"Литературный салон" использует файлы cookies, а также собирает данные об IP-адресе, чтобы облегчить Вам пользование нашим порталом.
Продолжая использовать данный ресурс, Вы автоматически соглашаетесь с использованием данных технологий.
Правила сайта.
Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Мистические тайны Гурджиева-2

Мистические тайны Гурджиева-2

Посвящается 100-летию Великой Октябрьской социалистической революции

Часть вторая: Гурджиев и Сталин

 

Экстрасенсы и ясновидящие в коридорах высших эшелонов власти всегда вызывали неизменный интерес. Провидцев, служивших власть имущим, во все времена было множество. И даже самые могущественные и влиятельные правители всегда прислушивались к ним. Таких примеров хоть отбавляй. Это Яков Брюс во времена русского императора Петра Первого, это Григорий Ефимович Распутин, во времена последнего русского императора Николая Второго, а до него Филипп Низье – Атель Вашо, это Вольф Мессинг и Георгий Гурджиев во времена И.В.Сталина, это Джуна во времена Л.И.Брежнева, это Анатолий Кашпировский в перестроечное время. Как правило такие люди появляются в неспокойные времена или на стыках эпох. Власть и мистика настолько срослись, что стали почти синонимами.

 

В журнале «Ступени оракула» №-6 за 2015 год на страницах 6 – 8 в рубрике «Путешествие дилетанта», была написана статья под названием «Магия и политика», в которой был подзаголовок «ДВАЖДЫ УМЕРШИЙ», в котором описывалось тесное взаимоотношение между Сталиным и Гурджиевым. Привожу его полностью: «Известно, что И. В. Сталин не доверял никому. Однако он всегда прислушивался к мнению астрологов. Началось это ещё в детстве, когда в семинарии с будущим вождём за одной партой сидел ставший впоследствии известным оккультист Гурджиев, с раннего возраста увлекавшийся магией и даже проходивший обучение у тибетских лам. Он же и предложил в 1917 году Сосо Джугашвили сменить гороскоп, мотивируя это тем, что с такой натальной картой вождём стать невозможно. И Сталин сменил год своего рождения. По этому поводу есть очень интересное мнение московского экстрасенса Анфисы Жанимовой: «Если человек взял на себя чужой гороскоп и чужую судьбу, то и умирать он должен был два раза. Что и произошло на самом деле: сначала Сталин-Джугашвили умер как человек, а во второй раз — как великий советский деятель. Тогда его вынесли из Мавзолея, где он лежал рядом с Лениным, и похоронили во второй раз».

 

Хочу заметить, что ученики и сторонники учения Г.И.Гурджиева резко отрицают сам факт знакомства Гурджиева и Сталина, более того они утверждают и полностью убеждены в том, что Гурджиев и Сталин никогда не были знакомы и никогда ни разу в реальной жизни не пересекались. У них есть на это полное основание, поскольку ни в одной из книг Геогрия Гурджиева нету даже малейшего намёка на то, что они могли быть знакомы и когда либо пересекаться в жизни. Однако в апреле месяце 2017 года, я побывал в Закавказье, в частности в Грузии, где посетил в городе Гори (Родина Сталина) музей Сталина. Во время экскурсии по музею я задал прямой вопрос экскурсоводу: «Есть ли у Вас сведения о знакомстве и дружбе между Георгием Гурджиевым и Иосифом Сталиным»? На что получил прямой ответ от работника музея: «Согласно последним имеющимся у нас данным, Гурджиев и Сталин были знакомы, однако официальных документов, которые подтверждали бы их знакомство нет».

 

Мне кажется достаточно странным тот факт, что оба учились в духовной православной тифлисской семинарии и ни разу ни при каких обстоятельствах они не пересекались там. Это маловероятно, однако утверждать ничего наверняка не берусь. Пусть читатель делает выводы самостоятельно от прочтения дневниковых записей самого Гурджиева. Итак, слово дневнику Георгия Ивановича Гурджиева.

 

«Вступительные экзамены в семинарию я сдал без труда и по всем предметам получил «отлично». Простите меня за нескромность: в успехе на этих экзаменах я не сомневался. Я был хорошо подготовлен, знал по каждому предмету гораздо больше того, что требовалось по программе. Кроме того, я на два или три года был старше тех, кто поступал вместе со мной, то есть определённый жизненный опыт, чувство самостоятельности, уверенности в себе давали мне на экзаменах преимущества перед соперниками. А конкуренция была немалая: три человека на одно место.

Итак, свершилось!

31 августа 1897 года всех семинаристов собрали в актовом зале на торжественный молебен по случаю начала нового учебного года. Перед службой я испытывал непонятное, какое-то тягостное волнение. Оно угнетало меня, потому что я не мог понять причину этого состояния. Ведь всё хорошо! Я принят в семинарию, мои материальные проблемы решены. У меня уже появились новые приятели, тоже первокурсники; четверых два дня назад я пригласил к себе в гости, мы провели замечательный вечер за чаем с восточными сладостями. Абрам Елов поразил всех своей эрудицией и коллекцией старинных книг. Господи! Что же тебе ещё надо, парень? Молодость, начало учёбы в таком знаменитом учебном заведении, самостоятельная жизнь в прекрасном южном городе на берегах бурной Куры, опоясанном зелеными горами, новые друзья... Ты полон сил и планов. Ты богат... Так откуда же это гнетущее состояние духа на торжественном молебне? 

Шла служба, звучал могучий бас настоятеля семинарской церкви отца Никанора, прерываемый псалмами, которые пел хор; вокруг я видел молодые сосредоточенные лица, и многие из них светились счастьем, восторгом, ощущением сопричастности к праведному делу, которому мы собирались посвятить свои жизни. Я встретил одобряющий, довольный взгляд ректора семинарии, который стоял в группе преподавателей,— он кивнул мне и улыбнулся...

А я... Тёмное, томящее волнение, охватившее меня перед молебном, теперь, во время службы, усилилось, возросло, заполнило всё моё естество до краёв; вдруг заломило виски, меня обуяли страх, ужас, смятение, которые — сейчас я это знаю совершенно точно — испытывает человек в моменты смертельной опасности. И, наконец, я почувствовал, или — как точнее сказать? — определил источник моего состояния: кто-то упорно смотрел на меня, правые щека и ухо испытывали жар. Так бывает, когда лица касается тепло от печки. Но это было особое тепло — оно угнетало, отупляло, подавляло волю. Я резко повернулся — и сразу узнал его...

Перед небольшим возвышением у глухой стены актового зала, на котором стояли священник, преподаватели семинарии и ректор, почётные гости (среди них было несколько военных высокого ранга, судя по погонам и орденам на мундирах), мы выстроились рядами, и «он» стоял сзади, через ряд, немного справа и пристально, не мигая, смотрел на меня. Зоркие, на расстоянии казавшиеся чёрными глаза гипнотизировали — несколько мгновений я не мог, не смел отвести взгляда...

Да, да! Это был он! Тот, кого я увидел взрослым на белом мерцающем квадрате в пещере Тибета. Сейчас на молодом красивом лице, жестком и холодном, те въевшиеся мне в память черты были лишь намечены, но намечены явно: продолговатый абрис, рябинки на щеках, нижнюю часть которых и подбородок скрывала короткая густая чёрная бородка, аккуратно, с явным старанием подстриженная; большой прямой нос, чуть нависавший над ртом; жёстко сжатые губы, короткие усы, тоже аккуратно подстриженные; чёрные брови в напряжённом капризном изломе. А под ними эти глаза... Они не хотели меня отпускать.

Наконец еле заметная улыбка скользнула по лицу незнакомца, и он отвернулся. Мне сразу стало легче: мгновенно прекратилась ломота в висках, нечто чёрное, тяжёлое, давящее растаяло во мне. Я вздохнул полной грудью, и тот праздничный мир, который существовал вокруг меня, восстановился: лица семинаристов, вдохновенные и возбуждённые, густой, торжественный бас отца Никанора, псалмы, которые самозабвенно пел хор мальчиков; в высоких стрельчатых окнах — лучи солнца...

Да, вокруг меня был тот же радостный Божественный мир, ниспосланный людям для счастья. Но для меня это был уже другой мир. Заботы, усиленные занятия, дни и часто ночи над книгами, житейские хлопоты — словом, всё, что до отказа заполняло мою жизнь последний год, отодвинуло в сторону то, что являлось моим предназначением в этой жизни. За моей спиной стоял тот могущественный медиум, которому предстоит спасти человечество, построив всемирное справедливое общество с равными возможностями для всех жителей Земли. Так сказал Великий Посвящённый из Шамбалы. Но чтобы это свершилось, я должен найти трон Чингисхана и вручить его магическую силу новому Мессии...

Не помню, как закончился торжественный молебен,— я обнаружил себя в парке, который окружал старинное здание семинарии, выстроенное из красного кирпича и отдалённо напоминающее своими контурами средневековый замок.

Последний день лета... Он был жаркий, солнечный,  ветреный. Я медленно брёл по аллее под могучими каштанами, кроны которых срослись над моей головой. Зной, истома, шум ветра в развесистых кронах. Только в те редкие моменты, когда ветер утихал, на землю обрушивалась полная, абсолютная тишина, ни единого птичьего голоса.

В конце аллеи оказалась ветхая беседка, заросшая виноградом, и чёрные ягоды на плотных гроздьях покрывала сизоватая тонкая плёнка. В беседке стояли две деревянных скамейки, коричневая краска на них облупилась, некоторые доски прогнили.

 

Я сел на скамейку, осторожно облокотился на её ветхую спинку, вытянул ноги. Тотчас прилетела большая ярко-рыжая стрекоза и села на носок моего ботинка, потрепетала прозрачными крылышками и замерла, словно превратившись в изваяние. Только её выпуклые разноцветные глаза медленно вращались. Какое изящество! Какое абсолютное совершенство!

Так прошло довольно много времени. Я любовался стрекозой и думал... Что делать? Как поступить? Подойти к нему? Представиться? Заговорить? О чем?..

Тут необходимо сделать небольшое отступление. Прошло несколько месяцев с той ночи, когда в моих руках появилась древняя карта Тибета. Все эти месяцы я думал о предстоящем мне, о своём предназначении. И хотя повседневные дела, заботы, прежде всего подготовка к вступительным экзаменам в семинарию как бы отодвинули на второй план всё то, что было связано со старинной картой, не проходило дня, чтобы я не думал об этом. Однажды вечером я решил посвятить в свою тайну Абрама Елова. Ведь он мой верный, преданный друг. И старше меня. Мы ужинали, Абрам, рассеянно пережёвывая пищу, был погружен в чтение какого-то ветхого фолианта в кожаном потёртом переплёте (обычное его занятие), я уже готов был произнести первую фразу: «Абрам, хочу с тобой посоветоваться...» — и в этот момент во мне, в моём сознании, в голове или в сердце — не знаю, как сказать точно,— прозвучало, и я узнал этот голос- «Молчи! Это только твоё. Только ты сам должен действовать и принимать решения». Я замер, мгновенно покрывшись холодным потом. Слуховая галлюцинация? «Да, только ты сам!» — неумолимо прозвучало во мне вновь, и я понял, что это не галлюцинация. Елов ничего не заметил — он полностью был погружён в своё чтение.

«Так могу ли я сказать незнакомцу о том, что мне предстоит сделать для него?» — подумал я, замерев и ожидая. Но голос внутри меня молчал...

Я не заметил, как стрекоза улетела. Поднялся сильный ветер, устроил в кронах деревьев зелёную бурю. Я сорвал несколько ягод винограда и бросил их в рот. Они оказались кислыми, даже горьковатыми — виноградные лозы, обвившие беседку, одичали. Заломило в висках — беспокойство, страх, неопределённость вернулись ко мне вновь. Похоже, я погружался — или меня погружали — в то состояние духа, которое охватило меня во время торжественного молебна в актовом зале семинарии. На моё плечо легла рука и мгновенно прожгла жаром тонкую ткань рубашки. Я. резко обернулся. За моей спиной стоял он. Нас разделяла низкая ограда беседки. Улыбка раздвинула его жёсткие губы. Улыбался только рот, тёмные глаза были напряжены, в их взгляде присутствовало нечто засасывающее, поглощающее. И я не выдержал этого взгляда, отвернулся.

— Здравствуй, Георгий! — В его дыхании ощущался запах хорошего, дорогого табака; зубы были мелкими и щербатыми.— А я тебя заждался.— В голосе слышалось удовлетворение и чувствовалась власть.

«Надо мной? Ну, нет уж!» — подумал я и сказал холодно:

— Здравствуйте.

— Давай сразу на «ты».— Он дружески улыбнулся.— Ведь нам вместе многое предстоит. Верно?

Я промолчал.

— Так что? Мы на «ты»? — В его голосе был напор.

— Как вам будет угодно.

— Да брось ты! — Он убрал руку с моего плеча (потом, дома, на том месте, где она лежала, я обнаружил красное пятно, как от несильного ожога. За ночь оно исчезло).— Ты не возражаешь, если я присяду рядом?

— Прошу! — Я обретал некое спокойствие, свободу; ломота в висках исчезла. Но это слово — «Прошу» — сказал уже не я. Вернее, сказал я, но вместе с кем-то ещё, находящимся внутри моего сознания. Наши голоса слились в один.

 

Он прошёл в беседку, сел рядом со мной и тоже вытянул ноги, скопировав мою позу. В этом я усмотрел насмешку и разозлился. Странно... Внезапная злость окончательно вернула мне спокойствие и уверенность.

Молчание затянулось. Ветер, похоже, стих.

— Здесь благодать,— заговорил он. Теперь для меня это был обычный человек.— Как в раю. В эту беседку я прихожу иногда, в минуты вдохновения. Здесь хорошо слагаются поэтические строчки.

 

— Ты пишешь стихи? — спросил я, сделав ударение на «ты».

Он быстро, искоса взглянул на меня. В его взгляде промелькнуло нечто, похожее на тревогу. Теперь я понимаю: тот, кому я обязан был вручить трон Чингисхана, вернее силу его, почувствовал, что теряет надо мной власть.

Однако он сказал совершенно спокойно (этот молодой человек, мой ровесник, явно умел владеть собой):

— Да, иногда, по вдохновению, я пишу стихи. Вот и сейчас, сию минуту, сочинил. Хочешь послушать?

— Хочу.

— Короткое стихотворение... Мысль! Поэтическое воплощение одной мысли. «Стрекоза» — так называется стихотворение.

«Значит, он давно наблюдал за мной! — подумал я.— Может быть, шёл по пятам».

Он начал читать, с придыханием, со страстью и напором произнося гортанные звуки (мы говорили по-грузински). Во мне и сейчас звучит ритм этих стихов. Вот их приблизительный перевод на русский язык:

 

Стрекоза! Ты нежишься в лучах солнца

И блистаешь своими крыльями.

Но зачем ты живёшь, стрекоза?

Какая от тебя польза человеку?

Нет никакой пользы!
Значит, стрекоза, ты должна быть уничтожена

Как бесполезное, бессмысленное существо!

Всё, что не приносит блага и пользы человеку,

Должно быть уничтожено!

— Нравится? — спросил он, мне показалось, ревниво.

— Нет! — резко ответил я.

Он нахмурился. И, опять преодолев себя, сказал спокойно, с нотками сарказма в голосе:

— Как говорят русские, о вкусах не спорят.— Он желчно улыбнулся.— А по-моему, спорят. Ты как считаешь?

Я согласился с НИМ:

— Да, о вкусах спорят.

Довольная улыбка проскользнула по его лицу. И опять возникло молчание. Его нарушил я:

— Ты сказал: «Я тебя заждался». Как это понимать?

 

Возникла пауза, и, взглянув на своего собеседника, я увидел, как напряглись все черты его лица, он явно непроизвольно, не контролируя себя, подался вперёд. Так со стороны выглядит человек, который прислушивается к далёкому голосу и не может до конца понять, что говорят ему. Я догадался!.. А вернее, почувствовал, осознал: он прислушивался к голосу, звучавшему внутри его сознания. Наконец, откинувшись на спинку скамейки и глубоко вздохнув с явным облегчением, он сказал:

 

— Георгий! Давай не будем играть в прятки. Мы на этой Земле связаны с тобой неразрывной единой обшей целью, и Высшие Силы призвали нас достигнуть её.— Он замолчал, лицо его опять напряглось.— И результат наших общих усилий касается судьбы всего человечества.— Пауза. По замёршим вершинам каштанов пробежал порыв сильного ветра.— Ведь так?

— Может быть,— сказал я.

— Однажды... Точнее, недавно, несколько месяцев назад, мне приснился вещий сон... Мне был показан ты...

— Кем? — нетерпеливо перебил я.

— Стариком... Посвящённым...

— Он был в белых одеждах?

— Да, он был в белых одеждах...

— Он сидел у костра?

— Да, он сидел у костра.— Что-то механическое появилось в голосе моего собеседника. Он как бы окаменел, глаза его застыли, остекленели.

— И тот костер горел в пещере?

— Именно так... В огромной пещере...

— И как же я был показан тебе?

— Как показан?.. Не знаю... Не помню... Нет! Погоди!.. Сейчас.— Он застывшим, остекленевшим взглядом смотрел в густые ветки каштанов на той стороне аллеи. Он явно что-то там увидел.— Да! — Он буквально захлебнулся вздохом облегчения, и напряжение отпустило его, он стал прежним.— Ты сидел у костра рядом со стариком. Мне было приказано вглядеться в тебя и запомнить твоё лицо. Я повиновался приказу. Я запомнил тебя на всю жизнь и сегодня во время молебна сразу узнал тебя! Там, в пещере, явленной в вещем сне, мне было названо твоё имя — Георгий Гурджиев. И сказано: «От него ты получишь космическую силу, которая поможет тебе осуществить свою миссию на Земле».

 

— Ты знаешь, в чём заключается твоя миссия? — спросил я.

— Да, знаю! — последовал твёрдый ответ.— Но скажи мне, в чём будет заключена космическая сила, которую ты призван вручить мне?

— Она заключена...— Наверно, полсекунды оставалось до окончания начатой фразы: «...в троне Чингисхана». Но в моём сознании прозвучал властный приказ: «Замолчи!» И дальше моим голосом мы продолжали говорить вместе с тем, кто опять руководил моей волей: — Ещё рано отвечать на этот твой вопрос.— Я замолк и встретил удивлённо-настороженный взгляд своего нового знакомого.— Сначала это «нечто», в чём заключена сила, нужная тебе, надо найти, отыскать...— проговорил я.

— И то место,— быстро, перебил он меня,— где находится это «нечто», обозначено на карте, которая была у тебя в руках в той пещере, у костра?

Я промолчал.

— Мы вместе отправляемся на поиски! — воскликнул он.— Мы обязательно...

— Нет! В тот путь тебе не дано идти со мной...

 

Похоже, он знал это, потому что легко согласился:

— Хорошо. Но я буду помогать тебе готовиться к этому дальнему пути!

— Может быть,— прошептал я.

Наверно, мы сказали друг другу всё, что должны были сказать, и наступило мгновенное облегчение: казалось, беспричинно возникло ощущение радости, праздника. Только во всём теле ощущалась слабость.

 

Мы смотрели друг на друга почти дружески.

— Ты тоже поступил на первый курс? — спросил я.— Но тебя не было на экзаменах.

— Нет! — засмеялся он.— Я уже на третьем курсе. В девяносто четвертом окончил духовное училище в Гори. Я родом оттуда. И сразу уехал в Тифлис держать вступительные экзамены в семинарию. Родители спят и видят меня священником. Особенно мать.

— Как же тебя зовут? — спросил я. Он засмеялся, протягивая мне руку:  

— Будем знакомы! — Рукопожатие было сильным, энергичным, цепким.— Иосиф Джугашвили.

Вечером он пригласил меня к себе: «Поужинаем, поговорим». Тот, кому, получив трон Чингисхана, предстояло спасти человечество, снимал небольшую комнату в ветхом доме, в каком-то безымянном переулке старого города. К нему надо было добираться по узким закоулкам, переходам, каменным лестницам, через захламлённые дворы, где между отполированными временем и людьми камнями росла высохшая жёлтая трава, сушилось бельё на длинных верёвках, бегали дети, занятые своими шумными играми, женщины громко, обсуждали последние новости; стояли терпкие запахи жареной баранины, острых специй, фруктов.

 

Иосиф шёл впереди, изредка оборачиваясь, говорил:

— Уже скоро.

 

Или:

— Мы с тобой в самом центре народной жизни так называемого мелкобуржуазного класса грузинского общества.

И вдруг спрашивал:

— Ты тоже отказался жить в их казарме?

— В какой казарме? — не сразу понял я.

— Пцхе! — невольно поморщился он и сплюнул сквозь щербатые зубы.— Ну, при семинарии, «общий дом». Тоже кирпичный, двухэтажный. Там комнаты-кельи. Семинаристы живут по два-три человека в каждой. Только у выпускников отдельные комнаты. А вообще все семинаристы по уставу нашей богадельни должны жить при ней «от» и «до». Это наш ректор-либерал разрешает снимать квартиру тому, у кого есть возможность.— Он опять сплюнул и сказал с непонятной внезапной злостью: — Терпеть не могу либералов!

Наконец мы пришли. Комната, которую снимал Джугашвили, находилась в старом, типично тифлисском, густо населённом доме. 

— Прямо коммуна,— желчно бросил мой новый... как сказать — знакомый, хозяин? Не знаю...

Жильё его с отдельным входом состояло из небольшой прихожей, достопримечательностями которой был медный, давно не чищенный умывальник с эмалированным тазом под ним (в нём застыла мутная мыльная вода) да керосинка с закопчённым оконцем, и довольно просторной, аскетично обставленной комнаты: стол у голого окна (оно выходило на заросший кустами пустырь и на развалины не то церкви, не то каменного дома), кушетка, накрытая плотным шерстяным одеялом, два разномастных стула и обшарпанный шкаф для одежды. Кажется, всё. Помню, я был поражён полным отсутствием книг в этом жилище. Голые стены, никаких картин. Только на подоконнике в рамке под стеклом стояла фотография женщины средних лет, суровой, замкнутой на вид, в чёрном платке, повязанном низко на глаза.

 

— Мама,— сказал Иосиф, и в голосе его появилась мягкость.

Вопрос об отце уже готов был сорваться с моих губ, но «Тот, который...» (пожалуй, ещё не раз в своих записках я буду называть его именно так: «Тот, который...») опередил меня:

— Мой отец сапожник. Ладно бы слыл за хорошего мастера,— в голосе его звучало презрение.— Ан нет. Пьёт без меры. Вполне оправдывает русскую поговорку «пьёт, как сапожник». Нет! — перешёл опять на грузинский Иосиф.— Чтобы его карточка стояла рядом с маминой? Никогда! — Похоже, в нём начала подниматься волна чёрных, злых чувств, и мгновенным усилием воли он подавил её.— Всё! Садись к столу. Будем ужинать и беседовать.

Ужин был, подобно квартире, аскетический. Впрочем, как сказать... Большой кувшин прохладного вина («Хванчкара,— сказал он,— моё любимое»), молодой овечий сыр, тёплая лепёшка (за ней Иосиф сходил куда-то вниз, я слышал, как он разговаривает с кем-то, судя по голосу, со стариком; вернувшись, он сказал: «Тут внизу пекарь живёт, маленькая пекарня у него.— Он зло прищурился: — Частник, мелкая буржуазия...»), грецкие орехи, продолговатая жёлтая дыня, треснувшая от спелости и истекавшая ароматным соком.

Мы выпили по стакану вина, оно было действительно великолепным.

— Кушай, дорогой.— Он начал трапезу с дольки дыни, и с усов закапал сок.— И давай с самого начала определимся в главном... Тебе предстоит отправиться в дальний путь, чтобы найти «нечто» — для меня. Так?

—Так...

— И вот основной вопрос: что тебе для этого нужно?

— Убеждённость, что в этом — цель и смысл моей жизни! — страстно воскликнул я.

— И ты убеждён?

 

— Да, я убеждён!

Мы выпили ещё по стакану вина. Овечий сыр таял во рту. Сосед Иосифа, пекарь, представитель мелкой буржуазии, был наверняка мастером своего дела — его лепешка была превосходной. 

— Одной убеждённости,— несколько снисходительно и с нотками назидания в голосе сказал хозяин квартиры,— явно мало. Что для твоего похода...— Он задумался.— Я предполагаю, в Тибет... Что нужно ещё?

«Он знает всё! — пронеслось в моём сознании.— И о том, что сила, нужная ему, заключена в троне Чингисхана,— тоже».

 

И опять я чуть было не проговорился. По лицу «Того, который...» проскользнула мимолётная улыбка, полная иронии.

— Ещё нужны люди, верные попутчики.— Я почему-то заторопился.— Человек пять-шесть, которые готовы будут разделить со мной все тяготы пути...

— Они будут знать твою цель? — перебил Иосиф.

— Нет... Не знаю... Пожалуй, так: до конца они не могут быть посвящены...

— И правильно! — засмеялся будущий спаситель человечества.— Зачем посвящать? Хорошо заплатим — и сделают всё, как надо. А там видно будет...— Он тяжело задумался — лицо напряглось, черты окаменели. Но вот послышался вздох облегчения — явно было принято какое-то решение.— Тебе понадобятся лошади, ишаки для перевозки всего необходимого: оружия, одежды, прочего снаряжения. Нужны будут деньги на всякие непредвиденные расходы. Восточные люди любят подарки. Он разразился внезапным громким смехом.— Другими словами, для осуществления твоего похода... успешного похода... нужны большие... очень большие средства! Ты со мной согласен?

— Да, согласен,— ответил я и подумал: «Всех моих сбережений не хватит».

 

Иосиф Джугашвили стоял у окна, спиной ко мне, что-то рассматривая на пустыре. Потом сказал еле слышно:

— Не хватит...

«Он читает мои мысли? Нет... Показалось...»

 

Иосиф резко повернулся ко мне — его глаза были неподвижны, зрачки расширились.

— Мы, Георгий, достанем деньги для твоего похода! Мы достанем денег столько, сколько будет нужно.

Я не мог отвести взгляда от его завораживающих глаз. Моя воля отсутствовала, была парализована — я был в то мгновение в его власти. Он проводил меня. Мы спустились из старого города в центр Тифлиса, прошли по набережной Куры, заполненной гуляющей шумной толпой, был воскресный душный вечер. Разговор теперь был ни о чём. Я чувствовал непонятную слабость, рассеянность, порой не сразу мог понять, о чём он меня спрашивает. Подобное состояние я испытывал впервые в жизни.

Прощаясь со мной, Иосиф сказал:

— В ближайшие дни я тебя познакомлю с несколькими моими товарищами. Ты не думай, что в нашей благословенной семинарии тишь и благодать. Мы тут не сидим сложа руки.— И, нагнувшись к моему уху, он прошептал: — С русским самодержавием, с их засилием у нас на Кавказе надо бороться! Ты со мной согласен?

Я был ошеломлен услышанным, однако тоже прошептал, почти покорно:

— Согласен. А дальше...

 

Мне чрезвычайно трудно рассказать о трёх годах своей жизни в Тифлисе. Я как бы раздвоился. Первые два года я прилежно учился в семинарии, постоянно шёл в числе первых, чем несказанно радовал своих родителей и преподавателей семинарии во главе с ректором, который, по словам Иосифа Джугашвили, был либералом. Однако сам я все больше понимал, чувствовал, осознавал: быть священником — не моё призвание, не мой путь. Уже на первом курсе я понял это и не покинул духовное православное училище только из-за родителей: я боялся их огорчить, сознавая тем не менее, что только оттягиваю неизбежное. И я с головой окунулся в то, чем со страстью и кипучей энергией занимался Иосиф,— в политическую борьбу, и непонятным образом как бы со стороны наблюдал за теми изменениями, которые происходили во мне, в моем мировоззрении.

Нельзя сказать, чтобы я был совсем чужд интереса к политической жизни Российской империи, подданным которой числился. Я читал русские газеты и журналы, местные и приходящие из Москвы и Петербурга; иногда я принимал участие — впрочем, больше как слушатель — в политических спорах; я достаточно, порой болезненно ощущал социальную несправедливость, воочию видел русификацию Кавказа и Закавказья, остро реагировал на несправедливые или, что было чаще всего, глупые действия русской администрации в так называемом национальном вопросе. Однако всё это было для меня в ранней юности и в  первые годы самостоятельной жизни лишь как некий фон, на котором происходило моё духовное развитие, где главными были вопросы мироздания, Бога, проблемы добра и зла во вселенском масштабе, мучительные вопросы предназначения человека на земле, загадка смерти, мир ирреального, эзотерического, оккультного.

И вот с первого же знакомства с «Тем, который...» всё изменилось: политические, революционные страсти полностью захватили меня. Я окунулся в совершенно другую, яростную, опасную жизнь. Всё началось с подпольного заседания группы «Месаме-даси», первой грузинской социал-демократической организации, созданной, оказывается, ещё в 1892 году. Эта группа, на тайные собрания которой я попал,— Иосиф Джугашвили являлся её руководителем,— была «марксистским меньшинством», зародышем будущей революционной партии большевистского толка в Закавказье.

— Все остальные в «Месаме-даси»,— сказал мне Иосиф, когда мы глубокой ночью, соблюдая все предосторожности, возвращались с этого собрания, буквально ошеломившего меня,— трусливая шваль. Они, видите ли, стоят на позициях «легального марксизма»: никакого насилия, никаких крайних проявлений классовых столкновений. Их узколобый идеал — буржуазный национализм, парламентские методы борьбы в рамках закона. Ничего! — Он невольно повысил голос и тут же опять перешёл на злой шепот: — Мы ещё над ними посмеёмся. И вся эта интеллигентная публика горько заплачет. Очень даже горько!..

 

Само это сборище происходило, как ни странно, в аристократическом районе Тифлиса, в роскошном доме, и его молодой хозяин (родители были в отъезде, путешествовали по Европе), картинно красивый, с бледным надменным лицом, обрамлённым чёрной бородкой, в черкеске, мягких сапогах, с тонкой талией, которого все звали Додиком, угощал присутствующих изысканным ужином — многие блюда мне были неизвестны,— и обслуживал всю шумную компанию молчаливый, бесстрастный лакей, тоже молодой и чем-то неуловимо похожий на гостеприимного Додика. Всего собралось человек пятнадцать, и Иосиф, представив меня как своего друга и единомышленника, «за которого я ручаюсь головой», познакомил меня со своими ближайшими соратниками; память сохранила лишь две фамилии — Цулунидзе и Кецховели. Как звали остальных, ещё троих или четверых,— забыл. Одно помню: все молодые, темпераментные, бородатые, нетерпеливые. Всех их объединяла ненависть, какая-то чёрная злоба к «врагам» и к тем, кто был не согласен с ними. На собраниях назывались фамилии, партии или организации, промышленные предприятия, банки. Затем всё подверглось анализу и критике с позиций «классовой борьбы», «эксплуатации трудового народа», «национального гнёта», «солидарности пролетариата всех стран» и так далее. Часто звучало: уничтожить, разоблачить, пригвоздить к позорному столбу, не останавливаться перед жертвами на пути к намеченной цели... Глаза сверкали, лица горели, эмоции перехлёстывали через край, и, думаю, громогласные речи слышали и в соседних домах, хотя и было уже за полночь.

Лишь хозяин дома Додик не принимал участия в дискуссиях. Он, удобно развалившись в мягком кресле, потягивал из бокала густое тёмное вино, внимательно слушал ораторов, рассеянно улыбался. Он явно получал удовольствие, очевидно воспринимая всё происходящее как забавный спектакль в своём домашнем театре. Дорого обойдётся семейству Чаридзе, владельцу огромного дела «Грузинский чай», «забава» младшего отпрыска Додика. 1920 год не за Кавказскими горами...

Споры спорами, но и о застолье подпольщики не забывали. И долгим грузинским тостам не было конца. Однажды кто-то после того, как был произнесён витиеватый игривый тост «за милых женщин», сказал:

— А не поехать ли нам, товарищи и господа, в заведение мадам Розалии? 

— На подобные мероприятия,— сказал весьма хмурый, заросший рыжеватой бородой революционер,— у меня в партийной кассе денег нет.

После небольшой, несколько конфузливой дискуссии предложение посетить заведение мадам Розалии, «где красотки почище парижских», было отвергнуто — правда, без особого энтузиазма.

«Тот, который...» шепнул мне на ухо:

— Наш кассир — тоже из семинарии. Мой сокурсник. Тут из нашей богадельни — шестеро. Орлы! Придёт время, ты их увидишь в деле.

Действительно, «орлов» я увидел в деле — правда, через два года. Но и до тех уличных столкновений с полицией, в которых ближайшие соратники Иосифа Джугашвили (сам он в непосредственном революционном действе не участвовал) были прямыми зачинщиками беспорядков,— я близко узнал их в «практической» революционной работе. Они руководили подпольными марксистскими кружками, распространяли листовки, проводили маёвки в окрестностях Тифлиса (с соблюдением строжайших правил конспирации), читали запрещённую политическую литературу. Тогда и я впервые проштудировал какую-то работу Ленина, названия не помню, тоненькая брошюрка, подписано — Тулин. Статья поразила меня своей кровожадностью, но и — не скрою — увлекла, и всё это, похожее на опасные жестокие игры взрослых людей, захватывало.

Первым перемены, произошедшие со мной, заметил Абрам Елов. Однажды за ужином — это было в феврале или марте 1898 года — он у меня спросил:

— Скажи, Гога, что с тобой происходит? Я поперхнулся глотком чая:

 

— Ты о чём?

— Ты за собой ничего не замечаешь?

— Абрам! Не говори загадками! — взбеленился я.

— Ты стал злым, нетерпимым, раздражительным. Всегда куда-то спешишь. Забросил наши любимые книги. Когда мы с тобой говорили последний раз о древней армянской философии?

Я молчал... Этой тирадой друга я был застигнут врасплох.

— Читаешь какую-то ерунду. Уж прости... Ты оставил на столе тощую книжонку. Я заглянул. Социалистический бред, галиматья, призыв к насилию и крови. Ты что, веришь в это...

Я не дал ему говорить дальше. Во мне что-то взорвалось, жаркая волна накрыла меня с головой, я кричал, не помня себя:

— Ты что, не видишь, как живёт простой народ под гнётом эксплуататоров и богатеев? Не видишь социальной несправедливости, царящей вокруг нас? А национальный гнёт русского самодержавия? Разве мы с тобой не испытываем его на себе? Только непримиримая классовая борьба, только революция...

Я кричал ещё что-то в этом роде. Красный туман, сухой и жаркий, застилал мне глаза. Наконец сквозь него ко мне проник печальный, сочувствующий взгляд Абрама, и я услышал его тихий, спокойный голос:

— Ты заболел, Гога. Опасно заболел. Я не знаю, как называется твоя хворь, но микробы её смертоносны. Насилием вы хотите изменить мир к лучшему? Ведь мы с тобой прочитали столько мудрых, великих книг. И когда в них исследуется минувшее, есть в этих трудах единый вывод. Может быть, сейчас ты сам сделаешь его?

 

Я молчал...

— Этот вывод прост, как дважды два: насилие в истории ведёт только к умножению насилия, пролитая кровь — к ещё большему кровопролитию.

Я хотел что-то сказать, возразить, но Абрам Елов остановил меня резким жестом руки (он, всегда такой мягкий, покладистый...):

— Молчи! Я не хочу тебя слушать, Гога! Тебе надо серьёзно подумать обо всём, что с тобой происходит,—пока не поздно. И кто те люди, под влияние которых ты попал? Разберись...

Я хотел опять возразить, но снова был остановлен тем же жестом:

— Всё, всё! Сейчас ты ничего не скажешь путного. Остынь. Спокойно обо всем подумай.

И Абрам, не закончив ужина, поднялся, вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь. К сожалению, эта тема больше не возникала в наших разговорах — на неё попросту не оставалось времени: в ту пору Елов уже собирался в Москву продолжать образование. И скоро уехал. Наши отношения прервались на несколько лет и возобновились только в разгар Первой мировой войны — мы встретились в Санкт-П

Нравится
20:56
© Фролов Сергей Викторович
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение