Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Яблочный синдром

Яблочный синдром

Не спится. В соседней комнате бормочет умирающая свекровь. В её бессвязи с настоящим – хаосный, но её порядок слов, смыслов. Что-то она выкрикивает, что-то угрожающим протяжным воем разливает по ночной, хрущёвской планировки, квартире.

В Алма-Ату она переехала с родителями из подмосковья, из Серпухова, в сорок девятом. Красивая двадцати трёх летняя девушка. Жизнь её, уже отяжелённая войной, здесь как будто начиналась заново. Рассказывала несколько лет назад, как её впечатлили по приезду в Алма-Ату огромные, размером с головёшку, яблоки…

Они росли повсюду, свешивая по осени свои отяжелевшие ветки на тротуары.

- Это не то, что нынешний город… Птьфу… - кряхтела и возмущалась она уже в двухтысячных…

Теперь она выискивает что-то там, в своём прошлом. Беспрестанно говорит о каких-то запрятанных деньгах. А меня терзает – почему она ни слова не проронила о сыне. Кто его отец – мы не знаем.

Предметы ночной комнаты будто дрожат, оживая, шевелясь и вытягиваясь. Но тут же ловлю себя на мысли, что это всего лишь тени от фар проезжающей за окнами машины. Два кресла слева от кровати – словно  замерли, прислушиваются, но в любую секунду они сами, или кто-то из них готов соскочить и склониться над тобой, проверяя – спишь-не спишь.

Встаю. Плетусь, шаркая тапочками, на кухню. Пока запиваю валерьянку водой, приходит муж.

- Чего не спишь?

- Да уснёшь тут… - он тоже наливает стакан воды, - Давление надо бы померить. Где у нас тонометр?

- Там, у мамы… Но лучше не ходи, она, вроде успокоилась. Вот, выпей, - протягиваю валерьянку.

Сидим молча. Перед каждым стакан с водой. В вазе яблоки.

- Интересно, а о чём я буду говорить, когда меня вот так…? – я выбрала немного примятое на боку малиновое яблоко, - На сердце похоже, правда?

- Мг… особенно вот этой вмятиной, - попытался съюморить муж, помолчал и добавил, - Я тоже об этом думаю… Я, наверно, о своих похождениях буду…У меня, когда первая была – знаешь, как по-чёрному гулял…

«Господи, зачем он мне – об этом? Тем более сейчас…».

- О грехах, значит?

- А о чём ещё?

- Не знаю… Здорово было бы не звать смерть, а как-то так, сразу…

Вовка взял из вазы лимонно-жёлтое яблоко. Просунул большие пальцы за плодоножку, поддавил и разломил на две ровненькие половинки, одну протянул мне.

- Красиво…напополам…

- Сердце щемит…В такие минуты в Бога поверишь…

- А что мешало раньше? Может, корвалола?

- Времени-то сколько? Ого – полтретьего… Осталось спать четыре часа.

Из комнаты раздались более громкие выкрики. Мы соскочили и побежали в спальню.

- Когда я умру, со мной ещё четыре умрут…- стонала старуха.

Тусклый красный свет от солево/й лампы вытянул наши тени. Если бы это я лежала на кровати и вдруг увидела отражения на стене – со мной, точно, приключился бы инфаркт.

Но глаза свекрови в сузившихся щелках были прикрыты. Губы приняли форму двух узеньких берегов вокруг приоткрытой пропасти рта. Дыхание будто взорвалось, но мигом становилось тише, ровнее.

Ночь тянулась медленно, густым фиолетом вытягивая усталость, успокаивая и уравновешивая. В детстве, когда в доме отключался свет, мы сидели при свече, и папа рассказывает мне о звуках, о нотах, о волнах и небе. А потом усаживал за пианино:

- Кисти твоих рук должны быть похожи на спадающие капли. А подними их, и в руках как будто держишь… - и он вкладывает два круглых почти бордовых, карамзинных, похожих на цвет папиной морилки, плода.

Я смотрю на них и думаю: «Откуда папа их взял? У нас в огороде такие не растут».

Папа рассказывает, я а уже давно где-то внутри этого жёлто-красного мира, и пальцами пытаюсь продавить блестящую кожицу, почти ощущая аромат, щекотящий в носу. Сглатывая слюну, не могу оторвать взгляда от этого искушения. И вот по руке потекла липкая пена. Я не удерживаюсь и впиваюсь зубами в один, потом в другой. Брызнувший сок стекает по подбородку. Во рту оскоминно-карамелевый с кислинкой вкус. И в этот момент вижу глаза папы и понимаю - я что-то разрушила, не слыша слов отца. Но он смеётся:

- Вот она, тайна познания! Весь мир сейчас в твоих руках.

И мне стыдно. «У меня в руках был весь мир, а я…».

- Ешь-ешь…- и он гладит меня по голове.

И после, и сейчас под звуками, плывущими под пальцами,  ощущаю запах, аромат, вкус музы/ки, раскрывающий смысл этих совершенств, похожих на два сердца, бьющихся в такт секундам: - Раз и - два и, раз и - два и…

Альмандиновые тени плясали на стенах... И папа наигрывает на пианино сонет, удлиняя и до того долгие длительности половинных, целых нот, увлекая, топя, отрешая…

Сквозь сон с папиной музыкой прорываются вздохи, фразы и стоны уходящей жизни.

Утром ритм событий более лёгкий. И динамические всплески его, врезаясь в ухо криками, уже не кажутся такими угрожающими, как ночью.

Сварила кашку, как она любит – жидкую. Тру яблоко. На тёрке. Не хочу шуметь блендером – пусть свекровь ещё немного поспит.

Пока рука с плодом елозит по железке туда-сюда, смотрю за окно. Утренний жёлто-лимонный сок солнца облагораживает зимние дороги, которые натружено выносят на своих плечах тысячи машин – ревущих, подмигивающих и переговаривающихся между собой сигналами «ми-ля-ми-ля…».  Кто-то спешит на работу, в школу, кто-то ещё только родился, кто-то итожит…

- Мц, блин… - шаркнула размягшей подушечкой пальца по тёрке, затолкала пораненный палец в рот.

«Ну, вот…Ещё этого не хватало».

Свободной рукой выложила яблоки из дуршлага на стол.

Вот разные они – яблоки детства и зрелости. И даже не территория их разделяет, ни сорт, а возраст – нас, людей.

В полисаднике моего детства росла одна единственная яблоня – ранетка. Мелкие, кислые плоды только после ударившего мороза обретали сладко/винку. Сморщенные, они висели зонтиками на верхних ветках, контрастно выделяясь на фоне подснеженной округи. Только с лестницей их и можно достать. Но успеть надо, пока пёстрокрылый хохлатый свиристель не склевал. Если стая налетит, в минуту одни голыши веток останутся. Но глупые птицы дерево натрясут и мелочь яблочная до следующего снега - под стволом, будто капельки крови. А мы – ребятня – их дюзгаем и лопаем, вымазывая руки и губы подмороженной мякотью. На кончике языка сочные плоды лопаются и оставляют косточки, но и их глотаем – тьфу на такую мелочь, - лузка, се/мышки.

Ныне же, с переездом в Алма-Ату, яблоки стали чем-то вроде ежедневного ритуала. Но уже не срываем их. Выбираем. В плодо-овощных лавках. Недалеко от дома их несколько. А яблочки-то везде разные. Возьмёшь винное, желтовато-красное в руки и – к носу пупочкой: пахнет-не пахнет. А продавец нахваливает товар. Ему-то продать бы лишь. Но запах обнаруживается не у всех. У самых, порой, невзрачных на вид. Его и червяк попробовал, и бока примяты. Вот уж философия природы – аромат даёт плод с червоточинкой.

Дома выложишь яблоки на стол, подоконник, в аквариумную пустую вазу, и – благодать. Спас наш яблошный, с формой сердешной. Крутишь книжку в руках или пальцем по компьютеру водишь, а держишь в другой руке плод искушающий и вдыхаешь его аромат, прежде чем надкусить, грех вековечный на себя принимая. И – наградой – сок по губам.  Стекает, язык обволакивает, дёсны до скрипучей оскомы стягивает.

И диву даёшься – малое такое, а силу вон какую даёт, нешто на латыни так и зовётся - malum. Мал – да дорог.

До/рог южному городу этот плод. Недаром, символом его до сей поры считают, хотя не тот уже апорт, да и деревьев, свесивших свои тяжёлые ветки на тротуары, вряд ли найдёшь. И город, и люди уже другими стали.

Иду за лекарствами в аптеку. Обезболивающий препарат продают только в специальной. Придётся ехать на автобусе. У проезжей части дорог толпятся продавцы на час – услуг, квартир. Раскручивают на пальцах ключи, покрикивают на шарахающихся прохожих. Это место на улице – их территория. Обхожу. Дальше поворот туда, где после ремонта дорог провалился асфальт. Дыру заделывать не станут – зима. Так и обходят. И я. Около остановки на паребрике присел мужик – может, просто устал идти. Сидит на корточках, словно птичка на жёрдочке. Руки длиннющие вытянул. Набрал полный рот слюней и харкнул, высоко подняв подбородок. Недовольный точкой прилёта харчка – повторил.

Наверное, остановки придуманы не только для того, чтобы ожидать свой автобус… Время здесь как будто остановилось кнопкой «stop», как в детской игре «замри». Только лёгкие порывы ветра пронизывают, ёжат. Зябко, сиро. Люди тоже серо, коричнево и тёмно-сине смотрят в одну сторону, подобно сурикатам, вытянув шеи и замерев. Лишь звук проезжающих мимо машин - фоном. Звук ещё есть вон у того парня в наушниках – он под свой нашептывающий ему через проводки ритм жвачку жуёт и плечами приседает – мозг у него, похоже, на дискотеке оттанцовывает. Одинокая девушка на краю остановки шевелит губами. За ухом её торчит гарнитура от телефона. Она кому-то там, внутри её мира, улыбается, опустив взгляд под ноги, производя впечатление то ли стыдливой барышни, то ли неадекватного homo, разговаривающего с самим собой, изредка поправляющего рукой маленькую антенку.  

Две девчушки-школьницы перехихикнулись, демонстрируя друг другу что-то на мониторах девчачьих телефонов, к которым прикреплёны брелки-мишки и фенички.

А вот серьёзный школьник. Кругленькие очки на переносице. Может быть, он даже знает, кто такая Роулинг.

- Мне «Комсомольскую правду»… - послышалось у меня за спиной.

Мужчина протянул в окошко газетного ларька копеечки. «Надо же, кому-то ещё нужна в этой жизни правда, да ещё и комсомольская…».

К остановке подъехал автобус. Издали, загодя, в нём открылись двери, и высунулся почти наполовину автобусный крикун. Это такая новая городская профессия. Она появилась в начале двухтысячных, когда город заполонили частные автобусы.

- Кок базар, Саяхат…Кок базар, Саяхат…, – кричит крикун, спрыгивая с подножки притормаживающего автобуса.

Из авто вывались несколько человек – высокая ступенька вынуждает стаскивать себя пожилым и спрыгивать молодым. Автобус уже пустил выхлопной дым и начал рычать. Но крикун его перекрикивает визгливым голосом, профессия его такая:

- Кок…кок…Саяхат…

К остановке ковыляет, только что выйдя из подземного перехода, переваливающейся торопливой походкой маленькая полная женщина, увешанная, словно ёлка новогодней гирляндой, тяжёлыми сумками – и в руках, и через плечо. «Наверное, с поезда», - подумала я.

- Тахта… тахта… - кричит женщина.

Но крикун кричит громче и безостановочно. Для него нет остановок – он всегда в процессе. Автобус уже завёлся и рванул с места. Не успела женщина добежать-доковылять, и мужчины на помощь – никто. Даже те, что к ней совсем близко были, и по комплекции - не слабаки.

Слабаки. Это слово уже отжило свою жизнь. Оно было в обиходе в мою школьную пору – в семидесятых. Тогда на «слабо/» целые битвы устраивались.

- А слабо/ прямо перед проезжающей машиной пробежать?...

- А слабо/ прицепиться на санках сзади к автобусу?

- А слабо/ зайцем проехать до конечной?…

Теперь другие времена. Парнишка цыганистого вида вбегает в первый попавшийся автобус, но крикун хвать его, и вышвырнуть может, а может и помиловать. Ведь он – покрикивающий божок: «казнить нельзя помиловать» или «уйти нельзя остаться».

В центре экспозиции замер дед. Он давно уже здесь стоит памятником, опершись на костыль, и смотрит выцветшим взглядом куда-то вдаль. Ни одна морщинка на лице не дрогнет. А его автобуса всё нет и нет… Его время остановилось. Ну, хоть так – среди людей, а то дома-то, поди, только старенький телевизор с тобой и поговорит. А туточки – люди, жизнь… Хотя и их время здесь имеет особенность - останавливаться.

Вот и я остановилась, и остановила на несколько минут своё время, чтобы рассмотреть этот клочок моей жизни.

«Для чего я здесь? Что я буду говорить или кричать на пороге своей жизни? Кому буду кричать?».

Ночь снова была бессонной.  

Но фары машин не светили.

- Спишь? – Вовка придвинулся ближе и подставил плечо.

- … Как раньше… - проговорила я и чмокнула мужа в шею.

- … А может и вправду, как врач предложила – в хоспис?

- Вов, ну говорили же об этом… Ей-то каково будет это осознать? Представь, что это не с ней, а, тьфу-тьфу, с тобой… Справимся,  - выговаривая шёпотом эту тираду, подняла голову, пытаясь в темноте рассмотреть лицо мужа.

А сама думала – вот если со мной так, то лучше бы в хоспис. Сгнивший бок у яблока не восстановишь.

- Хорошо, хорошо… - Вовка погладил меня по голове, и прижал к себе.

И через минуту прошептал:

- А ты думаешь, она всё осознаёт? Вчера я к ней подошёл, а она безумно так на меня посмотрела и спрашивает: «Ты кто?». А я ей: «Мам, я это, сын твой – Вова…». А она: «Нет у меня сына… Дочка была…В могиле лежит… И я там…»….

Он помолчал.

- Вот странная жизнь… Зачем она?

- Может, для того, чтобы что-то понять?...

- Зачем?...

Наступила гнетущая тишина. Сон куда-то подевался полностью. Каждый думал о чём-то своём. Из соседней комнаты не было ни звука.  

- Чего тихо так?! …А вдруг она уже… того…

- Чего «того»?

- Ну… померла…

Мы вслушивались в тишину комнаты, и, кажется, слышно было стук наших сердец.

- …лучше бы уж говорила… - признался Вовка.

Из комнаты снова раздались звуки – обрывки фраз, слов…

- Фуф… - мы одновременно выдавили спрессованный воздух.

Обнялись крепко и так лежали до рассвета под бормотание за стеной. 

Нравится
14:35
17
© Вета Ножкина
Загрузка...
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение