поздно, но их пути обязательно бы пересеклись. Заболе­вание Георгия только поторопило события. В противном случае, не будь Нины с её не­излечимым недугом, Солнцев никогда бы не обратил внимания на её отца. И ещё! Не думайте, пожалуйста, что в милиции ра­ботают одни дураки. Хотя и без них не об­ходится.

       Вадим Петрович достал из кармана сига­рету, прикурил её от спички и продолжил:

       – Нашёлся у нас один умник...

       – Короче, капитан! – перебил Оболен­ский.                                             

       – Если короче, то Вашхадзе узнали правду, и Георгий, и Нина. Кстати, вы очень хорошо сделали, что не тронули их. Они ни в чём не виноваты. Вы мне верите?

       Оболенские молчали, но капитан и не на­деялся получить ответ. Он отошёл в сторо­ну, и тут Надя увидела Вашхадзе.

       Георгий шёл медленно, низко опустив го­лову. Лицо его осунулось, постарело. Нина поддерживала отца под руку. Встретившись глазами с Надеждой Алексеевной, девушка на миг замерла, потом, оставив отца одно­го, бросилась к ней, упала на колени и за­плакала.   

       – Что ты, что ты, дочка!

       Надя помогла Нине подняться, прижала её голову к своей груди и стала гладить чёрные как смоль волосы.

       – Простите меня, тётя Надя!

       – За что, девочка моя?!

       – За то, что я осталась жива! – И совсем тихо добавила: – Можно, я буду называть вас мамой?!

 

 

Нравится
13:50
17
© Анатолий Чертенков
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение