"Литературный салон" использует файлы cookies, а также собирает данные об IP-адресе, чтобы облегчить Вам пользование нашим порталом.
Продолжая использовать данный ресурс, Вы автоматически соглашаетесь с использованием данных технологий.
Правила сайта.
Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

Семнадцатый

Стихи и песни о Революции и Гражданской войне
Анатолий Долгинов (Семеныч)

Mon amour, mon ami...

Век двадцатый по Киеву тяжко ступал,
Девятнадцатый год на пороге.
Приближался Петлюра, а гетман сбежал,
Не дождавшись от немцев подмоги.
А за окнами гром иль раскаты войны,
По Крещатику лошади скачут.
На Майдане пожарища всплохи видны –
Снова склады горят – не иначе.

Колокольчик в прихожей, чуть лязгнув, затих.
Может кто-то ошибся подъездом?
Нет прислуги давно… И что толку от них –
Разбрелись опасаясь арестов.
На пороге стоял мальчик или солдат:
Гимназистский портфель за плечами,
Неуклюже торчал трехлинейки приклад,
Золотился пушок над губами…

Он сказал: «Ради Бога, позвольте войти…
Патрули обложили как зверя!
Мне б с рассветом пораньше садами уйти…»
Отворила парадную дверь я.
На паркет дождик струйками в лужу стекал
С пол сырой его насквозь шинели…
Тлел в камине огонь, дымом веял слегка,
И делился теплом еле-еле.

И безумие вдруг набежало волной,
Захлестнувшей войну и тревоги…
Этот юный солдатик, как ангел живой!
Он несмело стоит на пороге.
Отворила пред ним я свой внутренний мир,
Обнажая и мысли, и душу.
Я шептала ему: «Mon amour, mon ami...
Я с тобой до конца… я не струшу!»

Он как школьник рыдал у меня на груди,
Опьянен ароматом Шанели…
Взгляд о счастье молил, что нас ждет впереди –
Под полою прожженной шинели.
Он пригладил рукой свой мальчишеский чуб,
Распахнул неумело объятья…
Он смущаясь краснел, был неловок и груб,
Заблудившись в бретельках на платье.

Свечи воском отплакали, тьме уступив.
А под утро снег выпал пушистый.
И витал в тишине лишь романса мотив
Об акации гроздьях душистых.
Только ночь ноября на минуты скупа –
Они таяли, близясь к рассвету…
Век двадцатый по Киеву тяжко ступал,
Девятнадцатый год рядом где-то

Ах, мадам!

Ах, мадам, Вам перечить не смею,
Но мной движет не карточный долг, -
Государь-император расстрелян!
И народ его предал, и Бог…
И все мы, что ему присягали,
Ни помочь не смогли, ни спасти…
Потускнев, позолота медалей,
От последнего слова «Прости!»

Ах, мадам, что теперь остается,
Смерть от пули, штыка иль ножа?
Наше время, увы, не вернется, -
Повторяю, к груди Вас прижав.
Расстаемся… И нету ни шанса,
Повторяю, увидеться вновь…
Ах, мадам, время ль для реверансов,
Когда льется нешуточно кровь!

Меня ждут офицерские роты,
Вас, мадам ждет Берлин иль Париж …
Все, пора… Он вздохнул отчего-то
И добавил: «Будь счастлив, малыш!»

Ах, оставьте, мадам!

- Ах, оставьте, мадам, пожелтевшее фото.
Эти четверть часа пролетели как миг.
Отпустить Ваших рук мне ничуть не охота,
И я тщетно губами к ладоням приник.
- Все наладится, Серж! Мы вернемся, Сережа!
Ведь безумие это же не навсегда…
- Ах, оставьте, мадам! Не вернется, похоже,
Дней былых аромат, свет затмила беда!

- Неужели пора? Рев гудка парохода,
Волны, пенясь о борт, вьются в шлейф за кормой.
На причале еще столь осталось народа…
- Поспешите, мадам! – Я останусь с тобой!
Улыбнулся в усы: Нет, мадам, невозможно…
Еще четверть часа, и все кончится здесь…
- Береги себя, Серж! Будь, прошу, осторожным!
- Но на чашах весов либо жизнь, либо честь!

Вы хотели свободы, теперь Вы довольны?!
Но, поверьте, не ждут Вас Стамбул и Париж…
И уже никогда не вернуться Вам в Смольный,
В Ваш родной Петроград… - Что ты, Серж, говоришь!
Ради нашей любви береги себя, милый!
Я писать тебе буду… Да, хранит тебя Бог!
- Ваше фото, мадам, укрепит мои силы
На ту четверть часа, что отпущен нам срок

Баллада о юнкерах

Господа юнкера, вы лишь раз присягали,
Верность этой присяге сберегли до конца!
Девять граммов свинца вашу жизнь оборвали,
Девять граммов свинца… Девять граммов свинца!
А на фото осталась ватага мальчишек:
Ранцы брошены в кучу, блеск в глазах от костра.
Хлопья снега легли сверх рассыпанных книжек
Как акации гроздья… Господа юнкера!

В глубине ваших глаз затаилась тревога,
Беззаботную детскую жизнь оборвав….
Вам досталось пройти испытаний столь много,
В одночасье все беды взрослой жизни познав.
И застыл в темноте оглоушенный город,
Лишь неистовый ветер стонал до утра…
Хлопья снега швыряя с размаху за ворот
И свинца девять грамм… Господа юнкера!

Не успели познать холод бритв ваши щеки,
Жар любви поцелуев был узнать каждый рад…
И под хлопьями снега поседели виски раньше срока,
Словно гроздья акации брошены в ряд.
Господа юнкера, пламенеют погоны,
Как кровавый закат отразил белый снег.
И романс об акации кажется стоном –
Девять граммов свинца вам хватило на всех…

Словно гроздья акации снежные хлопья
Опустились на плац, где держали вы строй,
Где лежите сейчас… И цветы в изголовье…
И пронзительный взгляд – каждый словно живой!

Белый исход

В горле ком, но я спою! Уж не взыщите,
Перед вами душу вытряхну свою!
Пахнет порохом и водкой старый китель,
Что меня не раз оберегал в бою.
Скрыта пылью позолота на погонах,
Но приказа я не выполнил их снять.
Понимаете, ребята, нет резона
За Россию здесь в Шанхае умирать.

И без этого уже почти лет десять
Встречи с пулей безнадежно я искал.
А теперь, похоже, в этом редколесье
Обретет покой российский генерал.
Я спою, лишь поднесите русской водки…
Нет, китайскую отраву я не пью!
Оттого напрасно здешние красотки
Мечут взгляды робко в сторону мою.

Руки прочь! Ах вы желаете стреляться?
Еще, может быть, сразимся на ножах…
Умирать, понятно, страшно в восемнадцать,
А за сорок на миру смерть хороша!
Я спою для вас… Уж, право, не взыщите

Береги себя!

Расставались красиво – дул в трубу паровоз,
И колечками дыма прятал капельки слез.
Целоваться не смели – руки сжав добела,
Друг на друга глядели: «Ты пиши, как дела!»
Припев:
А она - институтка, он - вчерашний студент…
Быстро тают минутки и в последний момент:
«Береги себя, милый!» - Видит Бог, я вернусь!
- Мы до самой могилы не расстанемся пусть…

Разорвал их объятья паровозный гудок.
Уносясь прочь от счастья, шел состав на Восток.
А в теплушке буржуйка и в ней тлели …
Вспоминал он подружку, расставанья слова:
Припев:
«Береги себя, милый!» Сжалось сердце в груди.
Не нашел в себе силы, пошептать ей: «Прости!»
Слова на сердце стыли, дым глаза ел иль грусть?
- Мы до самой могилы не расстанемся пусть…

Но, чтоб свидеться снова, столько нужно пройти…
Вот бы счастья подкову повстречать на пути!
Сквозь огонь, дождь и ветер, труб нацеленных медь,
Чтоб понять, что на свете счастье было и есть.
Припев:
А она институтка, он вчерашний студент…
Быстро тают минутки и в последний момент:
«Береги себя, милый!» - Видит Бог, я вернусь!
- Мы до самой могилы не расстанемся пусть…

Генеральский сынок

Сколько помнил отца, тот держался с ним строго,
Пусть усмешку в усах все ж усердно скрывал…
А сынок подрастал, И пошел по отцовской дороге,
По которой когда-то с боями прошел генерал.
Он ни в чем никогда не имел привилегий,
Разве только в одном – первым встать на врага.
И солдаты в окопах его величали Евгений,
Только разве «Ваш-бродь!» прилипало к нему иногда.
Был солдатам отцом и не праздновал труса,
И не кланялся пулям юный штабс-капитан,
Только робко краснел, повстречав медсестричку Марусю,
А она умоляла: «Храни тебя, Боже, от ран!»

Но война есть война! Золоченной нашивкой
Был отмечен герой за ранения шрам.
И к шинели денщик ее только пришил, как
На германцев повел свою роту в атаку он сам!
Черным смерчем метнулась земля под ногами…
А очнулся в вагоне от боли от множества ран.
И Марии лицо: «Потерпите, Евгений, я с Вами!
В Петрограде врачи Вас спасут, господин капитан!»
Кумачовый закат полыхал над столицей,
Где пожар революции жарко пылал…
Капитан не узнал ни отца, ни знакомые лица,
И свой Питер родной он в горячном бреду не узнал.

А когда наконец он пошел на поправку,
Различил как в тумане Маруси лицо.
Ее голос: «Отец Ваш подал накануне в отставку,
Оклеветанный кем-то из бывших коллег, подлецов…
Он ушел на допрос и пропал… Ну, куда же Вы, Женя?!
Вам нельзя волноваться! Вам доктор покой прописал…»
Капитан до крыльца добежал и упал без движений,
И не слышал, как черный его воронок забирал.
Он ни в чем никогда не имел привилегий,
Разве только отдать долг России сполна.
Но предстал пред судом чрезвычайных коллегий.
Приговор «Враг народа!» - Вот пролитой крови цена

Девятый вал

Сударыня, прощайте и простите!
Я ухожу, не поднимая глаз.
Я сей момент обязан отбыть в Питер,
Хотя, похоже, опоздал на этот раз!
Боюсь, пожар погашенный зимою,
Едва ль возможно нынче затушить!
Вернуться шансов нет - от вас не скрою.
Вас умоляю тоже поспешить!

Вам нужно ехать нынче же к кузине
И в Гатчине волненья переждать…
А там к зиме накал, глядишь, остынет -
В Москву вернуться сможете опять!
Я с вами бы уехал на край света,
Но в этот час обязан быть в строю…
Прошу простить влюбленного поэта -
От вас теряю голову свою!

Нет, не похоже на раскаты грома –
После Покрова невозможен гром!
Мне с фронта канонады звук знакомый…
Какой извозчик? На вокзал бегом!
Оставьте, ради бога, эти платья,
Ведь промедленье нынче это смерть…
Вас не могу не заключить в объятья,
Но должен я на питерский успеть!

Тут до вокзала пара сотен метров…
Похоже корабельных пушек залп!
Их разметал шквал ледяного ветра,
И к кассам вал толпы… Девятый вал!
Вал революции семнадцатого года
Их разметал по жизни навсегда…
Она сошла в Стамбуле с парохода,
А он в Сибири сгинул навсегда!

Засыпает порошею

Засыпает порошею след копыт на снегу.
Ты прости мне, хорошая, - больше ждать не могу!
Белой пеной шампанского фата падает с плеч…
За станицу кубанскую мы спешим в землю лечь!
У часовни заснеженной мы расстаться должны,
И пускай взгляд мой нежен, но в нем есть тени вины.
Спрячь слезинок горошины! Если сможешь, дождись!
Пусть фата запорошена, все ж мне вслед улыбнись!
Припев:
Закатилось сердечечко у жены молодой,
Закатилось колечечко и лежит под фатой.
В месяц меда постылого станет вдовьей кровать?
Неужель друга милого вновь ей не целовать?

На рысях шашки наголо – в бой идет эскадрон,
Враг крадется оврагами, в перелесках ждет он.
Словно псы озверелые пулеметы кричат,
Но ряды поределые на врага дружно мчат.
Будут спорить историки про Поход ледяной,
Как казаки-соколики гибли вместе с страной.
Пули-дуры без жалости ищут ясную цель,
Тех, кого не досталось им, добивает шрапнель.
Припев.

Как рябина багряная рдеет кровь на снегу, -
Казаки с атаманами в горло впились врагу.
Не оставил хозяина добрый конь вороной,
Есаул шепчет раненый: «Ты скачи мой родной!
Передай моей Любушке, что пропал я в бою.
Пусть поплачет голубушка за судьбину свою!
Засыпает порошею след копыт на снегу.
Ты прости мне, хорошая, - больше ждать не могу!
Припев.

Испорченный бал

Витала музыка под сводами дворца.
Струился локон под погоном аксельбантом.
Он разогнал свирепым взглядом адъютантов,
Надеясь танцем насладиться до конца.
Оркестр смешался, разом ноты растеряв,
В чудесный вальс прорвалась канонада.
А ты шептала: «Ради бога! Нет, не надо…»
А на путях уж под парами ждал состав.

И в какофонию, и в близких взрывов гром
Вплетались резкие как горн команды ротных.
И юнкера в колоннах замерли походных,
Прощаясь с мирным безмятежным городком.
Полковник даму отстранил и прошептал:
«Надеюсь очень, что волненье ненадолго…
И мы вернемся, - я монету бросил в Волгу.
Прошу простить, что выпускной испорчен бал!»

А ты сказала: «Пусть господь тебя хранит,
А я, мой милый, сохраню любовь и сына…»
И запах пороха, и аромат жасмина
Спешил, казалось навсегда, впитать гранит

Истекают часы

Как бывало не раз, над Россиею смута –
Озверелой толпе лишь бы рвать и крушить…
Истекают часы, счет несмело пошел на минуты,
Но на помощь едва ль кто рискнет поспешить.
Зря надежды питать на союзников бывших,
На заклятых друзей и на верных врагов…
Но солдат чтоб поднять, о присяге и долге забывших,
Встал морской офицер пред шеренгой штыков.

Воевать на морях довелось и немало,
И не только в бинокль видел раньше врага…
По сибирской земле предстояло пройти адмиралу,
Хоть балтийские снились все чаще ему берега.
Встал один человек верный долгу, присяге,
Пусть визжали осколки, едва не касаясь виска…
Сколько б ни говорили о мужестве, чести, отваге,
Но поднялся один, хоть и знал, что погибель близка.

Были пролиты кровушки целые реки,
Когда брат шел на брата, а сын - на отца…
То ли ветер в лицо, то ли боль заставляла прищуривать веки,
Толь расстрельного взвода штыки в направленьи лица.
Сам скомандовал «Пли!» И упал обагренный закатом
Вдалеке от балтийских столь милых ему берегов…
Солнце сжалось в комок, точкой став невозврата,
Осветив адмирала, что лежал пред шеренгой штыков

Исход

Море Черное вслед смотрит не без лукавства
Трижды девять морей? Нет, всего лишь одно!
Впереди берега тридевятого царства,
А в Тавриду пути нам, увы, не дано.
Мне бы знать, что ты есть и, пожалуй, довольно…
Можно дальше дышать или вдох затаив,
Сохранив свою честь, не боясь сделать больно,
Весь осадок с души вылить в чистый мотив!

За спиною Босфор, впереди Дарданеллы…
Куда вынесет режущий волны «Херсон»?
Там спасение? Вздор! Что ж бежать от расстрела,
Если пулю хранит старый друг «смит-вессон».
Тридевятого царства не сыщешь на карте…
Так решила судьба, где закончить мой путь.
Сквозь огонь и мытарства прошел я в азарте,
И, похоже, пришло время, чтоб отдохнуть.

Судно стало на рейд, - близок берег желанный…
Омывает волна Галлиполи песок.
И салют батарей мне покажется манной,
Навсегда заглушив сухой выстрел в висок.
Как рулеточный шар из замкнутого круга
Рвусь напрасно, и вновь выпадает зеро!
Я от бега устал… И без тени испуга
Жму устало курок всем надеждам назло

Медный крестик

Медный крестик на нитке суровой,
Разве мог он от пули спасти?
И сукно гимнастерки неновой
Обагрилось в цвет флага почти.
И вчерашний студентик-очкарик
Девятнадцати лет с небольшим
Оседал в снег. И крик «Эх, Виталик!»
Медсестричка склонилась над ним.

А он «Мама…» шептал и от боли
Непрерывно сквозь зубы стонал…
А над ним тихо плакала Оля –
Рядом с сердцем осколок попал!
В это время назад покатилась
Раза в два поредевшая цепь.
На ветру знамя алое вилось,
Вечерело… Туман лег на степь.

В полумраке казачьи разъезды
Норовили подранков найти.
Оля вышла к дозорным с надеждой:
«Помогите студента спасти!»
- Значит, красный? Не дышит, похоже!
Медный крестик один на двоих…
Вынул саблю урядник из ножен,
И пронзил степь девчоночий крик.

Утром красные выбили белых
И ушли без задержки вперед.
Хоронили казачки два тела,
А поодаль шептался народ:
«Молодые… Чего не сиделось…
Ведь могли бы еще жить и жить…»
Медный крестик один на два тела,
Безнадежно суровая нить

На чужбине

Лишь закрою глаза, и мне видится вновь –
Эскадроны проносятся маршем.
И буквально ручьем проливается кровь…
Этот сон вижу чаще и чаще.
Свист шрапнели и лошади страшно храпят,
Заунывная трель пулемета…
Заслонил поле боя кровавый закат.
Не спешит уходить отчего-то.

А так хочется видеть как раньше во сне
Куст, склонившейся ивы над речкой…
И девчонки лицо, улыбавшейся мне,
Мне свое доверявшей сердечко.
Мне б увидеть Россию еще до войны,
Городок тихий патриархальный…
И сжимается сердце от чувства вины,
От пронзающей боли кинжальной.

На чужбине не так-то легко и заснуть!
Что ни сон, то кровавые дали…
И завесу кровавую как бы стряхнуть
Той России, что мы потеряли

Накануне завтра

Что будет завтра, загадать не смею!
Ты просишь? Нет, я все же не рискну!
Святой Георгий иль петля на шею,
Аннинский кортик иль наган к виску…
Но это завтра… А сейчас к цыганам,
На лихаче удалом в нумера!
Хочу забыться! Быть желаю пьяным
От песен, от любви и от вина…

Конца и края нет войне с германцем,
А тут еще волнения в стране…
И не хватает лишь цветов и танцев?
Помилуй, ну до танцев ль на войне?
Светает скоро… Утром выступаем.
Последние минуты тишины…
Он замолчал, не видя как скупая
Слеза стекала по щеке жены.

Она все понимала и прощала,
И с ротмистром прощалась навсегда…
Что будет завтра, и она не знала.
Но видела, что близится беда

Последний бой Улагая

Уносили нас кони в сотый раз от погони,
Но от совести пытки едва ль кто-то спасет…
И под градом свинца цвет Отечества тонет,
В Черном море чернеет, уходя, пароход.
Уплывает в Марсель или в Константинополь,
Уходя в неизвестность прочь от грешной земли…
Средь березок иссечен осколками тополь,
Полив кровью, что мы уберечь не смогли.

У тачанки курю на ветру сигарету,
Пуст патронник Максима, пуст любимый кисет.
Где-то взрывы слышны, еще бой идет где-то…
Но десант Улагая не встретит, видать, свой рассвет.
Свежий ветер трепещет полы старой шинели,
И последняя пуля наган тяжелит…
Завещание мы дописать не успели,
Да и пена едва ли потомкам его сохранит.

Вдоль причала проносятся лошади, люди,
И, пенясь, набегает, прямо к шпорам волна…
Может кто-то поймет, а быть может осудит,
Но свой долг офицера оплачен сполна.
Сент-Женевьев-де-Буа или Черное море?
Выбор столь невелик, где могилу найти…
Вороненый наган оборвет бесконечное горе,
Обозначив конечную точку на долгом пути.

Уносили нас кони в сотый раз от погони,
Но от совести пытки едва ль кто-то спасет…
И под градом свинца цвет Отечества тонет,
В Черном море чернеет, уходя, пароход

Последний рассвет

А багряный листок, чуть дыша, ухватился за шпору.
Дорогущий ковер щедро клен распластал возле ног.
Мне ему не помочь – самому умирать уже вскоре…
Если б мог изменить, ну, хоть что-нибудь! Если бы мог…
Ждет нас сабельный бой, штыковой ли… Не знаю!
Впрочем, разницы нет, как погибель найти…
Нас пока тишина, полумрак окружают.
И я даже поверил, что войны нет! Почти.

Тишину нарушают лишь лошади всхрапом,
Да далеко в степи тараторит «Максим».
Пробудившийся дождик под утро закрапал…
И казачьи разъезды пробудились за ним.
Взвыла в голос труба, тишину оглушая!
Над станицей встает хмурым дядькой рассвет.
В заалевший восток устремляю взгляд, еле дыша, я,
И невольно сжимаю холодной рукой пистолет.

Прогремело «Ура!» И, клинками мелькая,
С диким гиканьем лава заслонила собой горизонт.
Значит, сабельный бой… и судьба видно наша такая, -
Здесь костьми в землю лечь, заслонив собой рухнувший фронт.
Эх, была – не была… На коня черным чертом взлетел я.
Следом весь эскадрон устремился навстречу врагу.
Багровея, листва стала нам на рассвете постелью.
И ее оживить, видит Бог, я уже не смогу

Семнадцатый

- Да, вернусь я, вернусь, ведь не раз обещал!
И, заметь, каждый раз возвращался…
Заходящего солнца овал освещал
Как хорунжий с невестой прощался.
- Только сырость не надо мне здесь разводить,
Нынче осень дождями богата.
Кабы знать, что с тобою нас ждет впереди…
Ну, прошу тебя, плакать не надо!

Застоявшийся Орлик всхрапнул за спиной,
И хорунжий в седло взвился чертом.
- Как с победой вернусь, моей станешь женой! –
Заявил, подбоченясь он гордо.
- Ну, не плачь, ведь уже пережил две войны,
А тут просто какая-то смута…
Солнца диск заслонил полумесяц луны,
Истекали прощанья минуты.

И поводья рванул так, что с места в карьер,
И станицу пронзил конский топот…
Разве мог тогда знать молодой офицер,
Что огнем полыхает Европа?
Что семнадцатый год разорвет тихий Дон
На два лагеря: белых и красных…
Он не знал, что падет за Отечество он
И, что смерть его будет напрасной.

- Да, вернусь я, вернусь, обещал ведь не раз!
И, заметь, каждый раз возвращался…
И невеста хорунжего не дождалась,
Хоть вернуться герой обещался

Соло

Над вокзалом флаги гордо реяли,
Заслоняя солнце кумачом.
И об этом публике поведали
Старый лабух с юным трубачом.
Тихо разливалась песня грустная
Под гитарный шелест и трубу,
Как шальной от аромата вкусного
Паренек калач ел на бегу.

Шансонье устало сделал паузу,
Соло - песню подхватил трубач…
Как парнишку прислонил к пакгаузу
В галифе и кожанке палач.
А трубач глаза свои закатывал
И стучал ладошкой по трубе…
Но труба прощала виноватого
И рыдала о его судьбе.

Между тем певец набрал в грудь воздуху,
И запел про вороной наган,
Про парнишку, что бежал без роздыху,
И слабел от огнестрельных ран.
Соло! И труба опять заплакала –
Разве же от пули убежишь?
И прижав к груди калач тот маковый,
Вор упал под тень вокзальных крыш.

Над вокзалом черной тучей вороны,
Хлопнули засовы воронка.
Лабух отложил гитару в сторону,
Скрипка душу рвет в его руках.
Вороны калач терзали маковый,
Рвали на булыжной мостовой…
Остывая скрипка, тихо плакала
В унисон с рыдающей трубой

Тихий Дон

Как на тихом Доне клены ветер клонит –
Грозовые тучи скрыли солнца свет.
Сход казачий стонет на Дону, на Доне:
Ворога прогоним! Несогласных нет?
Вороной с гнедою пляшут перед строем –
Атаман казачий делает наказ:
Я, сынки, не скрою накануне боя,
Нам нужна удача, пусть в последний раз!
Припев:
На Дону водица вдаль бежит, струится –
Кровушки излишек топит берега!
За свои станицы, за Москву-столицу
За баб, ребятишек лавой на врага!

Красные лампасы, синие мундиры,
Синие погоны красит красный кант…
«Голова Адама» с шапки командира
Вместо оберега упасет от ран.
Ой, казачья доля – строем в чистом поле
Мы в кровавой сече в рай проложим путь!
Нам не жить в неволе, воевать доколе?
Но свинцу, картечи нас не повернуть!
Припев.

Казаки донские – конники лихие,
Пластуны, что каждый стоит пятерых…
Мы клялись навеки верности России,
Не всегда Дон тихий безмятежно тих!
Рядом за оградой слышна канонада…
Эскадроны к бою, шашки наголо!
Тут не до парадов – слезы лить не надо,
Воротиться надо всем смертям назло!
Припев

Чертушко

А он меня к кусту упрямо правил,
К тому, что белым пламенем пылал…
И шпорами след на боку оставил,
Поводьями безжалостно пытал!
Я от обиды закусил удила,
Летел как черт, дорог не разобрал…
А он шептал мне: «Выноси, мой милый!»
Я выносил его за перевал.
Припев:
Куст алычи иль сливы как невеста
Стоял в цвету весь кутаясь в фату.
Откуда взялся здесь, где и камням-то тесно?
Как выжить смог на ледяном ветру?

А сзади кнут хлестал довольно близко,
И пару раз ожег мне правый бок…
Но слышал голос я кавалериста:
«Ну, Чертушко… ну, выноси, браток!»
А сам в ответ давно кнутом не щелкал,
И шпорами меня не обижал…
Дул ветер ледяной, мой глаз сжимая щелкой,
Я перешел на рысь, но все бежал.
Припев:
Куст алычи иль сливы как невеста
Стоял в цвету весь кутаясь в фату.
Он повод натянул: «Стоять! Ни с места!»
Боясь нарушить эту красоту.

Возле куста он мне уткнулся в гриву,
Сползал с седла на землю как юнец…
А ветер алычу трепал иль сливу,
Словно поняв, что гонке той конец!
И белый цвет марая алой кровью,
Шептал мне тихо: «Чертушко, прости…»
Я все простил ему! И даже «На здоровье!»
Если бы мог, хотел произнести.
Припев:
Куст алычи иль сливы как невеста
Стоял в цвету весь кутаясь в фату.
Как часовой не смел сойти я с места,
Не дотянув до части жалкую версту

Эскадрон в снегу

Лошади мотали мордами,
Нас куда-то унося.
Мы еще казались гордыми,
Песни громко голося.
Мы еще казались сильными,
Правда каждый сам себе.
Были мы еще красивыми,
Непокорными судьбе.

Снег в лицо бросался хлопьями,
Ветер воя с ног швырял.
А уж где-то за откосами,
Воронея, стыл металл.
Лошади неслись неистово.
Всё казалось нипочём.
И никто не слышал выстрелов,
Вроде хлопанья бичом.

И никто тогда не ожидал,
Что уже конец пути.
Эскадрон в снегу лежал,
Не дожив до двадцати...

 

Нравится
10:54
© Анатолий Долгинов
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение