Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Ловушка для божьей коровки

Александр Балашов

 

ЛОВУШКА ДЛЯ БОЖЬЕЙ КОРОВКИ

 

рассказ

 

Белая «Волга», не погасив света фар, замерла у первого подъезда монументального – когда-то элитного - дома, построенного в стиле «сталинского ампира». Эта машина, принадлежащая профессору Волохову,  неизменно парковалась здесь,  у жёлтой стены, пёстро размалёванной  ещё в лихие девяностые  уличными художниками. Двор знал, что эта машина принадлежит профессору Волохову, чудаковатому человеку, который – и это при его госпремиях! – был верен этой марки отечественного автопрома. Нынешняя белая «Волга» была четвёртой  профессорской машиной.

Но уже редко встречающаяся на дорогах страны «Волга» не была свидетельством чудачества Волохова. Просто  Игорь Васильевич ценил в жизни  стабильность. Он был консервативен в выборе одежды и марки автомобилей. Потому-то и все машины Волохова были «Волги». Разных модификаций (в зависимости от лет выпусков), но – неизменно «Волга». А на голове – причём в любое время года – красовалась чуть надвинутая на лоб широкополая шляпа. Головные уборы, как и профессорские машины, тоже менялись. Но всегда профессор был верен одной модели. Той, которую носил ещё в те старые добрые времена, когда Волохов денно и нощно трудился в «почтовом ящике» - НИИ военного ведомства. Тогда его возила персональная чёрная «Волга» с шофёром, у которого было маршальское выражение лица, а дети профессора – девочка лет шести-семи и очаровательный мальчик, малыш лет двух-трёх – гуляли во дворе дома в сопровождении нанятой семьёй домработницы.

Никто  из соседей не обратил внимания на давно знакомую двору белую «Волгу», которая припарковалась на своё  законное место. Игорь Васильевич выключил ближний свет,   но из машины выходить не торопился – тревожное предчувствие надвигающейся беды не покидало его с самого утра. Теперь, всматриваясь в глубину двора, где  на бортике детской песочницы сидел какой-то человек, одетый во всё серое, Волохов серьёзно забеспокоился. Этого «серого кардинала», как про себя называл профессор неизвестного соглядатая, неизменно оказывавшегося в «нужное время и в нужном месте»  Игорь Васильевич,  приметил  давно. Ещё с той памятной поездки на научный симпозиум геронтологов и учёных, занимающихся генной инженерией, в Катманду.

Профессор задумался. А не раньше ли? Непал, Катманду, Гималаи, доктор Брахман, поразивший русскую делегацию своим «выходом» из   «биологической оболочки», своего тела...  Да-да, сам себе кивнул Волохов, именно с тех пор, он стал замечать за собой «хвост». Сначала решил, что это служба безопасности НИИ молекулярной биологии, где он теперь работал, приставила к нему личного охранника. Но вскоре от этой версии пришлось отказаться. Соглядатай в сером появлялся только тогда, когда постоянно работающая мысль профессора Волохова достигала своего пика, высшей точки напряжения, и наступал «момент истины», который Игорь Васильевич называл озарением.

Откуда рядовой охранник службы безопасности мог знать время этого озарения? Нонсенс, думал профессор. Он будто читал его мысли на расстоянии. Он вспомнил, как увидел фигуру «серого человека» даже в стенах его секретной лаборатории, где шли эксперименты по поиску путей к продлению жизни человека. В своём институте Волохов с первых дней его создания руководил всеми работами  по пересадке стволовых клеток лабораторным животным, потом занялся генной инженерией. И тут налицо были значительные успехи, которые были высоко оценены международным научным сообществом.

  Но мало кто знал, что уже давно, по сугубо личной инициативе, Игорь Васильевич самозабвенно занимался созданием атманоприёмника. Сложнейшего устройства, которое, по глубокому убеждению доктора биологических наук Волохова, лауреата трёх государственных премий России, престижной Международной премии по биологии (она ежегодно  вручается от имени японского императора) должно было перевернуть представление человечества о жизни и смерти. Его «ловушка для Атмана» (в древних индийских эпосах так называли Душу человека), по глубокому убеждению профессора, должна была открыть человечеству путь к бессмертию.

 

В глубине двора, у песочницы, в нескольких метрах от уличного фонаря, Волохов заметил знакомую серую фигуру. Знакомый незнакомец будто специально устроился на краю песочницы так, чтобы его увидел профессор. Игорь Владимирович даже увидел, что костюм серого соглядатая был хоть и чист, отглажен, но так старомоден, что это бросились в глаза даже консервативному Волохову. Лицо было скрыто под густой тенью от широких полей  старомодной шляпы. (Точно такую же  носил и сам Игорь Васильевич).

«Давненько тебя было не видно, дружок! – подумал Игорь Васильевич. – Уж, не болен ли был ты, вечный странник,  Серый посланник?». Не спуская глаз с серой фигуры незнакомца, сидящего спиной к профессору, Волохов достал из  брючного кармана смартфон, отыскал телефон сына Владимира. Экран смартфона светился в темноте кабины, подсвечивая   усталое лицо профессора, изрезанное горестными бороздками морщин у рта,  шляпа, как и у Серого, была  глубоко надвинута на крутой  бледный лоб.  С февраля он не давал себе никакой передышки – только работал, работал и работал. Вкалывал у себя в институте, эксплуатируя лабораторию даже в ночное время. В своей трёхкомнатной квартире, которая тоже был  больше похож на научную лабораторию, он продолжал доделывать то, что не успевал «довести до ума» в НИИ.

Профессор спешил,  вечно боясь не успеть… И потому снова -  потерять. Потерять самых дорогих в жизни людей, без которых и его жизнь теряла всякий смысл. Это тревожное чувство поселилось у него в душе с того самого дня, когда Игорь Васильевич похоронил дочь,  широко известную в научном мире доктора технических наук Ирину Долгушину, возглавлявшую  в Академии наук России три последних года инициативную группу учёных, занимающуюся проблемами генной инженерии. Ирина, помогавшая отцу создавать волновую «ловушку для божьей коровки» (так она в шутку называла «Атманоприёмник Волохова») после первых удачных экспериментов, которые она провела самостоятельно,  неожиданно умерла от скоротечного рака лёгких. В самом расцвете своих физических и духовных сил. Меньше чем за месяц проклятая онкология превратила тело дочери в серо-жёлтую мумию, уничтожив молодое и, как казалось ещё вчера, цветущее тело женщины. Тем страшнее и нелепее на похоронах над неузнаваемо постаревшем теле Ирины звучали слова коллег-академиков, что именно она, молодой учёный Ирина Долгушина, ближе всех подошла к порогу тайны бессмертия человека.

Похоронили Ирину на одном из «элитных  московских кладбищ» (профессор считал, что слово «элитный» по отношению к погостам употреблять в высшей степени  кощунственно), рядом с могилой жены профессора, матери Ирины, погибшей в автокатастрофе. Стоял морозный январский день, к обеду из-за рваных облаков выкатилось ослепительно яркое солнце, но за   спиной мужа Ирины, член-кора Петра Георгиевича Долгушина, профессор  опять увидел  фигуру загадочного  «Серого кардинала», как он стал называть своего вечного филёра.  Лица  незнакомца, одетого во всё серое с головы до пят, он и тогда не разглядел – соглядатай стоял против слепящего зимнего солнца. Да и не до того Игорю Васильевичу было  на кладбище... Его мозг сверлила одна мысль: теперь у него осталась только одна родная душа в этом мире – сын Владимир. И его, неожиданно выбравшего себе опасную профессию полицейского, нужно было уберечь Волохову пуще своей собственной жизни.

Профессор понимал, что  его атманоприёмник мог бы помочь ему в этом. Но расчеты дочери Ирины пропали вместе с её ноутбуком. Кто-то в ту страшную ночь, которая стала последней для дочери, перевернул всю квартиру старшего научного сотрудника Долгушиной.

Игорь Васильевич нашёл только аннотацию к её научной статье, которая тоже бесследно пропала. Вот что писала Ирина Долгушина во вступительной части к статье, которую она озаглавила так: «ГЕННАЯ ИНЖЕНЕРИЯ ИЗМЕНИТ ВСЁ И НАВСЕГДА. ИМЕННО ОНА ПРИБЛИЗИТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО К ДРЕВНЕЙШЕЙ ЕГО МЕЧТЕ О БЕССМЕРТИИ».

Далее говорилось, что уже сегодня благодаря генной инженерии и развитию компьютерных технологий искореняются многие болезни. Мы с отцом, известным российским учёным И.В.Волоховым, успешно работаем над отменой старения. Благодаря открытой им технологии беру на себя смелость заявить, что наконец-то, после десятилетий упорного научного поиска, найден путь к решению глобальной проблемы – проблемы бессмертия человека».

 

...Июньский вечер во дворе монументальной громады старого дома, которые московские  старожилы всё ещё называют «сталинскими», был окутан запахами цветущих лип. Профессор, мучая свой дорогой гаджит, подумал, что сейчас, когда его лицо подсвечено дисплеем телефона, «Серый кардинал» обязательно обернётся к его машине.

- Есть! – даже глуховато вскрикнул Волохов, когда увидел, что человек в сером, сидевший в детской песочнице, обернулся и неожиданно встал.

 – Сиди, сиди, голубчик! – вслух сказал сам себе профессор. - Если ты фантом,  мой глюк, как говорит Володька, то никто, кроме меня, тебя и не увидит. Но ты ведь реальная, а не виртуальная фигура! Я-то знаю, парень... Вот сейчас и проверим экспериментально.

Вызов шёл исправно, но Владимир трубку не брал.

- Опять  своего очередного маньяка ловит, - вслух сказал Волохов. – Ну, сынок, возьми, дорогой мой человек, трубку! Ну, пожалуйста… Только не сбрасывай вызов…

Владимир, сын Игоря Васильевича Волохова, был, как утверждали его немногочисленные друзья,  «не от мира сего».  В этом не раз убеждались на кафедре экспериментальной биологии Московского госуниверситета.  Аспирант Владимир Волохов был уже в полушаге от выхода на защиту диссертации, но неожиданно, извинившись перед своим нраучным руководителем, который прочил ему большую научную карьеру, бросил аспирантуру, был призван на срочную службу в армию, а после демобилизации устроился в столичную полицию.

Профессор ещё раз нажал на кнопку вызова.  Владимир взял трубку.

- Володь, - тихо сказал Волохов, - это я.

- Да, пап.

- Он опять здесь…

- Кто – он? – с плохо скрытой иронией спросил сын.

- Ну, этот… Серый кардинал.

- Серый? – переспросил Владимир. – Он у тебя, как в детской загадке: зимой и летом одним цветом.

Профессор снял шляпу, вытер пот со лба и водрузил головной убор на место.

- Ты, пожалуйста, не иронизируй… У меня у самого яда хватает. Ты давай, товарищ старший лейтенант, приезжай домой. Тут его и увидишь…

Последнюю фразу Игорь Васильевич произнёс  почему-то шёпотом.

- Где увижу? У тебя в кабинете? – спросил Владимир.

- Нет, - всё так же, шёпотом, ответил Волохов. – Он сидит в песочнице, и  мне кажется, что слушает наш разговор…

- Бред какой-то…

- Что-что?

- Это я не тебе, пап... Ты когда полноценно отдыхал последний раз? Ну, скажем, был в санатории или на нашей даче в Завидово, хотя бы?

- Это к делу не имеет ровно никакого отношения! – оборвал сына отец. – Приезжай, если не веришь мне, своему отцу.  Поверишь своим глазам, наконец!

Профессор сделал паузу и с обидой в голосе прошипел в трубку:

- И не нужно меня подозревать в  шизойдности! Никакой мании преследования у меня нет. Он, Серый посланник, существует не в моём, как ты   утверждаешь, «богатом сверхнаучном воображении», а ре-аль-но! Вне моего сознания! Отдельно от моего сознания... Понимаешь? Приезжай – убедишься сам.

Владимир ответил не сразу.

- Алло, ты меня слышишь? – беспокойно спросил профессор Волохов.

- Слышу, слышу… - ответил Владимир. – В прошлый раз, ты помнишь, я догнал машину, на которую ты меня навёл. Да, за рулём сидел человек в сером пиджаке, с серым невыразительным  и незапоминающимся лицом… И оказался в дураках! Абсолютно законопослушный гражданин. Я проверил документы –  рядовой работник страховой компании «Вечная жизнь», так эта фирма, кажется, называлась…  

   - «Работник страховой компании», страхует от  несчастных, как правило, смертельных случаев, – иронично прогудел в трубку профессор. – И ты, разумеется, поверил... А если бы он архангелом представился? Э-э, Вовка, Вовка, доверчивая  твоя головка... А ещё опер!

- Нормальная...головка, - ответил Владимир, и Игорь Васильевич снова услышал в голосе сына иронические интонации. – Документы в порядке. Фамилия только какая-то... искусственная, что ли, восточного типа. Аферов, кажется, или что-то в этом роде..

- Агасферов? - спросил отец.

- Не помню, – ответил сын. – Ну, только точно, что не граф Сен-Жермен, слухи о бессмертии которого ходили по Москве ещё во времена Пушкина.

- Это не выдумка, Володя, - сказал профессор. – Он открыл «воду вечной жизни», как граф называл свой эликсир. И прожил больше трёхсот лет. А потом будто провалился в вечность.

- Нет, точно за рулём сидел не французский граф. Скорее азербайджанец. Или еврей.

- Чёрт, опять мы его упустили!.. – застонал Игорь Васильевич.

- Кого? Чёрта?

- Хуже. Посланника Нижнего Мира упустили...

Владимир рассмеялся: 

 - Мне что, пап, нужно было задрать его штанину и убедиться, что вместо ноги у водителя шикарной иномарки – копыто?

Волохов чуть не вскипел после этих слов, но всё-таки удержался от  очередного скандала с сыном, который ушёл на съёмную квартиру «из-за несовместимости мироощущения», как иронизировал Володя.

- Ладно, но позволь заметить: я не прошу тебя задирать штаны всем  подозреваемым, - уже мягче сказал профессор. – Я прошу тебя, представителя власти, так сказать, прошу,  наконец, как гражданин, которого обязана защищать им же избранная власть, приехать  ко мне домой и убедиться, что мои слова  не берд сивого мерина…

- Ладно, - после небольшой паузы, послышался вздох Владимира. – Всё бросаю, пап, и мчусь на своей ласточке к тебе… Место встречи изменить нельзя.

- Я в машине, - буркнул профессор. – На всё про всё у тебя десять минут. Время пошло!

Вскоре в арку двора въехала иномарка Владимира. Волохов открыл дверцу и пальцем поманил к себе сына, всем видом показывая, чтобы тот соблюдал  абсолютную тишину. Волохов-младший, заметив знакомую белую «Волгу», лихо припарковался у левого борта  отцовского автомобиля.

- Ну, где твой «серый кардинал»? – пожимая руку отцу, спросил Владимир, плохо скрывая ироническую улыбку.

Профессор кивнул на пассажирское сиденье.

- Присаживайтесь, господин сыщик! И сидеть мне тихо, как мышка! Это вам не семейных дебоширов утихомиривать. Тут дело имеем с фантастически многоликим грешником, проживающим свою вечную жизнь в новых и новых обличиях все последние две тысячи лет нашей эры.

Сын даже присвистнул, услышав последнее. Не снимая скептической  улыбки с лица,  он сел на пассажирское сиденье, мягко прикрыв дверь.

- Где же ваш визави, пан профессор? – игриво спросил Володя, вглядываясь в сумрак двора.

- Вон туда смотри! – тыкнул пальцем в сторону песочницы Игорь Васильевич. – И, пожалуйста, не называй меня «паном профессором». Времена «Кабачка двенадцати стульев» давно прошли. Ты родился, когда этот  весёлый кабачок приказал долго жить. А потом, звание профессора я утратил после того, как перестал преподавать в университете. Доктор наук в научно-исследовательской шаражке, каковым стал наш НИИ после реформирования наших отечественных «менеджеров от науки», не даёт  мне права называться профессором!

Волохов-старший обиделся из-за сущего пустячка, из-за дворового прозвища, доморощенного псевдонима, можно сказать. Но сегодня этого было достаточно, чтобы профессор завёлся с пол оборота. С годами Игорь Васильевич стал незащищённее и потому ранимее, чем был в молодости.

- А соседи твои тебя всё равно так зовут – «пан профессор». Тут, как мне кажется, и уважение, и любовь. Всего пополам и с доброй улыбкой,  - попытался смягчить обиду отца сын.

- Пошлая кличка, - возразил профессор. – Мы же не в панской Польше, где тот и пан, у кого бабок больше. Но дуракам закон не писан. Ни государственный, ни нравственный, ни природный. Ни-ка-кой. Такова у дураков генетическая память, она наизнанку вывернута – забывать  всё хорошее и помнить только  пошлое, дурное.

Владимир похлопал своего  старика по плечу, понимая, что допустил бестактность по отношению к отцу, всегда обижавшегося на это дворовое прозвище, прилипшее к нему с незапамятных времён, когда ещё жива была мама Владимира, папина жена.

- Прости, пап! – тихо сказал Владимир. – Язык - враг мой...

Волохов-младший вдруг замолчал, не закончив фразы, - как бритвой обрезали: он заметил шевельнувшуюся в глубине двора неясную фигуру.

- Вау, как говорил один серийный маньяк, -  прошептал Володя. – Маска, я вас узнал...Чем-то, и правда, похож, на того, серого,  в «Порше Кайене»...

Профессор  радостно подпрыгнул на  водительском кресле.

- Ага, Фома неверующий! Вложил свои перста в мои кровоточащие раны!..

Теперь и Владимир явственно различал фигуру худощавого человека среднего роста, одетого во всё серое. На голове  - серая широкополая шляпа образца 60-х годов, похожая на ту, которую  зимой и летом носил его гениальный отец. Серый человек снова уселся на  низкий бортик детской песочницы.  

Володя потянулся к приборной доске и включил фары.

Пучок яркого  ксенонового света выхватил из темноты лицо человека неестественно серого,  как говорят художники, «насыщенного серого». «Пятьдесят оттенков серого, - про себя невесело улыбнулся молодой опер. – Странное лицо цвета кобальта. Нет, не тёмно-синего цвета, а цвета химического элемента кобальта, имеющего обозначение  «Со». Этот металл, насколько я помню, имеет серебристо-белый цвет с красноватым отливом».

 Профессора же поразил не только странный цвет лица соглядатая,  а какая-то каменная неподвижность всех лицевых мышц этой странной личности, сидевшей в песочнице. Ни один мускул, как говорится, не дрогнул на плоском абсолютно невыразительном (а значит, и незапоминающемся) лице после неожиданного ослепления незнакомца голубоватым светом ксеноновых фар.  Веки этого странного существа даже  рефлекторно не защитили глаза. Из узких серых щёлок для глаз, будто прорезанных на  «безликом лице», как дал ему своё определение учёный,  смотрели чёрные угольки глаз незнакомца. На секунду, как показалось отцу и сыну,  в них вспыхнули красные искорки... Будто налетевший летний ветерок раздул уже угасшие головешки в костре.

 Человек резко поднялся, отряхнул брюки и, надвинув поглубже шляпу, пружинисто шагнул из песочницы в сторону арки. Шагнул – и тут же исчез в темноте.

- Ты видел?.. – ошеломлённо прошептал Волохов-отец.

- Что это было? – шёпотом переспросил сын.

- Хочется от тебя поскорее узнать, кто это?

Некоторое время отец и сын сидели в машине молча. Потом профессор спросил:

- Ты его запомнил? Запомнил ЕГО лицо?

Владимир достал сигареты,  прикурил от шипящего огонька газа, затянулся дымом и сказал то, о чём думал и сам профессор.

- А разве у НЕГО было лицо?

- А что, по-твоему?

- Маска какая-то... Серая с красноватым оттенком маска. Из эластичного пластика. Ну, как в древнем фильме на кассете, что я нашёл на антресолях... Забыл, как называется...

- Как у фантомаса, - подсказал отец.

- Вот-вот, именно, как у фантомаса.  А я-то думаю, что за дежавю, мать его! Где-то я всё это уже видел... В какой-то прошлой жизни. Оказывается, в «Фантомасе», вот откуда моё дежавю!

Волохов-старший выключил фары,  молча взял из рук сына недокуренную сигарету, старательно затушил её  в пустой  автомобильной пепельнице, вытащил её из панели и, открыв дверь, старательно вытряхнул  содержимое  пепельницы на траву. 

- Дежавю... – задумчиво повторил он вслед за сыном. – Красивое французское слово. Дословно переводится на русский как «уже виденное».

- Мой научный руководитель, помнится, определял это «дежавю» как патологическое психологическое состояние человека...

- Чушь! – перебил сына Игорь Васильевич. – Полное  невежество наших снобов от науки! Известно ли вам, господин бывший младший научный сотрудник, что психолог Эмиль Буарак ещё в конце девятнадцатого века понял суть этого явления. Понял, почерпнув драгоценные знания о пунарджанме, что с санскрита переводится как переселение душ. Почерпнул из самой древней научной книги на Земле – я подчёркиваю: научной, а не философско-религиозной, как её позиционируют наши современные фарисеи от науки. Это книга древних индусов «Веды», написанная ещё за полторы тысячи лет до Рождества Христова.

Волохов-старший хмыкнул, и профессор уловил некоторую снисходительность своего образованного, весьма «продвинутого», как сегодня принято говорить, сына. Игорь Васильевич покачал головой:

- Вэрба волант, скринта манэнт... Слова улетают, написанное остаётся. Не подражай своему бывшему научному руководителю, большому самовлюблённому  снобу и  ещё большему невежде. Именно «Веды»  открыли миру тайну круговорота рождения и смерти на планете Земля. Древние индусы принимали этот круговорот как естественный феномен природы. Ну, как, скажем, круговорот воды в природе, с которым знаком каждый школьник.

Владимир, зная увлечённость отца древними манускриптами, написанными  на санскрите (сам он их считал некими сборниками мифов и религиозных заблуждений древних мистиков), улыбнулся. Но его снисходительная улыбка не ускользнула из внимания профессора даже в темноте салона.

- Так вот, аспирант-недоучка, Эмиль Буарак первым из учёных мира, повторяю, ещё в девятнадцатом веке попытался объяснить дежавю проявлением реинкарнации. Это когда совершенно здоровый человек, невзначай заглядывает в своё подсознание и  вспоминает события из своих прошлых жизней. Так что твой «Фатомас» и патолого-психические состояния  человека  тут  не при чём...

Володя взялся за ручку двери.

- Ладно, чёрт с ними – с дежавю и фантомасами! Пойдём, отец, домой. Попробуем вычислить логически твоего Серго кардинала. Это, я думаю,  сейчас посерьёзнее давно забытого миром учения, как его – пунарджанме... Теперь мне очень нужно знать, кто был тот человек в маске? И зачем он постоянно преследует и пугает тебя?

Они вышли из машины. Волохов-старший нажал кнопку автомобильного брелка, сработала защита, и центральный замок  автоматически закрыл двери «Волги».

- А ты, Володь, думаешь, что на нём была маска? – спросил Игорь Васильевич, открывая ключом кодовый замок подъезда.

- Ну, ты же сам видел – серая с красноватым оттенком пластиковая маска! Мерзкая маска, не дай Бог приснится ночью...

- Ну да, ну да, - тихо повторил профессор. – Маска, конечно же, маска... Мерзкая маска бессмертия.

Владимир придержал дверь, пропуская вперёд себя отца, и переспросил, недоумённо пожав плечами:

- Мерзкая маска бессмертия? Почему же – мерзкая? Ты лично и все светлые умы мира бьются над проблемой омоложения организма человека стволовыми клетками и прочей хренью, чтобы  - я уже не говорю о бессмертии! – чтобы просто продлить жизнь человеку... А ты  бессмертие называешь «мерзким».

Игорь Васильевич уже подошёл к лифту и, вызывая кабину, буркнул себе под нос:

- Дураки, снобы и невежды твои «светлые умы»!.. Я, честно скажу, взялся за тему не из альтруистических соображений. У меня личные счёты с бренным телом, таким недолговечным, подверженным смертельным болезням, погибающим порой от сущей малости даже  при падении с высоты своего роста... После гибели мамы, а потом смерти Ирины...

Отец замолчал, закашлялся и полез в карман за платком, чтобы промокнуть влагу, выступившую на глазах. «Да, сдаёт, сдаёт мой железный старик, - подумал Владимир. – Зря, наверное, я полез в эту тему, теперь отца не остановить. В кардиоцентре хотели стимулятор вшивать, сердце уже не в дугу, но дух противоречия, как у молодого Сократа».

Профессор сунул платок в карман, снова нажал на кнопку, буркнув под нос: «Опять застрял между пятым и шестым... А на замену лифта деньги ещё в прошлом году собрали, ворьё!».

 - О чём это я? – продолжил Волохов-старший. – Ах, да...Короче, после смерти Ирочки я понял: природная биологическая оболочка в нынешней агрессивной среде, где вода, атмосфера, вся экология загрязнена, как ты выражаешься, «всякой хренью», стала Атману плохой защитой.  Душе нашей, Вовка, нужна добротная искусственная оболочка из наипрочнейшего материала. И такой материал есть! Лет триста верой и правдой хозяину прослужит.

Наверху слышался какой-то шум. Кто-то колотил ногами по железным дверям кабины и глухо матерился – по всему, лифт застрял надолго.

- Но искусственная оболочка,  - округлил глаза Владимир. – Оно ведь... не живое.

Отец, сев на своего конька, погнал его в галоп. Профессор привык искать истину в споре. В любой научной дискуссии старого спорщика охватывал азарт, он подмигнул сыну и продекламировал какую-то поэтическую строчку:

«Атман войдёт в приемлемое тело и неживое скажется живым».

- А это что за ритмическая хрень? Из  современной авангардной поэзии?

- Дурак ты, Вовка, с шорами на глазах, как и всё  поколение дилетантов. Раньше шоры лошадям навешивали, чтобы только вперёд смотрела коняга, тянула воз и не о чём таком не думала, не пугалась... А неплохо бы и обернуться. Без прошлого нет будущего.

- Старо, как мир...

- А мир-то вы и не знаете. Это из Упанишихад, пророческой части «Вед» древних индусов.

Профессор машинально нажимал на кнопку вызова, но слышались только смачные ругательства какого-то бедолаги, застрявшего в кабине старого лифта, отслужившего своё ещё в прошлом веке.

- Упанишады, Веды... – пожал плечами бывший аспирант. – Будто всё это из каких-то восточных сказок. А наука – двигатель прогресса, опора нашей цивилизации. За истинной наукой, а не  за красивыми сказками будущее человечества.

  Профессор в сердцах махнул рукой, гоня прочь от себя грустные воспоминания.

- Звонкие фразы – пусты.  Потому и звонкие... Чаще всего это  враньё во спасение собственного имиджа. Ложный пафос, Владимир, безотказно работает на охмурение толпы невежд. Но ты-то – не просто полицейский... Ты пришёл в сыщики из науки. У тебя должна быть интуиция, без которой не бывает даже малюсенького  учёного!

В подъезд ввалился детина в куртке с  поленявшей надписью «Мосгорлифт», в рук он держал тяжёлый пластиковый чемодан для инструментов.

- Мне сказали, что кто-то в лифте застрял, - сказал представитель «Мосгорлифта». – На каком, мужики, этаже?

Отец и сын пожали плечами. Ремонтник выплюнул на пол окурок, задрал голову и, бросив  вверх короткое словцо «сволочи!»,  грузно стал подниматься вверх по лестнице.

 - Знаешь, когда бросаются фразами, где есть слово «человечество», я уверен, что этому человеку надобно было идти в актёры. Или в политики. Большинству из этих пафосных трепачей  плевать на человечество со своей высокой колокольни.

- И тебе, пап? – повернулся к отцы Владимир. – Найти путь к бессмертию – благородные благие намерения светлых голов...

Профессор помолчал, прислушиваясь к щелчкам и гулу мотора старого лифта, дёрнувшемуся было, но снова затихшему наверху.

- Не нами сказано, что благими намерениями, знаешь куда путь выстлан? Достаточно продлить жизнь людей на пяток лет, чтобы за считанные годы Земля наша превратилась в планету стариков.

Профессор, прислушиваясь к буханью кувалды, которое гулким эхом  теперь неслось сверху, саркастически засмеялся, становясь похожим на старого сатира с античных полотен:

- Может, миллионы лет до нашей эры, когда ОН  из  неживой глины (или какого другого подручного материала) лепил тело человека, чтобы потом вдохнуть в него живой Атман, дать неживому живую Божью искру, гарантийный, так сказать, срок у человеческого тела равнялся двум – трём столетиям. Среда была чистой, не загаженной самим же человеком. Вирусы, опять же, были не такими сволочными мутантами, какими стали в цивильное время... А теперь что? Дожить телу до семидесяти выдаётся за величайшее достижение! Но к этому времени все функциональные системы организма – ни к чёрту! Мозг, например, со своими старческими, склератическими сосудами превращает человека  не просто в старика, а в маразматика.

Игорь Васильевич от души рассмеялся и снова достал квадратик носового платка, чтобы вытереть слёзы.

- Планета маразматиков... Ха-ха... Тебе это надо? ЕМУ – точно, нет. ОН, сын мой, вообще ставит своё табу на всём, что может умножить вселенскую скорбь. И Высший Разум прав и в этом вопросе. Как всегда. Человеческая гордыня землян смешна, когда они пытаются с НИМ соперничать. Глупо и смешно.

Владимир, заразившись от отца азартом спорщика, возразил:

- Хорошо, но позволь только один пример, отец.

- Позволяю.

- ОН поставил  своё табу на управление человеком термоядерной энергией, которая даст цивилизации новый толчок к её развитию, но учёные создали коллайдер и вплотную приблизились к, казалось бы, неразрешимым проблемам... Значит, наука делается не благодаря, а вопреки? Да и весь твой научный опыт, это движение вопреки...

- Насчёт движения ты прав, господин бывший аспирант! – перебил отец сына. – Только «не вопреки», а всё-таки «благодаря». Я просто хочу вернуть телу, оболочке бессмертного Атмана, заложенный Создателем гарантийный срок эксплуатации. Вот и всё. Какое же здесь – «вопреки»?

Профессор в сердцах ударил кулаком по кнопке вызова лифта.

 - Зря ты, Володька, бросил науку. Интуиция у твоего Атмана отменная. 

Игорь Васильевич перевёл дух и продолжил импровизированную дискуссию на лестничной площадке:

- Движение - это путь всего живого, потому что всё живое, одушевлённое Атманом, имеет волновую структуру. Любые волны – это вечное движение.  Фауст когда-то воскликнул: «Остановись, мгновенье! Ты – прекрасно!». И что? И тут же  кувырком полетел в тартарары.

- Я не об этом, - пропустил мимо ушей похвалу отца Владимир. – Если ОН ставит своё табу, чтобы, как ты говоришь, не умножать вселенскую скорбь, то скажи, отец,  что тогда  двигает твою науку? Высокие стремления ты отметаешь. Но что-то двигает... Деньги? Слава?

- Науку двигает элементарное человеческое любопытство, - пожал плечами Игорь Васильевич. – Хотя тщеславие – тоже пригодится настоящему учёному. Ещё  обострённая интуиция, призвание, то есть то, на что тебя Господь сподобил... Но ключевые слова в этом длинном ряду – неуспокоенность и вечно неудовлетворённое человеческое любопытство. Это, с точки зрения Вечности, и человеческий  порок. И великий дар Ноосферы. А вечная жизнь в дряхлеющем год от года теле – это нонсенс. С научной ли, религиозной точек зрения. Уже к пенсионному возрасту большинство хомо-сапиенс полностью исчерпывают самих себя, превращаясь в балласт для общества. Это, может быть, цинично, но это, увы, – так. Зачем им, опустошённым, завершившим свою миссию, бессмертие, Володя? Моё изобретение будет работать только для тех, кто досрочно уходит из жизни... Чью   миссию на Земле досрочно прервала авария, пуля, катастрофа, болезнь... Эти молодые люди, далеко не исчерпавшие свои таланты, способности,  не воплотившие в жизнь свои плодотворные идеи, по моему глубокому убеждению, должны жить. И они будут жить. А старики... Что старики? Они себя, увы, исчерпали. Они должны уйти. Такова мудрость вечного кругооборота жизни и смерти.

Владимир упрямо, по-бычьи, замотал головой.

- Какая-то антигуманная у тебя научная доктрина, отец! – воскликнул сын. – Ты – старый человек. Но ведь  ты  себя не исчерпал? В прошлом году Бергман твою кандидатуру, насколько мне известно, в первый список номинантов на Нобелевскую премию хотел включить...

- Слава Богу, что не включил, - резко оборвал сына отец. – У нас разный подход к проблеме. Исаак Бергман был крепким учёным а стал, прости за дурацкое слово – «топменеджером от науки». Он остановился. И потому погиб. Исаак  ратует за ремонт, так сказать,  наших бренных тел, освоив в лаборатории выпуск запчастей к организму хомо-сапиенс – искусственного сердца, печени, лёгких, селезёнки... Эта половинчатость в решении проблемы искусственной оболочки по уже отработанной на  биологическом принтере 3 D программе -  актуальное решение узкомедицинских проблем. Моя  же идея решит проблему не только долголетия, а БЕССМЕРТИЯ! – кардинально.

Владимир присвистнул.

  - Бергман гуманист, он людей спасает от болезней… А ты – утопист, прости за откровенность. Фантазёр.  Ввязываешься в конкуренцию с Господом Богом! Опасная затея, отец…

Профессор ухмыльнулся:

- Кто не рискует, тот, сам знаешь, остаётся без шампанского…Ну, дотянет с искусственной селезёнкой наш пациент до 90, потом, как в старой машине, начнёт сыпаться то, это... Никаких денег на запчасти не хватит. Легче сразу новую машину купить. Я вот четыре «Волги» за последние 30 лет сменил, пересаживаясь из одной модели в другую... И что? Разве моя сущность, моя живая душа пострадала от подобной  технической риенкарнации?

 Волохов-старший замолчал и раздражённо ударил ладонью по кнопке вызова лифта. На минуту показалось, что лифт, наконец-то, поехал вниз. Но снова остановился, перехваченный кем-то более проворным, чем старый профессор.  Послышались приглушённые голоса. Потом послышался звук закрывающейся двери, и кабина старого лифта с нарастающим завыванием заскользила к первому этажу.

-  Моя философия проще, - ответил сын. - Жизнь – это добро. Смерть – это зло. Вечная борьба добра со злом. И если «светлые умы» борются за продление жизни, неважно какими методами, - стволовыми ли клетками, запчастями  то они, согласись, отец, делают добро...

Профессор повернулся к сыну и, не обращая внимания на прибывшую к ним кабину лифта, укоризненно покачал головой:

- Какая же каша у вас, молодых конформистов, в головах!.. Жертвы вековых ненаучных заблуждений!

Наверху кто-то хлопал дверью, нетерпеливо топотал ногами, дожидаясь прибытия лифта, гостеприимно раскрывшего двери перед Волоховыми. Но те, увлекшись спором, приглашения того не приняли.

  - Рождение и смерть – неотделимы друг от друга, продолжал свою лекцию профессор. -  Именно круговорот рождения и смерти. Божественная искра, Атман, как называют душу индусы – бессмертна. Тело, оболочка Атмана – да, оно подвержено рождению и смерти. Но Божественную искру, Атман, может только потушить ТОТ, КТО управляет Ноосферой, как называл этот центральный космический информационный центр ещё  Вернадский.  Бессмертие всего человечества явно не в ЕГО планах.  Круговорот жизни и смерти на Земле – вечен. И только так возможно вечное обновление жизни. Вот почему жизнь и смерть всегда идут рядом. Как добро и зло.

Волохов-старший, устав от дискуссии, снял шляпу и стал обмахиваться ею, показывая всем видом, что спор на  тему жизни и смерти закончен. Наверху перестал стучать молоток хмурого лифтёра. Скоро он и сам торжественным шагом прошествовал мимо Волоховых, буркнув на последок:

- Хрущёвки переселяют, когда же за эти сталинские высотки возьмутся?  Не лифт, а ржавый гроб на верёвочках...

- Починили? – вежливо спросил Владимир. – Можно вызывать?

Лифтёр, гремя своим пластмассовым чемоданом, в сердцах бросил:

- А вы, пока  тут базарили, уже давно бы ножками, ножками до своего этажа дотопали бы… Или карету вам, карету?!.

  - Так вызывать?

- Валяйте, господа ждуны!

С этими словами ремонтник исчез, бросив консьержке, что пусть жильцы на новый лифт скидываются. Если, конечно, жить хотят.

Отец с сыном проводили рассерженного представителя «Мосгорлифта» взглядом. Владимир спросил, дождавшись когда закрылась дверь парадного входа за раздражённым ремонтником:   

-  И ради чего или кого ты  хочешь осчастливить человечество бессмертием? Ради славы гениального учёного?

Игорь Васильевич молча вошёл в спустившийся с небес лифт, повернулся к сыну и без тени  обычной для него иронии ответил:

- Ради тебя, сын. Боюсь остаться в полном одиночестве. Ведь работа оперативника – это не на американских горках кататься…Поверь мне:  старость не страшна даже не немощью и болячками… Страшнее одиночества ничего нет на свете. Ты – единственное, что у меня осталось в той жизни. Я не могу рисковать тем, что для меня дороже собственной жизни… Вот, если хочешь, мой главный мотив научного поиска… Ну, как мотивчик преступления?

- Преступления? – переспросил Владимир.

- Можно и так квалифицировать мои изыскания. Ведь  слово «преступление» от слова «переступить». Я намереваюсь переступить дозволенное ИМ.

- И стать героем-одиночкой? – иронично спросил сын.

- Почему одиночкой? Мне Исаак помогает. Хотя и сам не очень понимает мою идею, но помогает, как  непревзойдённый специалист по выращиванию искусственных человеческих органов. Хороший он мужик, но, как и многие, с шорами на глазах.

Владимир пожал плечами.

- Знаешь, папа, я всегда удивлялся твоему прагматичному подходу к выбору друзей из числа своих коллег. 

- А как же! -грустно улыбнулся Игорь Васильевич. – Я – Исааку Ефимовичу, а Исаак Ефимович – мне. Проверенный веками разумный эгоизм в человеческих отношениях. В природе это называется симбиозом.

 

 Академик Исаак Бергман возглавлял НИИ молекулярной биологии, в котором последние двадцать лет трудился Волохов. Исаак Ефимович снискал заслуженный авторитет у учёного мирового сообщества, когда первым среди биологов стал ярым сторонником научного общения и тесных контактов  со специалистами по нейрофизиологии, а также с когнитивными психологами. Возглавляемый им институт первым в мире стал заниматься узлами в биологии, связанной с укладкой ДНК в хромосомах. В какой-то момент ему показалось, что теперь российские учёные биологи поняли многое об укладке ДНК в рамках концепции фрактальной глобулы, но оказалось, что всё гораздо сложнее. И эту сложность, как выражался Исаак, «родил неугомонный Волохов»,  выступив на международной конференции в Торонто с опровержением гипотезы фрактальной глобулы.

         В гостиничном номере, за бутылкой русской водки под чёрную икорку и прихваченные из дома малосольные огурчики Бергман продолжил научный спор со своим ведущим специалистом:

        - Ну, Игорь не надо кавалерийской атаки на то, чем мы жили целое десятилетие… Ты прав в своём свержении старого фундамента, на котором базировалась наша наука.  Да, друг мой, король умер, да здравствует король! На старой базе, которая, согласись, никуда не исчезла и определяется общими закономерностями. Да, ты прав: сегодня возникает надстройка, связанная с новыми экспериментальными данными, которая более привязана к конкретным биологическим системам. А постараться популярно рассказать коллегам из Штатов, Канады и Германии про то, какое отношение имеет укладка ДНК, по Бергману, к случайным блужданиям на плоскости Лобачевского, — я это, дружище, воспринимаю как вызов…

       Волохов перебил академика:

- Новое, Исаак, всегда вызов старому, отжившему… Не так ли? Я пошёл дальше и пусть тебя это не удивляет. Твоя теория стала базовой для создания моей молекулярной машины. Аветисов из Гарварда назвал меня ведущим специалистом по эволюционной биофизике. И я благодарен ему за этот титул. Потому что именно с моей подачи начали задумываться о том, как происходит переход от неживого к живому.

Исаак, наполнив стаканы и бросив  щипчиками в свой кусочек льда, открыл было рот для традиционного тоста «за тех, кто в море, на вахте и на гауптвахте», но передумал, поставил стакан на стол и пробурчал:

- То, что ты делаешь, я бы назвал не высокоорганизованной молекулярной машиной, способной к выполнению самых сложных задач, а кибер-франкинштейном. Знаешь, что сотворил Франкинштейн со своим создателем?

- Знаю. Но волков бояться в лес не ходить! Ты Исаак ни умом ни сердцем не можешь принять мою биофизическую модель новой биологической кибер-эволюции. Но ты и все остальные знают, что я  уже теоретически и практически  доказал: молекулы небиологической природы спонтанно сложиться при определенных внешних условиях так, чтобы стать прообразом простейших молекулярных машин. И эти машины  дальше  могут  самоорганизовываться. Созданное на биопринтере искусственное тело человека ничем не будет отличаться от живого  физического тела… Нет, будет! Своей долговечностью. Такое тело может жить сто, двести, триста лет… Да что там триста – вечно! Что нам стоит дом построить, то бишь отпечатать его на принтере и оживить с помощью моего атманоприёмника…

Бергман криво улыбнулся и осушил стакан до дна.

- Тебе бы романы фантастические писать, Игорь, а не эволюционной биофизикой… Да, желудок, сердце, печёнку с селезёнкой – всё это сегодня можно сделать из  современных наноматериалов. С корпусом для них, телом киборга, проблем нет. В голове не мозги, а самый сверхбыстрый компьютер. И это при нынешнем уровне компьютерных технологий  решаемо. Но это будет  всё-таки киборг, а не человек, ибо у твоей молекулярной машины не будет главного, что есть у человека – души. А значит, не будет и сознания.

Волохов плеснул Бергману в его стакан и поднял свой:

- Будет у моей молекулярной машины душа. Будет и сознание. Значит, будет не машина, но личность! То бишь – человек с душой, чьё  неживое искусственное тело с помощью Атмана станет живым! Как в древнеиндийском эпосе: «Атман войдёт в него и неживое сделает живым!»

- Атман? – переспросил Бергман. – То есть – душа? А где ты возьмёшь душу? Её-то на биопринтере не родишь…

Игорь Васильевич рассмеялся:

- Ты прав, Ефимыч, принтер здесь бессилен… Но ведь душа – это сгусток энергии. Вещь сугубо материальная, хотя и духовная. Она вес имеет. То сеть массу. Природа души, Атмана, – прости, я пользуюсь терминологией мудрых древних манускриптов, - волновая. Я изобрёл волновую ловушку Атманов,  по-русски - блуждающих душ недавно умерших. Эти души ищут для себя новое тело. А тут я со своим искусственным – милости просим! И искусственные органы оживают, когда в неживое тело входит вечно живой, - энергия, как ты знаешь со школьной скамьи, никуда не исчезает бесследно, - Атман. И вот созданный моим гением живой искусственный человек! Скажем, мою  волновую ловушку можно поставить у постели умирающего близкого тебе человека. А потом подсадить пойманную в атманоприёмник душу в искусственное тело, «молекулярную машину», как принято выражаться в нашем институте… Теперь ясно, господин академик?

Бергман молча чокнулся со стаканом Волохова.

- Теперь, друг мой, вообще ничего не понятно.

Они молча выпили и дружно захрустели малосольными огурчиками из баночки, которую Исаак Ефимович прихватил в Торонто из своего хлебосольного  московского дома. Волохов хотел что-то добавить к сказанному, но Бергман замахал руками:

- Ни слова о работе! Конгресс по проблемам кибернетического Франкинштейна  закончен… Лучше послушай последний анекдот от Бергмана. Разряди свои гениальные мозги, дружище…

 

…Волохов, покопавшись с заедавшим дверным замком, широким жестом пригласил сына в квартиру, где вырос Владимир.

 - Милости прошу в отчий дом, сынок!

- Благодарствую, отче! – принял игривую интонацию отца сын. – Тут всё по-старому… Всё узнаваемо.

- Всё да не всё, - уклончиво ответил Игорь Васильевич. – Ты – полицейский. Значит, глаз и нос должны быть особенными. С этим серым человеком у меня могут быть проблемы. Я своим неполицейским носом это чувствую…

- Не бери в голову, как говорит наш полковник, - парировал Владимир.

- Да нет, не могу не брать, - вздохнул Волохов-старший. -  Он уже давно как банный лист прилип к моей заднице.

Старший лейтенант Волохов пожал плечами.

- Всё это, пап, как мне кажется, только твои фантазии, навеянные твоей фобией, страхом перед мифическим Серым посланником...

- Да, мифическим! Можно сказать, легендарным! – перебил профессор сына. – Он действительно будто из легенды об Агасфере пришёл и в наше время. Но это ведь не мои фантазии. Ты ведь его – видел? Ну, отвечай! Видел Серго посланника?

Волохов выдержал паузу, потом, пытаясь не заводить отца, проговорил:

- Ну, видел... Сидел в песочнице какой-то бомж... Да, типичный бомж.  В старой серой шляпе, которую нашёл на помойке. Выжрал свой пузырёк «боярышника» и осовел. Бомж как бомж. Глаза  воспалённые, горящие, как угли в мангале. Не к ночи будет сказано!

Профессор укоризненно покачал головой.

- И ничегошеньки от подающего  надежды аспиранта Волохова не осталось... Стопроцентный полиционер, прости меня, грешного!

Волохов-старший закашлялся, промокнул заслезившиеся глаза носовым платком внушительного размера, шумно высморкался.

- «Не к ночи будет сказано!», - спародировал он сына. – Никакой это не бомж…

Игорь Васильевич перешёл на свистящий шёпот, будто боялся, что его подслушивают:

- Да пойми ты,  голова-два уха, что времени для него вообще не существует. Он – из другого измерения. Из того, куда уйдёт твой, мой Атман, если не найдёт себе достойного пристанища…

Владимир, театрально закрыв уши, картинно, со всего маха бросил своё атлетическое тело в старое кресло, и оно жалко заскрипело под  грузным телом накаченного на тренажёрах оперативника.

- Атман, Атман, Атман!.. – не открывая уши, качал головой Володя. – После  твоей командировки на Гималаи, я только и слышу это проклятое слово!

Сын опустил руки, достал сигареты и нервно сунул пачку в карман – бросал курить.

- Поэтому, отец, я стал реже бывать у тебя... Ты ведь, как это называется, полностью порабощён, притом, заметь, маниакально порабощён свой идеей-фикс! Я хотел с тобой посоветоваться о свадьбе с Марией, но куда там!.. Ты ведь занят своей глобальной проблемой целиком и полностью занят. Твоя голова бессмертием забита! Знаешь, какое мнение сложилось о тебе у Маши? Ты – идеалист. А на дворе время прагматиков! Законченных материалистов.

Губы профессора самопроизвольно вытянулись в скептическую улыбку. Он с жалостливой любовью посмотрел на доморощенного наивного, но такого родного оратора, которого любил всей душой, своим Атманом (слово это профессор всегда писал с большой буквы, не будем нарушать  его традицию и мы).    

- Дурак ты, Вовка, - сказал отец с тёплой родительской интонацией. – Может, ты и законченный дарвинист, но, надеюсь, не веришь, что человек произошёл от обезьяны?

У Владимира проснулось чувство противоречия, свойственное всем беспокойным натурам, всегда  и во всё пытающимся «дойти до самой сути».

- Верю! – с вызовом бросил он. – Верю, назло тебе, отец, верю не в твой  виртуальный, фантастический Атман, в этот дутый  твоим богатым воображением пузырь. Я верю ещё великому  - для меня, по крайней мере -  Дарвину и его теории происхождения человека от обезьяны.

- Хорошо, хорошо, - поспешил успокоить сына профессор. – Я тоже поверю, если ты мне ответишь на простой, я бы сказал, детский вопрос. А откуда взялась первая обезьяна? Ась?

И Волохов, скоморошничая, приложил ладонь к уху, как это делают тугослышащие люди.

- Ладно, - миротворчески протянул Игорь Васильевич, - у нас с тобой разговор не о происхождении человека на Земле, а о бессмертии, продлении  прекрасной жизни человека на прекрасной планете Земля.

- Ты обещал показать мне искусственное тело, которое вы в своём НИИ сварганили из какого-то нанолатекса… Так где этот манекен? Покажи мне своего киборга, если он существует…

 Профессор тихо рассмеялся, глядя на сына, которому была понятна и даже полезна (в практическом смысле) модная  идея создания  киборга, робота с искусственным интеллектом, который может и работать, и убивать на поле брани врагов живого «человека разумного».

- Киборг, сынок, – это сочетание всего искусственного. Искусственный интеллект – это всего процессор с оперативными системами, программами и электронной памятью. Я создам «человека живого» в сверхпрочной оболочке,  который, не потеряв своего внутреннего Я, будет  не молекулярной машиной, а личностью. Личностью, чья продолжительность жизни будет практически безграничной.

Отец молча прошёл в свой кабинет, жестом пригласив туда сына.

Ты сейчас увидишь своё тело, Володя… Точнее – биологический клон своего тела. Пока что без головы.  Твоя голова ещё в работе на биопринтере. Я выбрал  для лица твою лучшую фотографию, самую мою любимую… Прости, что только сейчас говорю тебе об этом. Надеюсь ты не против?

- Без меня меня женили, это называется… Ладно, посмотрим, что выпадет в осадок.

Игорь Васильевич развёл руками:

- Только не суди слишком строго. Само слово «клон» с греческого переводится как «ветвь», «отпрыск».

- Отпрыск! – саркастически фыркнул Владимир. – Ну,ну…

          Клон Владимира можно было бы считать идеальным, если бы не одно но... У манекена не было лица. Было то, что ещё должно стать лицом, а пока что это можно было  назвать заготовкой. Или  маской с грубо намеченными чертами человеческого облика.

- Я хочу создать не искусственный интеллект, не робота, а ЖИВОГО, ты понимаешь, сынок,  абсолютно живого человека, только помещённого не в бренное тело, которое служит от силы 70 – 80 лет...  И новая оболочка Атмана  будет верой и правдой служить человеку 500, 600 и больше лет. Вот моя задача, она же и сверхзадача всего завтрашнего направления нашей  российской науки, Володя.

Последние слова Волохов произнёс несколько торжественно, будто заключал свою сенсационную речь на очередном научном симпозиуме.

- Постой, постой, - покрутил  так и не зажжённую сигарету в пальцах, сломав её Владимир. – Но твой Атман, если есть, не сможет жить в мёртвом теле.

Отец со снисходительной улыбкой мудрого человека, взял сына за руку и подвёл к книжному стеллажу. Он взял нужную книгу и стал монотонно переводить с санскрита:

- Вот что написано в Упанишадах, разделе Вед: «…Как тело растёт за счёт пищи и воды, так индивидуальное «Я», питаясь своими стремлениями и желаниями, чувственными связями, зрительными впечатлениями и заблуждениями, обретает в соответствии со своими действиями желаемые формы». Дошло?

- Не совсем, - честно признался Владимир.

Профессор начал раздражаться.

- Это же элементарно, Ватсон! – бросил он. – Если Атман, утративший свою природную оболочку, тело своё то есть, находится в поиске или пойман в ловушку, то он с удовольствием, как сказано в этой древнейшей научной книге, «обретёт в соответствии со своими действиями желаемые формы».

Профессор, имевший со студенческих лет быстро-быстро  (будто он тёр палочку о палочку, пытаясь добыть желанный огонь для своего очага) потёр руку об руку. Это, знал Володя, верный знак того, что верное решение у отца уже в кармане.

- Карма, которая в обязательном порядке есть у каждого Атмана, имеет волновой характер. А само слово с санскрита переводится как «действие». А вот эта штуковина, которую я назвал атманоприёмником, работает в волновом диапазоне кармы Атмана человека.

- Так, так, так, - начал прозревать Волохов-младший, рассматривая небольшую  металлическую коробочку чёрного цвета. – Значит, этот атманоприёмник и есть твоя ловушка душ умерших людей?

- Именно так! – воскликнул Волохов-старший и потёр руки, довольный, что наконец-то его идея, его мысль, которую он материализовал в этой невзрачной на вид коробочке, дошла  до родного человека. – Именно так, парень! Но с одной существенной поправкой. Она ловит атманы людей, ушедших из земной жизни до срока.

- Как это, до срока?

- Ну, скажем, если человек не выполнил до конца своего предназначения на земле. Погиб в автокатастрофе, умер от рака, от пули на войне, был насильно умерщвлён... Да мало ли?

- А что, у  каждого человека есть своё предназначение?

- А как же! – удивлённо воскликнул отоец. – Свой Атман, своё предназначение. У всего живого, сущего на нашей планете есть только своё, сугубо своё предназначение, данное Атману Высшим Разумом Ноосферы. Во все времена называли это «Божьей искрой».

- Значит свой индивидуальный  атман, если следовать твоей логике, есть и у собаки, кошки,  рыбки  и даже   у нашей берёзы под окном, посаженной ещё мамой?

- У всего сущего. Это так без всякого сомнения. Есть Атман – есть и жизнь. И своё индивидуальное предназначение. Иначе не было бы  никакого смысла в том, чтобы зажигать «Божью искру» на одной из планет Солнечной системы.

- А почему твоя  ловушка, прости отец, атманоприёмник, ловит только души людей, ушедших в мир иной, так сказать, досрочно?

- А потому что  атманы, выполнившие своё предназначение в нашем измерении, навсегда покидают земную биосферу, отбывая в иное измерение информационного пространства Вселенной.

Владимир протянул к коробочке руку, чтобы потрогать это «гениальное изобретение» отца и заодно убедиться, что всё это ему не снится.

- А работает ли она в жизни? – задумчиво спросил он. – Практика – критерий истины. Любой истины, даже такой бредовой, как твоя.

Профессор не обиделся на слово «бредовая» (привык уже), он бережно спрятал во внутренний карман пиджака заветную коробочку.

- Критерий истины, говоришь?.. – парировал Игорь Васильевич. -  Я на трёхмерном принтере неживой клон  лабораторной мыши сотворил. Всё из того же нанолатекса, удивительный, скажу тебе, материал... Потом пришлось одной мышкой пожертвовать, отправить  смертельным укольчиком  к её мышиным прародителям... Приёмник автоматически настроился на волну кармы её  отлетевшего от тельца атмана, моя волновая  ловушка захлопнулась, сработала то есть.  А через час я подсалил мышкин атман в её искусственный, но абсолютно идентичный природной оболочке клон. И, о чудо! Мышка в новой, искусственной  и вечной оболочке живёт и здравствует до сего дня. Тьфу, тьфу, тьфу, что б не сглазить! Лет сто, а то и двести проживёт в новой живой оболочке.

У соседей с верхнего этажа заплакал маленький ребёнок. Кто-то открыл воду, которая зашумела по трубам – принимали душ или мыли грязную посуду после гостей. Внизу, у подъезда в чьей-то иномарке самопроизвольно сработала сигнализация, машина повыла, повыла на разные голоса и вдруг замолчала, оборвав свою тревожную песню на  верхней ноте своего завывании. Горд уже жил своей обычной ночной жизнью.

- М-да... – думая о чём-то своём, протянул Владимир. И тут же встрепенулся, очнулся от противоречивых мыслей, когда мозг твердит упрямо: «Не верю! Не верю! Этого не может быть. Никогда-никогда быть не может того, что не укладывается в привычное ложе представлений о жизни и смерти на Земле». Но сердце, которое всегда тянется не к рассудочности, а к чувству, стучало своё: «Наверное, верю… Да нет, точно верю! То ложе, в которое ты укладывал  привычную «азбучную истину», оказалось прокрустовым». От нестыковок, противоречивых «да» и «нет» голова Владимира пошла кругом.

- А почему у твоей «абсолютно точной копии» человеческого тела такая страшная рожа? – неожиданно спросил Волохов-младший отца. – Это что, маска бессмертия?

Волохов взглянул на болванку, которая завершала клон тела Владимира. Отец обозначил места для глаз, носа и рта. Чёрным маркером сделал нужные разметочные штрихи. И они пугающе напоминали какую-то  ужасную маску.

- Это просто заготовка лица, - ответил отец. – Я ведь не художник. Так, мазанул для образа пока что неживого клона.

Владимир снял с дивана покрывало и набросил его на «заготовку головы».

- Скульпторы никогда не показывают не готовую работу. Плохая примета.

- Прости, не знал, -  сказал отец. – Но я не скульптор, я – творец. Создатель. И в их дурные приметы не верю.

 

Через месяц голова с лицом Владимира, старшего оперуполномоченного  городского отделения полиции  была готова и водружена Волоховым на клон сына. Как истинный художник он отошёл на  несколько шагов от своего творения и, поцокав языком, остался вполне довольный своим произведением.

И в этот момент зазвонил его смартфон. На дисплее возникла любимая отцом фотография сына.

- Пап! – услышал он возбуждённый голос Владимира. – Я подъезжал к твоему дому и снова увидел того человека…

- Какого человека? – не понял профессор.

- Ну, того, Серого! Это он! Точно он… Я узнал его. А он – меня…

Волохов, взявшись за сердце,  тяжело опустился на стул.

   - Ты где, Вовка?!.

- Я у него на хвосте! Он позорног бежал от меня, вскочив в своего американца – «Порше»… Ничего, от меня не уйдёт!

- Не надо, сынок! Это очень, очень опасно…

В телефоне послышался треск.

- Не слышу, па! Я его достану… Не будь я…

На этих словах связь оборвалась.

 

Владимир мёртвой хваткой  профессионального гонщика вцепился в руль своей машины. Уже  четверть часа он висел на хвосте  тёмно-серого «Порше Кайена». Машина старшего оперуполномоченного Волохова то чуть не тыкалась носом в бампер  скоростного «американца», то отставал от «Порше» так, что Волохов растерянно крутил головой, отыскивая «объект преследования».

На Большой Лубянке «американец», будто играя в салочки с более слабым соперником, подпустил машину Волохова к себе так близко, что Владимир  через заднее стекло «Порше» увидел презрительный прищур чёрных глаз водителя, одетого в серый  летний костюм, рубашку стального цвета и серый галстук с сочную чёрную полоску. На лице человека в сером старший лейтенант даже подметил снисходительную улыбку человека, уверенного на все сто в своей победе. Но на Ильинке, нагло проехав на красный свет светофора, «американец» смог оторваться так далеко, что Волохов  в очередной раз догнал его только на Остоженке.

В Столешниковом переулке обе машины попали в пробку, которая еле тянулась со скоростью неторопливого странника. У Владимира даже мелькнула мысль съехать на тротуар и добежать до рычащего «Порше», который на минуту застыл у пешеходного перехода. И только он прижался к бровке, как человек в сером, будто прочитав его мысли, резво выскочил на пешеходный тротуар, прямо перед носом машины ДПС, в которой дремали два равнодушных к нарушителю гаишника. Присев после прыжка на упругие амортизаторы, и, по хамски развернувшись, распугивая прохожих, тёмно-серый «американец» сломя голову  понесся по встречке в сторону Кузнецкого моста, откуда и началась эта головокружительная погоня.

- Врёшь, не уйдёшь, - как заклинание, цедил сквозь зубы Владимир киношную  фразу, запавшую в память ещё в детстве. – Я тебе не мышка, а ты, чёрт рычащий, не кошка...Ты у меня, Серый засланец, доиграешься!..

Несколько раз он пытался зафиксировать профессиональным взглядом номер шикарной скоростной машины, но странное дело – даже с близкого расстояния номер не читался. Он не был заляпан грязью, не было на нём ни бумажки, ни листика, которые бы прикрывали часть цифр на регистрационном номере дорогого автомобиля... Номер был в полном порядке. Но цифры, буквы и даже регион, где был зарегистрирован «Порше», как ни напрягал Волохов своё стопроцентное зрение, странным образом не фокусировались  в глазах полицейского.

 

 

…В  знаменитой  столичной больнице, которую все  коренные москвичи называли коротким словом «склиф», Игорь Васильевич, накинув белый халат на плечи, бегом, не дождавшись лифта, бросился вверх по лестнице. Длинные полы халата развевались за спиной профессора, как крылья белого ангела. В реанимацию путь преградил охранник самого сурового вида.

- Куда, отец, разогнался? – развернул его охранник, взяв Волохова за локоть. – Туда нельзя!

- Сын у меня, понимаете? Сын там, в коме!..

- У кого сын, у кого отец, мать, - пожал плечами . – Сколько их лежит тут, знаешь? Ежели к каждому допускать, то девки замучаются тележки со жмуриками вперёд ногами выкатывать...

- Сын, понимаешь,  ты, цербер... Единственный...

Волохов, взявшись за сердце, стал медленно оседать на пол, застланный сероватым линолеумом.

- Ты, отец, не шути...  - заволновался охранник, подхватывая Волохова под мышки и усаживая его на коридорный диванчик. – Аня! Тут старичку плоховато стало, дуй сюда, Анка!

Неспешно приплыла толстая медсестра, долго и раздражённо вылезавшая из-за стола, стоявшего перед ординаторской.

Волохов предупредительно поднял руку, останавливая сестру милосердия.

- Не беспокойтесь, девушка, - бросая таблетку нитроглицерина под язык, сказал профессор, приходя в себя. – Всё нормально... Со мной всё нормально. А вот как с сыном? Больной Волохов, его после автокатастрофы недавно сюда доставили...

- Волохов? – переспросил проходивший мимо молодой врач в модных дорогих очках. – Это тот, кого эмчеэсники из сплюснутой машины  около часа доставали…

- Очевидно, - свистящим шёпотом сказал профессор. – Мне позвонили, страшная авария на Варварке... Сын он мне, сотрудник полиции Владимир Игоревич Волохов...

Врач  закивал головой, подтверждая, что понимает, о ком идёт речь.

- Да-да, понимаю, понимаю... Сочувствую. И сын ваш, и этот, с кем он столкнулся лоб в лоб, оба в коме. Пройдёмте в ординаторскую, пожалуйста. Только успокойтесь, ради Бога!  Успокойтесь. Положение очень серьёзное... Вам правду можно говорить?

Волохов, постаревший за последний час ещё лет на десять-пятнадцать, еле заметно кивнул:

- Говорите, доктор... 

 

  В ординаторской было пусто. Молодой врач показал глазами на стул.

- Присаживайтесь, отец.

Волохов нащупал в кармане пачку денег, которую он вместе с атманоприёмником вытащил из домашнего сейфа. Пальцы его не слушались  и почти не гнулись. Дрожащей рукой вытащил всё, что лежало в кармане брюк.

- Вот, возьмите, пожалуйста... Лекарства нынче дороги...И всё дорожают, дорожают... Но жизнь дороже любых пилюль и инъекций.

- Золотые слова, э-э..., простите, не знаю, как вас там...

-  Игорь Васильевич, - прошептал профессор. – Я его отец… Игорь Васильевич Волохов.

- Всё будет хорошо, - повеселев, сказал врач, но, вспомнив, о ком идёт речь, добавил уже не так оптимистично: - Надеюсь… А надежда, как известно, умирает последней.

- А можно мне к нему, а? – перебил реаниматора профессор.

- Вообще-то это категорически запрещено, - начал было врач унылым голосом, но, к удивлению Волохова, всё-таки согласился пустить отца к умирающему сыну.

Волохов забросил в рот ещё таблетку нитроглицерина. Кровь ударила ему в лицо.

- А может, не надо, папаша, вам в реанимацию? – осторожно вставил доктор, глядя, как кожа на щеках, лбу принимает нездоровый кирпичный оттенок.

- Надо, - приходя в себя, кивнул профессор, доставая свою заветную чёрную коробочку. – Это  уже моя последняя надежда... И она не даст ему умереть.

…Володя лежал на спине, густо увешанный датчиками. Тонкие провода шли к приборам, которыми был заставлен небольшой металлический стол на колёсиках. У стола, сидя спиной к вошедшим, читала книгу молоденькая медицинская сестричка.

- Лариса! – вскричал Альберт Иванович, забывая про режим тишины в небольшой реанимационной палате. – Опять? Ты за пульсом, давлением следи, а не за сюжетными изворотами!

- Ой! – вскрикнула девушка и от неожиданности уронила бестселлер на пол.

- А как второй?

Сестричка нырнула за ширму, где, как понял Волохов, лежал водитель «Порше Кайена», судя по красным номерам, принадлежавшего какому-то посольству в Москве.

- Тоже еле тикает, - вздохнула девушка. – Удивительно, что после такой аварии они вообще ещё дышат... Я по ящику видела, что от их машин две лепёшки на асфальте остались. Пьяные, небось, были... Хотя алкоголем ни от одного, ни от другого не пахнет.

Альберт Иванович, порывавшийся знаками призвать словоохотливую медицинскую сестру к «режиму тишины», но та из-за ширмы не видела его «сурдоперевода».

- А вы, доктор, с кем там?

- Э-э, - замычал молодой врач, думая, как бы реалистичнее соврать любопытной Варваре. – Это наш коллега.

- Я посижу тут, - кивнул на освободившийся стул отец Владимира, спасая реноме Альберта Ивановича. – Я, господа, занимаюсь генной инженерией, профессор  Волохов.  Действительно, почти ваш коллега…

- Хотите побыть один на один с сыном? – спросил участливо врач.

- Вы читаете мои мысли,  - выдохнул профессор.

- Понимаю, понимаю, - кивнул доктор. – Лариса! Оставим профессора наедине с сыном. Пусть попрощается…

Игорь Васильевич просидел у постели умиравшего сына около часа. Чуда не произошло. Ровно в 19 часов 41 минуту (по Москве) приборы зафиксировали физическую смерть биологической оболочки Владимира Волохова. Но прежде чем нажать на красную кнопку экстренного вызова медперсонала, профессор зафиксировал в атманоприёмнике, автоматически настроившегося на волну кармы Володиной души, его истинное, высшее  внутреннее «Я». И душа его послушно вошла в атманоприёмник о чём засвидетельствовал тихий звуковой сигнал датчика входа.

 

…В пять утра, лучшее для переселения душ в новые для себя тела, Игорь Васильевич приступил к завершающему этапу своего  эксперимента.  Искусственная оболочка-клон «Владимир №2»  была подключена к аппарату жизнедеятельности ГЖЭ – генератору жизненной энергии. К гнезду, расположенному на месте левого  неразвитого мужского соска клона из синтетического материала, профессор дрожащими от волнения руками подсоединил  атманоприёмник, в котором была зафиксирована Божия искра – Атман Владимира, пойманный в хитроумную ловушку при отделении души от умирающего тела сына профессора.

- Господи! Благослови!.. – перекрестился Игорь Васильевич и включил ГЖЭ.

На выходе атманоприёмника загорелся красный светодиод. Это означало, что пойманный в ловушку Атман, перешёл в предложенное ему профессором тело.

С замиранием сердца Игорь Васильевич следил за процессом реинкарнации, не зная, чего ожидать в следующую секунду самого главного в его жизни научного эксперимента.

…Синтетический клон вздрогнул, будто просыпался от глубокого сна. Суставы его ног и рук едва заметно распрямились, вытянулись – так обычно человек потягивается после долгого сна, - но глаза были закрыты. Профессор прибавил мощности генератору жизненной энергии. Стрелка прибора взлетела и упёрлась в красную линию, предупреждающую о предельной нагрузке ГЖЭ.

Глаза «Владимира №2» по-прежнему были закрыты. Лишь ресницы чуть подрагивали и из левого глаза, торя себе дорожку, покатилась слеза необычного тёмно-фиолетового, почти чёрного цвета. А потом изнутри оживающего тела послышался уже  эмоционально нейтральный, почти механический голос. Кто-то сказал на мёртвой латыни:

  • Adnotatum Moskau Suisse Judacum illum immortalem, que se Christi crucifixioni interfuisse affirmavit.

Эта фраза была повторена трижды, чтобы профессор смог её  перевести и понять сказанное: «В Москве появился известный бессмертный еврей, которого Христос, идя на распятие, обрёк на искупление».

- Это ты, Агасфер?!. – воскликнул Игорь Васильевич. – Да, это ты, старый еврей, наказанный  Христом бессмертием за равнодушие к чужой боли!

Профессор застонал и схватился за сердце. Оседая на пол, он понял: «ловушка для божьей коровки» поймала душу  Агасфера, того самого «человека в сером», который врезался на своём «Порше» в машину Владимира.

-  Акело промахнулся, - прохрипел Волохов, глядя, как меняется «пасынок» - синтетический клон сына, в которое должен был вселиться Атман Владимира.

Тело клона к этому времени уже приобрело здоровый цвет молодого человека, каким и был Владимир, и только на лице  всё отчётливее проступала уже однажды виденная им маска… Маска бессмертия – серое лицо с чёрными прорезями для глаз, носа и рта. Ещё через минуту открылись глаза, и в их глубине профессор заметил  красные точки, будто там кто-то раздувал  ранее угасшие  угольки.

 -  O, Fater!.. донёсся до Волохова чужой  голос с ироническими интонациями.

А потом  вдруг заговорил с заметным акцентом по-русски:

- Как вы говорите, дас ист фантастишь! Поздравляю,  гер профессор!.. Фас  Он пожалел, не наказав, как меня, бесммертием… Поздравляю, папа…

- Ты – не мой сын! –  обречённо воскликнул отец. – Это ты, Серый посланец, убийца моего сына!..

Ожившая молекулярная машина, которую Бергман назвал кибер-франкинштейном, в ответ изобразила на своём лице-маске что-то наподобие улыбки. Гримаса перекосила серую маску.

  - Как же так? Ведь я был на пороге истины,  -  выдохнул профессор, чувствуя, что вздоха больше не будет.

 Он  упал навзничь, больно ударился затылком об пол. Борясь с  удушьем, Волохов с трудом разлепил свинцовые веки и увидел   горящие неземным огнём  глаза «серого человека».

 Это было последнее, что он  запомнил в своей  уже прошлой жизни.

 

 

 

 

 

Нравится
22:05
26
© Александр Балашов
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение