Путеводитель по сайту Отличия ЛитСалона от других сайтов

"Калитехнис- замес первый"

                                                     Глава 1. 5 апреля 1998 года. Исход     

 

    Уезжали так, будто собирались оставаться в этой Греции навсегда. За несколько дней до отъезда за границу большая часть  вещей из нашей квартиры была распродана нами почти за бесценок, другие вещи мы великодушно раздали друзьям и знакомым, а остальные свалили  в кучи по углам. Отвальную специально не планировали, всё происходило спонтанно, кто-то по привычке заходил к друзьям на огонёк, а оказывался на пепелище некогда бушевавших здесь страстей. 

   

    Но мне казалось, что 30 марта 1998 года всё же довольны были все - и отъезжанты и провожанты. Чего лукавить, за два десятка лет оба лагеря успели порядком надоесть друг другу.  К тому же эпоха перемен  вскрыла в людях не самые лучшие их качества.  Считавшие себя друзьями, у последней черты  мы все оказались такими  разными.   …Из  заполярного города Мурманска до Первопрестольной   я катил как во сне, но анемичная заполярная весна начала оттаивать в моём мозгу только в районе финно-угорской Кандалакши, но и она, прорвавшись первым настоящим теплом,  не радовала больше глаз.

    

     Символично, что вся моя прежняя жизнь заканчивалась сразу у пограничного столба с Карелией, где я когда-то учился в техникуме, а новая обещала возродиться  уже в совершенно незнакомом для меня месте. Мы ехали, плотно  запершись в своём купе и словно смотрели друг на друга глазами  давно почивших людей. Неужели, это было всё - школа, служба в Армии, свадьба, хождение по морям, как по мукам?  Наверное, да, если больше не  будит сгоревший нерв  ностальгических воспоминаний по прошлому.

  

     А то, что раньше мне  казалось таким большим и святым, сегодня отступило также легко и безропотно, лишь словно оставив рваные следы от пены, с последней волной накатившей на песок. В дороге,  заочно прощаясь со страной, я смотрел в немытое купейное окно, стараясь больше не думать о том,  что возможно сейчас  за мною по шпалам ковыляет моя испитая прошлая жизнь. Мне всю дорогу  казалось, что за мною гонятся люди без национальности, свободные от какого бы то ни было вероисповедания, и не обременённые совестью и моралью, и что это они постоянно кричат мне в спину: «Сволочь! Ты предал родину!»

 

     Глядя на детей, на жену, я видел, как напряжены были их лица. Даже маленькая Машка, подпрыгивая на своём цветастом горшке, будто спрашивала меня тогда: «Папа, куда ты нас везёшь?» Это были неприятные мгновения. Но как  за столь короткий период времени  могло поменяться всё, даже образ мышления?  Поменялось - да, но всё же в реальность происходящего верилось с трудом. Состояние невменяемости преследовало меня почти до самой Москвы и только короткая, но злобная перепалка между столичными таксистами на Ленинградском вокзале за право первыми доставить беглецов в Шереметьево–2, вновь вернула  меня на грешную русскую землю.

 

     Я почти не торговался, поскольку мало что соображал на тот момент, мы были в ступоре каком-то, и только годовалая Машка на руках у мамы постоянно капризничала, прося то есть, то пить, то требуя сменить ей мокрый подгузник.  В отличие от жены, я за ценой не стоял  и потому был готов заплатить даже за ковёр-самолёт,  лишь бы поскорей отдалиться от треснувшего зеркала времени. По дороге  в аэропорт разговорчивый водила на чём свет стоит  костил президента Ельцина сотоварищи, клял собственную судьбу, как всегда ругал дураков и дороги и одновременно одобрительно отзывался о намерении русской семьи отбыть в Альма Матер европейской демократии на ПМЖ.

          – «Правильно делаете! – поддакивал он; -  в  России ещё лет двести  ничего хорошего не светит!»

 

    «Лет двести!» Слушая его, я вдруг вспомнил молодого проводника из фирменного поезда «Арктика», что в лучшем виде доставил нас в Москву из Мурманска; тот тоже прочил России двести лет шикарного застоя. Они что, все словно  сговорились напоследок? Я молча слушал водителя, а сам  не переставал удивляться упёртости русского характера, ведь мы улетали, а он оставался? «Служить бы рад, да  прислуживаться  тошно!»   «Да, катись оно всё к едрене фене! – думал я, сам, может быть, прощаясь с Россией навсегда,  - «Прощай страна, где кровь людская течёт в междоусобном толковище, как вода!»  

 

 …Но вот, неожиданно на сердце накатила приятная волна,  это словно оазис в пустыне нерадостных переживаний, возник впереди Шереметьевский аэропорт. Радостно обменявшись с водилой дежурными любезностями и расплатившись  с ним сполна, мы с семьёй  с удовольствием нырнули в стеклянно-мраморные объятия международного терминала.

 

     Для Насти с мамой это  был  их не первый вояж к Средиземному морю, только в отличие от 1997 года, нас теперь уже было четверо, так как почти год назад наша сплочённая российская компания приросла ещё одним человечком, маленькой дочкой Машей. Специально Машку не планировали, зачата она была одним сумасбродным летним утром, как раз в канун моего тридцатисемилетия. А я и не знал, что тридцать семь лет, это такой серьёзный возраст! Кажется, это было в какой-то другой, инопланетной жизни!

 

     Это сегодня меня трудно  чем-либо удивить, а тогда многое для нас действительно было  в диковинку. Например, резкая смена географических координат! Помню, как почти год тому назад, получив в дорогу  последние напутствия от их горячо любимого  мужчины, мои жена и тогда единственная ещё дочка Настя, отправлялись в своё  самое первое в жизни  фантастическое забугорье! Я же опять оставался  один в Мурманске,  коротать свои пресные холостяцкие будни. Следует отметить, что заполярный город Мурманск как и всё Заполярье в целом, это довольно странный географический регион.

 

     Когда  половина  России,  включая  нежаркие, в общем-то, Сибирь, Урал и Саха – Республику летом умирали от жары, в это время в нашем родном Заполярье мог запросто выпасть снег. Я уже не говорю о том, что серый пейзаж за окном со среднестатистической температурой чуть выше нулевой отметки для нас, северян, в общем-то, был вполне заурядным явлением. Мне всегда было странным слышать, как  вечно плачущие московские дикторы в теленовостях  продолжали вымаливать  для себя  летом  дождь или лёгкое похолоданье.

 

     Вот, вам, пожалуйста, ещё один пример несправедливости обыкновенной на Земле!  Для погоды летом Мурманск был всегда проходным двором, где вслед за антициклонами весёлыми табунами проносились циклоны. Здесь они так часто сменяют друг друга, что Вседержитель, кажется,  давно махнул на нас рукой.  Вот и в июне 1997 года лето в Мурманске опять грозило выйти в тираж в заметно усечённом варианте. Вскоре, как назло, от моих девчонок из Афин придёт письмо с фотографиями, самым бессовестным образом иллюстрирующее тамошний рай. Это явилось столь яростным контрастом моему бесславному прозябанию здесь, что впервые за двадцать пять лет, в  совокупности отданных мною Крайнему  Северу,  я пожалел, что не могу джантировать отсюда  в одно мгновение.

 

     Чтобы телепортировать,  я должен был сильно захотеть этого.   Мне правда тогда казалось, что фотографии эти излучали столько тепла и света, что не прозреть от таких намёков судьбы было бы просто глупо. Я давно подумывал уехать из этого бардака и потому волей своей всё больше склонялся к тому, чтобы паковать чемоданы.  Но, это была бы сказка, а вот присказка…  Словом, девяносто седьмой год, как впрочем, и всё предшествовавшее ему десятилетие, был годом великих крайностей: и диких случайностей, и прямо-таки невероятных закономерностей.  Но в стране в целом, уже давно просматривалась некая нехорошая тенденция к опасному скатыванию вниз, не заметить её было просто невозможно.

  

      Бардак начал обнаруживать себя  буквально во всём: в бизнесе, в дружбе, в семейных отношениях. На резаную бумагу всё сложнее становилось обменивать товары первой необходимости. Я просто не мог себе позволить скатиться по ржавой спирали вниз.   Но чтобы решиться на отъезд, мне  нужен был толчок, верный импульс.  Я уже тогда стал  задумываться о  странном совпадении, начавшем прочно  укореняться  в нашей семейной жизни, так как обе наши дочери почему-то, появлялись на свет в период экономического спада в России? И тем заманчивее становилась  идея одним махом решить все проблемы. Тебе нужен импульс? Пожалуйста!  Этот импульс поступил! Тот, к слову сказать, что, динамически воздействуя на заднюю часть туловища, впоследствии придаёт ему заметное ускорение в пространстве. Кажется, это называется «волшебным пинком под зад»?  

 

    Признаюсь, что мне тогда психологически было не просто признать тот  факт, что кроме меня  в этом мире, городе  или дворе, могли проживать и вполне  удачливые  люди.  Поэтому я и жил от установки, что «если одному человеку  фигово,  то другому, возможно,  ещё хуже».  Ясно, что такой подход к жизни  был просто неприемлем.  - «Андрон, - спрашивал я себя, - а ты помнишь службу в Армии? Ты ведь, правильно тогда считал,  что не позволяя  старослужащим унижать себя, позже ты сам избавляешь себя от позорной необходимости  отыгрываться за это на «молодых? Помнишь, это было твоим правилом?

 

     Что-то похожее  потом стало  происходить с тобой и на гражданке.   А на гражданке было всегда полно провокаций, так или иначе толкавших  человека к тюрьме или суме».  Было о чём порассуждать… Я не был никогда отщепенцем, но по итогам последних лет выходило, что неспроста общество отказывалось принимать меня таким. Я сам упустил тот момент, когда вчерашний «совок» успел разделиться на «лузеров» и «винеров». Но эти родом из большевизма «винеры» по меньшей мере смотрелись странно, как бы ни совсем легально. И я тоже погорел на том, что пытался корчить из себя бизнесмена…  Но, инвестировав средства в заведомо проигрышное предприятие, я, как ни удивительно, создал  себе тем самым необходимые предпосылки для  «волшебного пинка под зад».  

 

      Позже последовали судебные разбирательства, наезды бандитов, шантаж, и откровенные угрозы физического уничтожения, включая жену и маленьких детей. Это было уже слишком. Летом того же года, вернувшись из своего первого заграничного вояжа обратно в Мурманск, мои девчонки были тоже совершенно непохожими на себя. Особенно  супруга моя выглядела уж больно как-то подозрительно.  Следует отметить, что по части встретить свою жену в аэропорту или на вокзале, я был всегда крайне непутёвым человеком. Я обязательно опаздывал. Чаще не встречал вовсе, гениально  разминувшись с графиком прибытия того или иного транспорта.

 

     Это было из нарочно не придумаешь: не спать всю ночь, боясь пропустить  прилетающий самолёт, а по концовке,  безнадёжно запутавшись в общественном транспорте и такси, опоздать к самолёту на целый час! Словом, да - это была моя хроническая проблема!   Тот день, в августе  одна  тысяча девятьсот девяносто седьмого года, тоже не стал для меня счастливым исключением из этого не писаного правила: обежав пустые закоулки в аэропорту посёлка Мурмаши, и убедившись, что всего лишь несколько минут назад здесь вихрем пронеслась толпа счастливых отпускников,  в числе которых, наверняка, были и моя жена  с дочкой, я,  как побитый  пёс, снова впихивал себя  в  отходящий  экспресс, так как  скандала дома теперь было явно не избежать.

 

      Но  день был серый и пасмурный, как гофрированный шланг, который наряду с положительными эмоциями без разбора отсасывал изнутри и отрицательные эмоции тоже. Дома жена лишь слабо выругала меня за опоздание,  сама же тихо лежала на диване, по самый  подбородок укутавшись колючим верблюжьим одеялом. Настроение у всех было подавленное.   Как всегда, мы поглядывали друг на друга, пытаясь прочесть по глазам, кто  как из нас провёл своё время в его отсутствие.   Мне давно надоели эти серые будни, ей, кажется, тоже.  Бурной встречи у нас не вышло и сумки с бирками «Аэрофлота» под стать настроению, были неряшливо брошены ими посреди залы,  а у самой большой из всех её небрежно раззявленное  чрево теперь словно дразнило меня своей  ехидной гримасой складок.      

           - У тебя только провожать хорошо получается! –  вяло упрекнула   меня жена, будто вспомнив, что наезд  у неё получился не слишком мощным, а я  с тихой радостью обнаружил вдруг, что сегодня по каким-то необъяснимым пока для меня причинам, у неё  не нашлось сил попесочить  меня до благородного блеска в костях. Но и то было странным тоже! Тогда я решил воспользоваться благоприятной паузой:

 

       - Лен, ты у меня сегодня загадочная такая!  

       - Зябну что-то…- тихо ответила жена и только глубже натянула  на себя шерстяное  одеяло.  Глядя на маму, Настёна спешит ей на выручку:

       - Папа!  Мама  купила тебе «Битлз»!

        -Правда?! – я крепко торчу от битлов и  многие это знают. Упреждая прогнозируемую реакцию с моей стороны, Настя  первой бросается к сумке, к той самой, кстати, что лежит посреди комнаты с разявленным чревом, и долго пытается высвободить из-под смятого дорожного барахла большую толстую книгу в белой суперобложке с золотой окантовкой. С улыбкой глядя на неё, я терпеливо жду, пока  дочка  сама справится с этой непростой задачей -  книга действительно неподъёмная, держа её на весу обеими руками, словно гирю, Настя, притворно кряхтя, несёт её своему музыкальному папочке.  - О-бал-деть!!!  «The Complete Beatles Chronicle / Mark Lewisohn». - Класс!

 

         -Там ещё книжка про Джона Леннона есть! – довольная, гордо добавляет  жена; ей нравится, что они  с Настей смогли угодить своему битломану со стажем.  Настя снова бросается к сумке, на этот раз благодаря её стараниям,  я имею счастье держать в своих руках книгу Рэя Колемана, личного биографа и друга Джона Леннона. Книжка совершенно новая, пахнущая типографской краской. Глядя на её мягкую тёмно-синюю матовую обложку, Джон на ней был изображён с длинными волосами напробор и в знаменитых круглых «бабушкиных» очках, вспоминаю почему-то сразу известный битловский сингл  «Paperback Writer».  

 

       Тут же, шутя, отмечаю про себя, что сам писатель сэр Рэй Колеман  в будущем, вероятно, избежит печальной участи быть нечаянно упомянутым,  как «писатель мягких книжек»?  Надо же!  «Мама купила мне «Битлз»! Ах, дорогие мои девчонки! И вы тащили такую тяжесть с собой?» Вскоре за разговорами выяснилось, что причиной странного и во многом столь узнаваемого поведения жены является… обычная беременность!  У нас с ней разные резус-факторы, хорошо бы ещё вороны  в больничных халатах  сами поменьше каркали по этому поводу! 

 

     А то получается, что мы играем с ней в рисковые игры? Событие это нами долго не обсуждалось, так как срок у моей «залетевшей» супруги был достаточный, тем более гнать её в абортарий никто не собирался.  Нам хватило и нашего первого  с ней аборта.  А, ведь, мог бы парень получиться. С этим грехом жить теперь… Мы с женой давно заметили,  что начиная где-то  с 1995 года, наш совокупный доход в семье стал неуклонно снижаться. И если до беременности моя благоверная имела гарантированную работу в сберкассе, то мне, бывшему моряку, а в просторечье - «бичу», (от английского «beach» – берег)  после увольнения на берег в 1989 году приходилось постоянно скакать с места на место в поисках лучшей оплаты труда и, как ни старайся, в качестве всё того же  наёмного работника Балды.  

 

     Кооперативы, куда я сразу подался по зову своего вольнолюбивого сердца, к сожалению, уже тогда переживали не самые лучшие  свои времена,  главным образом,  занятые  массовой «линькой кожи» - вертясь между властью и бандитами. Словом, кто не рисковал тогда у себя на родине, тот и кефира даже не пил!  Без тёплого лета, девяносто седьмой год был скучен, хотя и опасен, и был он скуп, хотя по степени риска и физических вложений должен был накормить нашу семью до отвала. Не случалось, да и не случилось. Этот последний год на Северах нанёс мне моральных оскорблений больше, чем за все предыдущие года вместе взятые. И то не пьяный в дупель призрак коммунизма брёл, спотыкаясь, по Европе, а вполне реальный, на твёрдых ногах, свой капиталодержавный российский дефолт! - «Ещё немного, - понимали мы, - и мышеловка  захлопнется!» 

                                                          

 

                                                          ***

    …Шереметьевский аэропорт! Здесь тоже всё было чисто,  как во сне! Я словно спал и видел, как опрятные и  улыбчивые люди, не спеша, катили за собой по мраморному полу большие пузатые чемоданы, как бизнесмены с атташе-кейсами под мышками и кожаными барсетками в руках шумными стайками проносились мимо, а прозрачные стёкла  аэровокзала, как бы сразу разделившие мир надвое, виделись мне сейчас  волшебным перевалом из ада в рай. Это за ним осталась замершая в коме заполярная весна, горечь разочарований  и неутихающая боль от не оправдавшихся надежд.

 

      Пока многочисленные табло и громкая связь пичкают пассажиров необходимой информацией, я, как дурак, хожу кругами по вокзалу, время от времени отслеживая местоположение своих девчонок. «Сегодня  мне нравится весь этот восточный базар! Сегодня я нравлюсь самому себе! Я всё же  сделал это!»   Хотя... кто-то может и возразит мне, мол: -«Каков дурак, а? Это же неоправданная авантюра - за бесценок продать двухкомнатную квартиру в Мурманске и с маленькими детьми отчалить  в неизвестную страну?» Я знаю, прошлое  – это оборотень! Ему  нельзя смотреть в глаза! В ожидании турагента я бесцельно слоняюсь по столичному  аэровокзалу, со смертельной тоской поглядывая в сторону зеркальных горок, плотно заставленных банками с импортным пивом. Пивка бы! Сделав круг, я опять захожу на заданный угол для  атаки. Сваливаясь в пике  аккурат в районе дислокации хорошо поставленных жёниных ПВО,  я опять канючу у жены,

 

         - Лен! Дай на пиво, а?

          – Хватит! – зло огрызается молодая жена, нервно похлопывая по спинке только что прикорнувшую у неё на руках годовалую дочку Марусю. 

        – «М-да…- вяло сокрушаюсь я, - знать, бомбы опять упали в чистом поле?»  Наконец, объявили регистрацию на самолёт, а представителя от нашей турфирмы по-прежнему не видать?  Я начал нервничать. Во-первых, мне так и не обломилось на пиво, а, во-вторых…    «Постой, постой»! – вдалеке вижу подозрительного чувака, он выше всех пытается подпрыгнуть на  месте и ещё трясёт листком бумаги в руке с какой-то информацией. Как голодный пёс за куском мяса, жадно бросаюсь в толпу агентов, машущих самодельными плакатиками с надписями различных турфирм–отправителей… «Да! Кажется, это он!»

     

    Наплевав на приличия, едва не вырываю у него из  рук небрежно прихваченные скрепкой бланки аккредитаций, билеты,  паспорта,  почти  невидящими глазами просматриваю хрустящие страницы. Вот, они, родимые! Голографические лейблы виз в наших загранпаспортах и правда смотрятся нехило!  Блин! Я, можно сказать, ждал этого момента всю свою  жизнь! Вернее,  с 1982 года, когда я в составе экипажей рыболовецких судов тогдашнего Мурманского Краснознамённого Тралового Флота работал простым матросом - рыбаком. 

  

     Помню, это был мой самый первый невизированный рейс, тогда нас  за ловлю «рубашкой» (как считали норвежцы) в самом начале промысла аж целым траулером(БМРТ-245 «Жигулёвск»)  норвежский  рыбнадзор в составе «KISTWAKT»- W-320 арестовал на Копытовской Банке в Баренцевом  море.  Говорят, «рыбак - вдвойне моряк!»  Согласен! Но часто единственной наградой, которой удостаивают простых рыбаков на флоте, становится так называемый «Орден Сутулого». Обычно работа только в Баренцевом море, без престижных заходов за границу,  для большинства из нас, советских рыбаков, была своеобразным наказанием за разного рода ослушания, а попасть в загранрейс за здорово живёшь для начинающего «БК» (матрос без класса) вроде меня, было делом почти нереальным.

 

     Так что  для меня то памятное  задержание в апреле-мае 1982 года стало первой серьёзной путёвкой в мир. В эйфории отправления я почти не замечаю, как болезненного вида курьер всё  пытается протиснуться к нам со своими  запоздалыми извинениями.

           - Да,всё нормально, мужик! - кричу я, так как взгляд мой  в действительности давно устремлён к турникету, где к хвосту таящей на глазах очереди приклеились мои дорогие девчонки. Честно говоря, этот чёртушка  заставил нас  изрядно поволноваться!  Хорошо ещё, что вообще не кинули!

          - Папочка! Скорей! – торопит старшая дочка Настя; - уже посадку объявили!

    «Как странно, что сегодня не вербное воскресенье? – подумал я. Многие тогда считали, что наш отъезд за границу был шагом отчаянья, или просто неосознанной  глупостью. Но все же правы были и те, кто заочно признал за мною право отсутствовать там, где «меня больше нет».   Кто-то из друзей, прочтя мои последние стихи, так и сказал мне однажды: -                                                                                                                                                                                                                                          «Судя по тому, что ты пишешь, дружище, тебя здесь больше нет!» Я, правда,  хотел поскорей улететь  из этого пропахшего кровью дурдома с его «эмэмэмами», заказными убийствами и «ТЕЛЕЕЛЕВИДЕНЬЕМ!»

 

    Мне,  вообще, тогда казалось,  что я скоропостижно скончался!  … Но… слава богу, паспортный контроль с таможенным досмотром прошли быстро и без каких-либо эксцессов, а у меркантильных крохоборов появилась ещё одна возможность на халяву отовариться в фирменном магазине «Duty–free».   В состоянии полной расшвыренности время  в аэропорту и летит,  и тянется одновременно. «Скорей бы!» В сдувшейся душе нет ни тоски, ни радости.  Знать, достало всё?  Не разделяя общей радости улетающих, жена с детьми тихо сидят на скамеечке, время от времени  напряжённо поглядывая в мою сторону.

 

      Я же стараюсь не позволять своим мыслям заступать дальше очерченного круга событий, так как умом происходящее объять практически невозможно. А ещё, я своей совести вколол лошадиную дозу болеутоляющего, поэтому ускоряя время, я тяну его… Многие из пассажиров в накопителе, бывшие «наши». В основном, так сказать, «лица кавказской национальности». Мне тогда ещё было невдомёк, что это,  в основном,  понтийские греки. Как оказалось, они без проблем могут летать туда и обратно. Как евреи,  к примеру! Понятно, что так легче выходить из стрессовых ситуаций: надоело сидеть в Москве, полетел в Афины, надоело сидеть в Афинах, полетел в Хайфу!

 

     Получалось, они летели к себе на родину, а мы опять на войну, где нам ещё только предстояло отвоёвывать для себя своё новое жизненное пространство?  Между прочим, продав квартиру в Мурманске, мы все яйца с женой сложили в одну корзину, и теперь не дай Бог нам жахнуть это всё о землю! А за несколько минут до отлёта мне правда не хотелось думать о том, что английское выражение «to put all the eggs in one basket»  в переводе на русский означает полный крах затеянного нами предприятия.  Многие из понтийцев держатся раскованно, почти вызывающе. 

 

      У них, понятное дело, глаз намётан, и у них везде дом.  Отчего так всю жизнь не поскользить -  между двух рождественских огней! Мы с женой наоборот, держимся в стороне скукоженые. Отчасти,  нам  неловко за свой поступок, но ещё больше забирает оттого, что отъезд за границу – это всегда слишком серьёзно. А наша Маша громко плачет…и  почти не ходит, поскольку она ещё совсем маленькая девчушка – всего лишь годик от роду. Обычно, сделав всего лишь несколько самостоятельных шажков (учиться, ведь, когда-то надо!), она тут же тюкается лобиком в пол и сразу заходится таким неприличным плачем, что сердце моё  начинает разрываться  на части.

 

     Но жене моей достаётся несоизмеримо больше, так как в дороге Машка почти прописалась у неё на руках. Следует отметить, что мой второй брак, несмотря на некоторые шероховатости в отношениях, можно считать почти идеальным. По сути, мы с ней пара - не разлей вода: она – весёльчатый толстопрыг, а я – игольчатый худоёж.    А вот мой первый семейный брак, случившийся сразу после моего увольнения из Армии, естественным образом не сложился, так как любые «браки» в их исконном значении допущенного несовершенства, с самого начала обрекают  молодых на изнуряющее полоскание нервов.  

 

    И коль скоро дети являются цветами нашей жизни, то по причине (как тогда считали многие  мои недоброжелатели) отсутствия у меня таланта быть садовником, это лишь усугубило причину нашего  развода.   Зато у моей второй жены очень скоро обнаружился талант беременеть от одних только мыслей о детях. Быстренько штампанув двух девчонок,  мы теперь сами мечтали о том, чтобы изредка хотя бы, побыть  наедине друг с другом.  

   

     И было отчего! Без обязательных в большинстве подобных случаев бабушек с дедушками, в Мурманске моей девятнадцатилетней супруге приходилось по-настоящему не сладко. Я обычно болтался в морях, а она  в моё отсутствие сидела  с младенцем чуть ли не впроголодь, год-то был 1989 – страна стремительно  катилась в пропасть! Но, улетая навсегда, сегодня-то мы вправе  рассчитывать хотя бы на пару-тройку  соседних кресел в самолёте?  Пожалуй, впервые за десять лет мы собрались все вместе и в полной отключке от ненавистных бытовых проблем.

  

     Хотя бы на время перелёта. Это даже хорошо, что все мосты сожжены. Всё равно система будет мстить нам руками людей, взявшихся профессионально калечить чужие судьбы. Для начала мы летим к родственникам моей жены в Афины. Наверняка, у нас с женой имеются разные взгляды на эту проблему, так как я был убеждён, что им мы нужны как шаг, который совершают они, но нашими же ногами. Неофициально приглашая нас к себе, они как бы преследуют собственные цели, коль скоро человек обязательно питается от импульса, который поставляют ему другие.

  

     Кто-то, совершая разряд, тратит на это собственную  энергию, чтобы ею запитать чьи-то конденсаторы. Так кто же всё-таки круче - человек-штепсель, или человек-розетка? Наверное, нет разницы никакой, просто одни меньше тратят,  а другие потребляют.  Родственникам  моей жены каким-то образом удалось натурализоваться там, для нас же афинский опыт начнётся с самой первой буквы в греческом алфавите и тоже символично, что называться она будет «альфой».   Только вряд ли визит наш следует рассматривать как пикник на свежем воздухе, Апроксимовых мне следует рассматривать как своих убеждённых идеологических противников.

 

       У меня уже сейчас имеется  устойчивое опасение на тот счёт, что их стараниями наша миролюбивая авантюра вряд ли будет иметь шанс эволюционировать в устойчивое концессионерское предприятие.   И в первую очередь потому, что им непременно нужно с кем-нибудь соревноваться. Причём, не сколько доказывая себе  свою собственную состоятельность, сколько исходя из желания навязать конкурентам их личную ущербность. Скорей всего, более мощного идеологического прессинга следует ожидать со стороны свояченицы, Оли Апроксимовой.

 

      Её муж, Юрий Цезарь, почти не в счёт, этот слишком предан собственной ерунде, хотя по логике должен бы был корпоративно атаковать, когда все  бросаются  в атаку. Старая комсомольская закалка – коллективно валять одного!  Мы с ним не друзья  и даже не приятели. Просто терпим пока друг друга, поскольку наши жёны являются родными сёстрами.  Очередь на посадку всё никак не начинается и тут я замечаю, как элегантного вида джигит в светло-сером костюме-тройке украдкой поглядывает на нас с дезавуирующим его желанием завязать  разговор. Нам с женой не до разговоров сейчас, не на отдых летим. И обрыдло всё,  и признаться неловко.

           - Насовсем? – первым не выдерживает имярек абхазо-осетино-грузинских кровей.

         - А что, похоже? – смущённо выдавливаю я вместо пространного ответа, - («по-моему, это сейчас красным карандашом начертано на наших  физиономиях: – да! да! да!»)

 

      Получив неоднозначный ответ, незнакомец стушевался немного, но вряд ли это была бестактность с его стороны, скорее абсурдность всего происходящего делала ситуацию глупой, труднобъяснимой. И он, и я, мы стоим в одной очереди, а на очереди чья-то судьба.   Незнакомец взбаламутил осадок на дне моей души, как я ни старался вести себя спокойно. Сознанием обращаясь внутрь себя,  я задаю себе вопросы, ответы на которые не предвидятся. «Хм! А слабо махнуть за бугор с двумя маленькими детьми?  Корысть,… Какая к чёрту! Скорее, неумение властно распорядиться тем, что было предложено тебе судьбой ещё лет десять-пятнадцать тому назад».  Вообще, мы с женой как-то рассеянно реагируем на подобные включения, пока наш самозваный собеседник, общаясь с нами больше   в режиме собственного монолога, тем не менее пытается что-то сбивчиво поведать нам про какие-то непонятные совсем греческие «никии», «мирокаматы» и «астиномию»...

       

         - Я только что из Афин, - не сдаётся он, -  немного погостил  у друзей в Москве, теперь вот,  лечу обратно! 

         - Ну, и как там? – непринуждённо спрашиваю я, как будто наш собственный маршрут пролегает через тибетскую Шамбалу, а Греция нас интересует постольку – поскольку.

           - Тяжело очень…- ухватившись за нить, абрек жалостливо смотрит на меня из-под своих косматых бровей, явно ища элементарного человеческого участия, от этого  его длинный нос с горбинкой кажется ещё длиннее и острее. Тогда, думаю, дай про Москву спрошу, что б отвязался:

         -  Ну, а Москва? 

     Абрек оживился, в его глазах зажёгся и погас огонь, явный признак того, что он тоже одобряет наш выбор между плохим и очень плохим;          

          - Невыносимый  город!

           -(«Вот те раз, - думаю! Честно говоря, я не особо настроен вникать в его проблемы, потому что в сравнении с нашими, его могут показаться  поносом  против СПИДа!  Москва такая! Афины сякие! На хрена тогда вообще браться за гуж, если ни там и ни сям?  

     

    Но мужик меня, видимо, не слышит, и говорит, говорит...  Я невпопад  киваю ему в ответ, а сам думаю о пиве. Мне правда не понять его душеизлияний, ибо, моя личная внутренняя несвобода, за столько лет ставшая чуть ли не доминантой во всём, теперь, словно подсмеиваясь над нашим незамысловатым диалогом, стала рисовать  мне кошмарные картины.  Больше иронизируя над собой, над своими страхами, я представил себе сейчас, как сюда врываются люди с безобразными масками лиц, как они закручивают мне ласты за спину, пытаясь  водворить меня опять в зону выжженного небытия, туда, «где меня больше нет», но…

     

       - Извините! – я делаю вид, что занят чем-то очень важными и быстро отхожу в сторону, но успеваю заметить наприязненный взгляд, брошенный мне вдогонку.      Наконец, после нескольких нервных болтаний по залу,  я змер, внимательно вслушиваясь в объявление…  Вот следует долгожданное приглашение на посадку в самолёт, после чего, бодро пропрыгав за своей стюардессой по лётному полю и взойдя на трап, как на Голгофу, вся наша разношёрстная толпа стала понюшка за понюшкой утрамбовываться в бело-серебристую сигару Ту–154.  «Обратной дороги нет. Хотелось бы верить что так,  ибо чудеса всё же случаются, когда их планируешь!»  Пока наш самолёт энергично выруливает на взлётную полосу аэродрома,  можно позволить себе  немного перевести дух.  Или попрощаться с прежней жизнью?

  

      Хорошо бы, если б только в переносном смысле!   Скорее по привычке, мысленно произвожу обе манипуляции сразу. Наш маленький семейный табор тоже кое-как устроился на своих местах, два из них расположены с левого борта над самым  крылом, я же сижу напротив через проход, справа у иллюминатора сосед, полный, потный, похрюкивающий слегка и посапывающий.       Своих крыльев за спиной у нас нет, так что за время драпака придётся положиться на гений отечественных авиаконструкторов с пилотами. Сегодня и сейчас,  всё, что может быть дорого каждому из нас – это только мы сами и такой ли уж сплочённой была наша компания  в России, время как раз и покажет скоро.   

   

       Кстати, тоже символично, что летим мы не просто налегке, а почти пустые. Весь наш стратегический запас сейчас легко умещается в одном–единственном  целлофановом пакете, что доверху набит разными молочными смесями и ещё небольшой дорожной сумки с барахлишком, в которую без проблем  можно было запихнуть только одну небольшую подушку. Но и подушки тоже нет, иначе б в Греции нам на ней пришлось спать,  уткнувшись головами к центру в виде лепестков ромашки.  Вот самолёт выполняет один поворот по бетонке, другой, потом замирает резко, его двигатели включаются на продувку,  раздаётся пронзительный свист, потом он словно упирается  спиной в какую-то стенку позади себя, потом резко отталкивается от неё, и с дробным стуком ударяясь шасси об бетонку, по нарастающей начинает стремительно нестись вперёд и вверх, наши спины сильно вжимаются в кресла, ещё мгновение, и мы на миг повисаем без ощущений вообще...

 

      Потом хруст, ещё, и ещё… Тонкие струйки воды медленно поползли по стеклу иллюминатора….Всё, летим!  Хочется закрыть глаза, заснуть, но не до сна. Откуда-то издалека, словно из небытия доносятся голоса. Делаю вид, что не слышу их, но жена толкает меня в плечо и иллюзия кайфа  рушится мгновенно, оказывается, мало сесть в самолёт и просто закрыть глаза.  Опять представляю себе Россию, но она абстрактна сейчас, как и Москва, что с каждым оборотом лопаток в турбине делает нас на лишнюю сотню метров дальше от неё.   

 

       Самолёт гудит и если облака кругом, значит, летит ещё. Сидим, помалкиваем себе потихоньку.  Едва научившись ходить «по стеночке», с тех пор маленькая Маша всё время порывается убежать куда-то, чем здорово досаждает уставшей от бесконечных переездов  моей молодой жене - апрелистке.  И всё же наш самолёт летит слишком медленно, чтобы не возроптать в конце-концов:

        - «Ну, давай же! Давай!»

         

            - Сейчас бы пива! – вторит Внуг(Внутренний Голос), копируя соседа справа,  что в сонной позе сцепил кисти рук на большом животе с широкими помочами.

         - Точно! – радостно соглашаюсь я, - а я бы сейчас не отказался  и от чего-нибудь  покрепче! По-моему самое время добрым словом помянуть старое и выпить за новое»!     А когда наш самолёт без движения повисает в воздухе на отметке в одиннадцать тысяч  метров, люди под скучным названием «пассажиры», словно только что вышедшие из анабиоза  диковинные существа, начинают подавать первые признаки жизни. 

 

 

     И только мы с женой по-прежнему сидим зажатые и почти не разговариваем, лишь изредка отвлекаясь от тягостных мыслей, чтобы подставить под Машкину попку горшок или, смущаясь, лезем опять в наш священный пакет за творожно-кефирно-кашной болтушкой, ещё с Москвы заранее разлитой нами по маленьким трёхсотграммовым бутылочкам с мерными делениями на боку и с допотопными резиновыми сосками, для более удобного кормления криво напяленными мамой на каждую горловинку.  

 

      Вот бы ещё все эти  пищевые образцы, да не смотря на наличие у них значка пищевого российского ГОСТа, сначала опробовать на самих родителях, намеренно усложнив процедуру усвоения такого продукта посредством охлаждения его до температуры +16 С! Словно предчувствуя скорую смену рациона, привередливая Машка напрочь отказывается сосать прокисшую бурду и оттого противно кривит маленькое красное личико, грозясь разразиться новым плачем.    К сожалению, ничего другого предложить нашей  дочке мы сейчас не можем, за что и обидно, и противно.  

 

     Я мельком  поглядываю на свою «боевую» подругу и меня смех разбирает; мы с ней сейчас похожи на контрабандистов-дилетантов, которые на борт воздушного судна тайком пронесли бесценный раритет.   Шутки шутками, а я и вправду везу с собою список иконы Божьей Матери, выполненный старым мастером по жести. Ещё в далёком детстве, как-то обходя с пацанами городские свалки, я нашёл её случайно вместе с патефоном на чердаке в  одном из старых заброшенных домов на «Зелёном Мысу», это район такой возле порта, где сплошные сопки, а внизу залив, Кольский.   

 

      И, хотя, как я считал, она вряд ли могла представлять собой особую антикварную ценность, ещё неизвестно как на её провоз могли отреагировать таможенники в греческом аэропорту.  Мы улетаем. Но чтобы порвать путы, нам пришлось рвать и корни. Всё равно, в этом безумном-безумном  мире мы сейчас ровным счётом не нужны никому, кроме самих себя.  Вот мы и летим, радостно вдыхая восторг от неизвестности. Нам выгодно, чтобы нас больше никто не трогал,  не замечал, больше не пытался обмануть. Когда мы стучались в двери и нам их никто не открывал, то мы и привыкли к такому состоянию. Я хочу, чтобы нас вообще все оставили в покое.

 

      Однако, в отличие от жены, моя внутренняя сущность уже сейчас позитивно реагирует на перемены. Мне нравится неизвестность, мне нравится чистый лист, мне нравится то, что уважение к себе не позволяет мне усомниться в правильности выбранного пути.   Мы с женой – это два состояния неизбежности, вроде страуса, который, намотавшись по бушу, вдруг захотел полетать. Страус хочет, а крылья не дают! То есть, и страус есть, и крылья, и желание полетать! Всё есть, только нет полёта! Так вот, страусиные крылья – это моя жена!

 

      И только Машка, будучи ещё совсем маленькой и потому такой забавной, всё время находится в эпицентре всеобщего внимания. Юные пассажиры (а с нами летело ещё много других детей, кажется, какие-то юные спортсмены) постоянно тискают её, передают с рук на руки. Машка не против, это хоть как-то отвлекает её от голода. Мы тем более «за». Все – наша девятилетняя дочка Настя, мама и папа, хоть немного отдохнут от этого чертёнка. Ещё мне кажется, что таким образом многие пассажиры в нашем салоне пытаются  скрыть свою нервозность в полёте, ведь с распадом Советского Союза, российские авиалинии, автоматически ставшие его преемником,  больше не  являлись гарантом безопасности и качества.

 

       Самолёт летит,  а мы сидим. Мы с женой ближе к проходу, Настя у иллюминатора слева от мамы.  Моё сердце синхронно отсчитывает время, наверняка, мы где-то над Украиной сейчас должны быть? Душа изнылась по новизне, Греция – в самый раз.  Живём, работаем, умираем... Зачем? Меня лично никто из страны не выгонял, не тот статус, поэтому рекламы не будет, господа! Опять Всё Сам. При СССР  я не раз бывал в Крыму, даже в Абхазии был однажды, от резерва флота  «АрктикМорНефтегезРазведки»  нас туда  в количестве трёх человек моряков, послали в 1996 году для обустройства пионерлагеря для своих работников.   Так что с климатом более-менее мне всё понятно было, а вот что за люди в Греции? Все южане, слышал, обычно немного с придурью? Или я ошибаюсь?

             - Девочка! Девочка! – жена опять толкает меня  в плечо, грубо выводя из транса и нетерпеливо показывает рукой вглубь салона, - Андрей, иди ребёнка у девочки забери!       

 

      Нехотя прихожу в себя, слышу противный Машкин  плач: - «Наигралась?»   Нам передают её по рядам, но и у мамы на руках Машка тоже сидеть не хочет, вертится без конца, как будто мама это дерево, по которому можно лазить. Я вижу, что жена действует на автомате, да и где наберёшься такого терпения.  Я предпринимаю слабую попытку помочь ей, но, протягивая руки,  я не слишком горю желанием сносить все её безобразия, за трое суток Машка всех достала.

    

      Хорошо быть ребёнком, маленьким ещё всё прощается! В детях заложен ещё тот кредит доверия, что с годами так преступно не оправдывается взрослыми людьми. Но самолёт чем  хорош,  что он быстро меняет время и потому вместе с резкой переменой температурного фронта в салон самолёта  неудержимо устремляется ещё и поток яркого солнечного света и тогда весь воздух в салоне вдруг становится серебристым от пылинок, высвеченных им. И вдруг...  следует  крутой вираж и наш самолёт начинает резко  проваливаться в глубокую воздушную яму... снижаемся, или падаем? Как просто всё -  раз, и тебя больше нет!

    

     «Греция! Греция!» - восторженно  пронеслось по рядам. Неужели?!  - Кручусь на месте, но ничего не вижу.  Пытаясь с олимпийской, так сказать, высоты  разглядеть Землю Богов, люди по-куриному выкручивают свои шеи у видавших виды иллюминаторов, а мне мешает мой сосед справа, тоже склонившись к иллюминатору, он напрочь перекрыл мне весь обзор, тогда я жду, пока левое крыло у самолёта опустится вниз. Не беда, что перемены в нашем сознании не всегда соответствуют тому, что видят наши глаза, так как против обещанного воображением, взорам многих из нас, неофитов, словно сорвавшись с жидких облаков, размазанных по небу, внизу открылся, в общем-то, скучный пейзаж цвета «хаки».

 

     И это всё?! А тем временем, наш самолёт с лёгким хрустом продолжает медленно проваливаться вниз, словно скатывается с одной небесной полки на другую. Резко заложило уши. Маша заплакала, но на этот раз её плач не слышен, потому что сверлящий звук турбин прокалывает сознание, нанизывая мысли на несуществующую иглу.  

   

     Так продолжается ещё мгновение и вдруг - самолёт опять начинает резко опрокидываться на бок, на этот раз глубоко погружаясь левым крылом в вираж. Напрягшись, я смотрю на своих девчонок, а девчонки смотрят на меня: страх и восторг смешались в наших глазах, и только Машка разрывается от детской обиды на всех и вся, но её по-прежнему никто не слышит. Когда после лёгкого звонка похожего на щелчок впереди на переборке загорается небольшое табло, голос  в динамике просит нас опять пристегнуть ремни. Значит, мы реально идём на снижение. 

    

      А мне кажется, что самолёт слишком долго не приходит в исходное положение и это мне совсем не нравится, но турбины работают ровно и, значит, всё под контролем.  Теперь  в иллюминаторах, что слева от меня, уже хорошо видна земля цвета габонской гадюки. Видны дома внизу, кипарисы,  а вот сверкают водой голубые стёклышки бассейнов, дальше видны ленточки дорог, букашки автомобилей, ползущих по ним, много красных черепичных крыш рассыпано по склонам, а справа по борту, с сильно задранным вверх крылом, видна слепящая синяя пустота, туда мне смотреть почему-то не хочется.  

   

     Но левым крылом самолёт продолжает стремительно проваливаться вниз и вдруг - бац - резкий удар по глазам, толпа радостно отпрянула от своих иллюминаторов! Оказывается, это зелёное зеркало Месогеона ослепило всех гигантским бликом миллионов отразившихся на его поверхности солнц – Средиземное море! 

 

 

Глава2  Москва – Афины,  5 апреля 1998 года)

  

       …- «Уважаемые пассажиры! Наш самолёт приземлился в международном аэропорту «Олимпиаки» в столице Греции городе Афины! Температура воздуха  за бортом»…

           - Не прошло и трёх с половиной часов! Как там у вас в Греции говорят: - «Ясу, Эллада?»    Кажется, нас встречают родственники моей жены? Давненько, давненько не виделись! Небось, огречились уже совсем?  Странно, но по прилёте за границу настроение у меня так себе… Наверняка, встречающие нас родственники приготовили мне какую-нибудь бяку  в виде смертельных объятий? А что, с них запросто может статься! Как-никак, а наши отношения с ними в заснеженном Мурманске складывались  далеко не просто, и к тому, как говорится, были свои очень веские причины.

     

     Хочется верить, что за несколько лет, пока мы не виделись с ними, они не перешли в гниющую стадию  хронического  злопамятства?  Россия осталась позади, здесь же я оказываюсь немного не в своей тарелке, поскольку играть мне теперь придётся на чужом поле. Не уверен, что ленкины родственники добровольно откажутся от уникального шанса померяться со мною силами.  За шесть лет жизни за границей они вроде бы добились неплохих успехов? Фотографии, часто пересылаемые нам в Россию из Греции, пусть  косвенно, но говорили сами за себя: это добротная съёмная квартира, арендованная ими  в элитном районе Афин, машина, взятая в кредит, для детей многочисленные кастинги, платные уроки музыки по классу скрипки, сами инструменты.   

   

     Да, что там! Я и не собирался вовсе затевать с ними бессмысленную конкуренцию. Другое дело, что раньше настоящие эмигранты не пользовались услугами своих недоброжелателей, а я, выходит, не устоял?   Между прочим, из всей эмиграции это будет моим самым  слабым звеном. А где тонко, там, как известно, и рвётся. Будет гонка, я знаю, а мне позарез нужна тактическая пауза. Но сколько их будет, бесшабашных дней–то?  Зная характер моей неугомонной свояченицы, уже с первых минут я настраиваюсь на какой-нибудь неприятный сюрприз с её стороны. Понятно, что на первом этапе он будет сильно завуалирован и, вероятно, их нам накроют вместе с греческими разносолами? Но, не будем торопить время! Выйдя из самолёта, сразу понимаешь разницу между Мурманском и Афинами. Во-первых, этот климат! На улице не просто тепло, а как-то по-особенному нереально комфортно! В общем, лафа, не передать словами!  

 

      Я задираю голову и, щурясь, смотрю наверх, небо здесь совсем другое - высокое, без единого облачка и какой-то особенной чистой голубизны, без примеси! И солнце здесь тоже повсюду, самого диска не видно, но оно везде; на зданиях, на машинах, на асфальте, пахнущем одеколоном, на греках в виде густого коричневого загара, и даже в неслышной музыке дня, плотной, всепроникающей, праздничной!  Кстати! На греков я тоже смотрю как на инопланетян! Модно одетые, в белое, в основном, немного на понтах, манеры отточенные будто, жесты не спешные, сразу видно, люди знают себе цену! Я вижу, я верю! Но мне этого почему-то мало!

 

     Ища более значимых доказательств,  я продираюсь взглядом сквозь технические постройки и почти сразу, за лётным полем, замечаю полоску высоких пальм с неподвижными кронами вдалеке – они, родимые!   После голодных и холодных северов  в Афинах мне казалось, будто я попал в рай. Могу себе представить голодного хищника, вдруг забредшего на мясокомбинат!  Я как будто никогда не уезжал отсюда! Я уже был счастлив!  Жаль только, что отголоски этого райского амбре, что будет сопровождать меня теперь вплоть до моей  депортации обратно в зиму, трагично узнаваемы уже сейчас – наитие?

 

 

      Мои девчонки, как только автобус подвёз нас к аэровокзалу,  сразу бросились к выходу, бросив меня одного отлавливать наш багаж на резиновой карусели. «Была у зайца изба лубяная, а у лисы ледяная»... Сказки давно остались в России, на старой бабушкиной печи, здесь же всё выглядело бетонным, даже рай.   Мне не сразу удаётся отловить  наши сумки с транспортёра, словно выгадывая время, я позволяю ленте сделать лишний круг, сам же с опаской поглядываю туда, где в толпе встречающих нас людей вот-вот должны появиться знакомые лица. Проходит несколько минут, и сумки, и родственники, обнаруживаются разом.

 

      Наконец, вся честная компания в сборе. Дочери, племянницы, дяди, тёти, всплески рук, метанья глаз. Я же, презренный, как и ожидалось, удостаиваюсь лишь снисходительной учтивости в свой адрес. Приём мне оказан прохладный, но мне сейчас чем хуже, тем лучше. Наша старшая дочка Настя, пища от радости, сразу бросается в объятия своих двоюродных сестричек, за те шесть лет, что не виделись с ними после их стремительного отъезда из Мурманска, здесь мои племяшки здорово вытянулись,  стали настоящими топ-моделями. И только их родители, Ольга Грозная с Юрием Цезарем, в диссонанс всем моим рисованным ранее представлениям об их заграничной райской жизни, сейчас почему-то выглядели  не по-южному уставшими и замороченными. В особенности сэр Юрий Цезарь был по-северному хмур и сер. Небось, всю ночь готовились к встрече с нами?  

 

      Впрочем, это не мешает нашему весёлому бедламу с поцелуями катиться по вокзалу, обещая каждому своё.  Выйдя на свет божий, я первым делом отпиваю глоток свежего воздуха и, пьяный без вина, стою, качаясь, почти не различая слов, не вникая особо в ритуальную каламбурню. Тёплый климат и холодный приём – это контрастный душ для начинающих эмигрантов. Я им доволен. Меня вообще пугает не это. А то, с каким непробиваемым апломбом наши заграничные русские родственнички уже сейчас намереваются поучаствовать в нашем светлом заграничном будущем.

 

     Зато сегодня мы точно будем гулять, потому что только сегодняшний день, может быть, и явится счастливым исключением. «Wait and see!» (англ. – Поживём – увидим!)  Не удивительно,  что Грецию, в основном, облюбовали гангстеры и проститутки.  В Греции, понимаю я, русскому мужику будет нелегко состояться, как личности? И может ли быть иначе, когда восемьдесят процентов от всей благодати здесь выдаётся человеку в виде безвозмездного аванса, то есть, обилие еды, прекрасный климат? Не трудно себе представить, как трудно мне будет своими руками добрать недостающие двадцать. Главное – это правильно расставить акценты. Но, выбор сделан, и прочь сомнения!   Ольга здесь главная. Впрочем, как и всегда. Лёгкое платье, солнцезащитные очки в дорогой оправе, открытые туфли на босу ногу, какая-то немыслимая огненная причёска; это почти её стиль.   

 

      Но настоящие переодевания, догадываюсь я, начнутся перед самым выходом на подиум? Где ж тогда наш сюрприз?  Выйдя с вокзала  на улицу,  мы долго ещё потом бесцельно кружим толпой по тесной  привокзальной  площади в поисках  свободного такси, но сегодня все они, как назло, заняты. Столько народу - восемь человек, ещё и разместить  как-то надо?  - «Да, нет, - думаю, - в такой день и без сюрпризов?»   Йес! Оказывается, где-то рядом (по чистой случайности, можно сказать!) отыскался, наконец, их новенький автомобиль «ДЭУ», тот самый, кстати сказать, что был так грамотно разрекламирован ими ещё за год до сегодняшних событий!

 

      Вот вам, пожалуйста, первая домашняя заготовка!  Не то что рояль в кустах - целый автомобиль!  Едва ли не построив всех в одну колонну, Ольга важно ведёт нас к условленному месту на автостоянке, где нас дожидается уже их симпатичный  южнокорейский хэтчбэк «Дэу». Он у них бисексуал, вероятно, если с похожим успехом его можно инсталлировать в перламутровую красотку цвета бордо-металлик? Подойдя к машине, чета Апроксимовых словно каменеет сразу, на глазах наливается важностью. А Юрий Цезарь, так тот вообще сегодня как-то трагично немногословен. Даже немного страшно за него, не приболел ли часом?

 

     Сам я называю Юрку Апроксимова «Цезарем», хотя здесь, в Греции, он записан в паспорте как Йоргос Кучидис. Что Юрка раздулся, как пинагор, так  это от гордости за себя и за свою семью! Жаль, не за того парня, что сейчас уныло плетётся в хвосте  их развесёлой компании. Мне остаётся только шутить про себя и не беда, что за удовольствие предлагается заплатить прежде,  чем его подадут нам на блюдечке с голубой каёмочкой.   Забыв про принципы,  сегодня я должен буду изображать из себя очередь на посадку в их автомобиль. Как же! Я не забыл ещё поговорку про чужой монастырь! Все в одну машину не рассядемся, но я тактично помалкиваю - это лучший способ не предлагать глупостей. Тем более что слушать меня здесь никто и не собирается.

 

     Немного покрутившись возле машины и что-то быстро прикинув в уме, Ольга наконец, предложила своим дочкам Ане и Тане добираться домой на такси первыми, мы же остались топтаться возле их «дэушки», ожидая особого приглашения на посадку в автомобиль. Хозяева ведут себя немного бестактно, но что поделаешь. Да тут ещё нашей Машке опять надоело сидеть у мамы на руках, поэтому чтобы разомкнуть надоевший мамин захват, она опасно подаётся всем тельцем вперёд, плаксиво морщит маленькое личико и тянет вперёд пухлую ручку, словно пытается маленькой своей пятернёй сграбастать сразу весь автомобиль.

 

      У маленькой Машули есть нехорошая привычка; когда она чего-то просит, то начинает  с силой вырываться  у  родителей из рук, кисло морщить личико, при этом она тянет ручки и беспрестанно укает через носик, покрасневший от обиды: - «у! у! у!» мол, - «дай! дай! дай!» Но Ольга с Юрием словно не замечают детских притязаний, они садистски продолжают тянуть резину. Не удивлюсь, если сейчас последует команда: - «Вспышка слева!» Вероятно, нам долго не открывают автомобиль, чтобы мы могли как следует разглядеть его?   Ну, а когда мы  в нетерпении всё же просовываем свои головы в салон, то нам тут же следует строгое предупреждение от хозяев, мол,

- «Осторожно! Не испачкайте сиденья!»

 

    Интересно было бы знать, чем именно? Так салфетки, заблаговременно постеленные нашими «греками» поверх обшивки на сиденьях, из отряда привилегированных ближайших родственников моментально перемещают нас в обычных пассажиров, следующих по миру обыкновенным нон-стопом.   «Житие мое!» - так с фигой в кармане и рассаживаемся по местам. Понятно, что те места на Земле, куда нам обычно указывают люди рангом повыше, сегодня должны восприниматься нами, как самые комфортабельные на свете? Аминь! Да! Забыл упомянуть про жару! В ней мы плавимся без боли, становясь стенками того сосуда, куда нас на время (более двадцати-тридцати лет назад) поместили вместе с нашим консервативным сознанием.  

 

     Но, не смотря на это обстоятельство, и опять же благодаря мощным кондиционерам, в салоне автомобиля необычайно свежо, и даже морозно, я бы сказал! Вообще, машина  у них совершенно новая ещё. Её отделанный  серо-узорчатой фланелью салон по-прежнему пахнет сборочным конвейером и ещё почему-то, хозяйственным мылом.   Этот день, 5 апреля 1998 года, равновелик для обеих семей хотя бы по причине его неповторимости. Для Апроксимовых, например, это ещё и их звёздный час в какой-то мере; чтобы знать, что ты удачлив, постоянно нужно демонстрировать кому-нибудь своё богатство. Наслаждайтесь, господа! Наслаждайтесь! Я лично  ни в чём таком не пре-у-спел. Меня достаточно утешить, заметив разве что, что я умею совершать одни лишь безрассудные поступки.  

 

    Никогда не забывай, что ты – местный жопугай! То есть, дярёвня из Тульской  Губернии!  Наконец, плавно трогаемся с места, едем.   Сидя на заднем сиденье у окна, я с удовольствием верчу головой по сторонам, в чертах незнакомого мне городского лица пытаясь высмотреть для себя своего будущего компаньона. Кто как не город, собравший людей воедино, но жёстко разделивший их по разным социальным признакам, поможет мне стать удачливым, или же огорчит так, что мне это потом будет икаться не один год.         …Через стерео колонки, встроенные  в нижней панели под стеклом  заднего вида, словно из самой атмосферы искусственной прохлады, заключённой в огненную сферу, тонко вибрируя сквозь неслышно работающий мотор, вдруг потекла в салон на удивление красивая греческая трагуди (песня).

 

    Заметив, как мы сразу оживились с женой, Ольга с гордостью поясняет нам, что эта песня называется «Эротевменаки», и что исполняет её  суперпопулярная   в Элладе и на Кипре, греческая певица Анна Висси. Кажется, у этой мелодичной вещицы ещё и смысл подходящий имеется - в ней через знакомую аллегорию тоже поётся о любви к морякам и баркасам.  Какое приятное совпадение! Мы с моими домочадцами сейчас тоже похожи на кораблик,  только что отправившийся в плавание по бурным житейским волнам. Правда, на этот раз, без блата, у нас  был собственный выбор - между Баренцевым и любым другим, но по стоимости двухкомнатной квартиры в период назревающего российского дефолта.  Нет, Афины это правда необычный город и хорошо, что он такой - интересней будет вживаться.

           - Может, кондиционер выключить? – вдруг спрашивает нас молчавший всё это время глава апроксимовского семейства Юрий Цезарь. Переглянувшись, мы с женой смущённо пожимаем плечами;

           - «Выключай!»

 

     Итак, наша четырёхколёсная Машина Времени несётся плавно по раскалённому шоссе из Глифады(район Афин),безжалостно смазывая на скорости только что откатанные спидометром самые первые, ещё тёплые репродукции с малознакомой пока  живописной афинской панорамы -дело вкуса!   Едва отъехав от аэропорта на несколько километров вглубь городской черты, мы с размаху  влетаем в тоннель, до самого неба выложенный домами из разноцветной пастилы. Дело вкуса!

 

     Гармонично сочетаясь с моим дилетантским представлением о счастье, то ли море, то ли небо, сливаясь друг с другом одноцветными краями на призрачном горизонте, они создавали ту непередаваемую словами  иллюзию бесконечности, что мне вдруг самому захотелось петь и я невпопад стал подвывать незнакомой мне гречанке Анне Висси: - «Эротевмен-а-а-ки,…та-та-та…карава-а-а-ки!»  Странно, что в этом мире существуют ещё такие понятия, как нужда и несправедливость?  …«Страна в беде, а вы, как крысы, бежите с тонущего корабля?»

 

     Ну, во-первых, не «как крысы», и, во-вторых, мне до сих пор непонятно, зачем этот корабль нужно было топить?  И как поживают сейчас те, кто сотворил с людьми всё это безобразие, а? После «Эротевменаки» другая греческая мелодия бередит мою душу. Теперь какая-то неизвестная нам певица Кэти Гарби ласкает наш слух незнакомыми греческими каденциями.

   

     А эта, удивительно трогательная игра «бузуки»? В общем-то понятно, почему, встречая нас, Апроксимовы ставят нам именно эти песни, а не «ой, цветёт калина в поле у ручья»…  С главного шоссе (леофорос Посейдонос), четверть часа тянувшегося  вдоль самой кромки синего моря, мы сперва резко отвернули направо  в городской квартал и дальше, но уже под сенью мандариновых деревьев и пушистых елей, стали петлять вдоль тихих улочек с односторонним движением, то и дело притормаживая перед напёрсточными перекрёстками, где то нас пропускали вперёд, то мы притормаживали.      

  

    Неуклонно поднимающиеся в гору, то и дело пересекающиеся друг с другом, все эти маленькие загородные улочки были похожи на детский автодром и я не сразу сообразил, что мы давно прибыли на место, поскольку такой необычно комфортной городской планировки я ещё нигде не встречал. Нам сказали, что это «Каламаки».    Афинский район «Каламаки» – это исключительно частный сектор  - я тус плусиус, то есть, для богачей. Но почему этот район называется «трубочка», Апроксимовы сами не знали.   По мне так это обычный зелёный холм, словно торт, порезанный на куски, и что ни кусок, то непременно вилла за кованной оградой, или коттедж, по пояс утопающий в зелени плодовых деревьев.

 

     Здесь лимоны сплошь чередуются с мандаринами, а мандарины с лимонами, а по фасадам богатых домов, по навесам мансард всюду вьются удивительные пурпурные и красно-алые соцветья, похожие на тихие взрывы, застывшие навсегда в своей нереальности. Ни ве-те-рка! Ни пошлого напоминания о нищете! Неужели, это возможно?  Сейчас все кому не лень, летают в Хургаду, в Турцию куда-нибудь, или Малайзию с Сингапуром! И, вообще, отдых за границей стал более доступен для людей, хотя и говорят, что лишь пятнадцати процентам россиян по карману такой формат отдыха. Чего не знаю, того не знаю. Но для меня это был самый настоящий прорыв! И улетали мы не на недельку, как большинство туристов, а можно сказать - навсегда!

 

     И вот я стою на улочке Акрополеос 13, что как по мановению волшебной палочки вдруг прямиком перекочевала с цветной фотографии в реальность!  А тишина здесь какая! С непривычки аж уши закладывает! А запахи! Во мне умерший  сомелье родился вновь! Теперь я понимаю, что есть рай, а есть ещё  курорт в раю! М-да... амиго... Жильё у Апроксимовых располагалось на самой горе за крохотным перекрёстком, с левой стороны дороги. По сути, малоэтажные частные дома здесь шли один за другим, но подъём  к их дому оказался настолько крутым, что нам сначала пришлось въехать на высокий асфальтированный холм, там, пропустив встречные автомобили, повернуть налево, развернуться на небольшой площадке перед чужими домами, и только потом аккуратно опять спуститься вниз, тесно прижимаясь к узкому тротуарчику.

 

      Вторым по счёту был их коттедж, но мы его заметили не сразу, так как  густые кусты акаций наполовину скрывали его от любопытных взглядов.   Только вошли внутрь,  за кованую ограду, а навстречу нам не то бежит, не то ползёт на пузе какое-то странное белое существо! Боже, мой! Что это? Маленькая лохматая псинка, похожая на болонку, радостно встречая нас, шустро волокла за собой по мраморным плитам свои безжизненные конечности. Быстро подхватив собачку на руки, Ольга гладит её, жалея,

          - Микочка! М-а-аленькая! Бедная собачка!

           -Что с ней? – удивляюсь я, и жена, и дети тут же присоединяются  к нам, сочувственно глядя на Мику.

 

     Оказывается, Мике недавно соседская овчарка прокусила зад и теперь из-за увечья у неё полностью отнялись задние ноги. Зрелище не для слабонервных – полсобаки бегающей по дому на передних лапах!    Ольга говорит, что когда она выводит её гулять, то сначала к её сплющенному огузку ремнём пристёгивает маленькую колясочку в виде арбы, с ней Мика чувствует себя вполне уверенно. Хотя, как видно, она приноровилась жить и так. М-да... У счастья другие краски – индиго. А в остальном… что ж, в остальном здесь даже очень себе!   Стало быть, это белое двухэтажное строение, утопающее  всё в цветах, и есть место последнего пристанища наших скитальцев из России? Не дурно, не дурно!

 

       Сколько же их, неприметных с виду, или убивающих наповал роскошью помпезного убранства, «русских» домов, вилл и дворцов, разбросано сейчас по всему миру?   Как строитель-самоучка сразу подмечаю, что в качестве отделочного материала у греков в основном используется мрамор, хотя, кое-где имеются вкрапления из мраморной крошки с бетонным наполнителем.  Мои реакции заторможены и я никак не могу понять, почему не смотря на внушительную послеобеденную жару, бодрящей прохладой веет от такого наземного покрытия и плиты все мокрые отчего-то? 

 

      Всё просто. Оказывается, прибывшие сюда раньше нас  Аня с Таней, успели ополоснуть их все холодной водой из тонкого зелёного шланга, что был пристёгнут к хромированному рожку на стене,  а после  они опять скатали его на бобину, что была приделана рядом к беловыбеленному бортику под высокой кованой оградой, что отделяла нас от соседей-греков с левой стороны. Теперь они с нескрываемым любопытством тоже разглядыли нас из своего прохладного уютного предела. Впечатлений масса, даже усталость не берёт.

 

      Но и на новом месте бедлам продолжается тоже; Ольга что-то командует своим детям, потом пытается ухватить Настю за руку, успевает со мной обменяться несколькими фразами, потом принимается за сестру, короче, события намотаны на сердцевину, как сахарная вата наматывается на палочку. Или на трубочку?  Все несутся куда-то, как будто это последний день в нашей жизни. Я прикинулся юлой; на меня нажали, я покрутился немного, и опять на бок, боком зайчики ловить.  И только за маленькой Машкой нужен глаз да глаз, с пылу да с жару не сложно проспать ребёнка. Пеняю жене, а она агрессивно так, предлагая Машку мне:

 - Ну-ка, возьми Машу на руки! А то я своих уже не чувствую!

 

     И то верно. Беру Машку на руки, та рвётся прочь, хочет вместе со всеми поколобродить. А мне почему-то сразу вспомнился старый рыбацкий анекдот: короче, в бане собрались трое моряков, и у всех по колено! У матроса – руки, у помполита* – язык, а у капитана…» Кхм! Догадались, что? *Помполит - (в советские времена помощник капитана по политической части. прим. Автора).    «Ладно! - подумал я,  - не мы первые, не мы последние!»  Пожалуй, сегодня моя жена впервые может почувствовать себя обыкновенной  женщиной, а не наседкой, скачущей с места на место, начисто позабывшая про отдых и сон.

 

      У меня у самого до сегодняшнего дня руки словно из чемоданов росли.        Да, пожалуй, это будет единственный день, когда собравшись все вместе  в истинном стремлении разделить радость встречи после долгой разлуки, нас ещё будет объединять такое тёплое русское слово, как «земляк».   Раньше я много слышал от  эмигрантов, что заграница-де очень меняет людей, и что часто не в лучшую сторону. Свояченица со своим мужем были не исключением.  Я, конечно, понимал, что поначалу общение с ними может выглядеть вполне невинно, вроде приглашения на загородную прогулку, или за праздничный стол, как сейчас, например, но очень скоро приглашения «на ковёр» станут для нас почти обыденным делом.

 

       Этого-то как раз и не хотелось.   Поэтому мне уже сейчас приходится подумывать  об обороне, ибо, весь наш хвалёный паритет держится исключительно на недосказанности. Первый день, он же единственный.

 

            - Аня! Таня! Идите скорей накрывайте на стол! – командует Ольга, и  Аня вместе  с Таней, и нашей Настенькой, смеясь, быстро скрываются в доме, внутрь войдя не через его входные двери, как положено, а через какой-то странный вход - не то это окна, не то двери.  Увидев, что девочек нет, Машка кричит и просится к маме на ручки, а я уже сейчас не пришей к чему рукав, стою посреди двора, с тихой печалью глядя на их торжественную суету. Денёк что надо, тихий, прозрачный.

 

    Птички поют, не умолкая. Моя натура рвётся куда-то, пока не очень представляя себе куда, и зачем.  Я с неохотой вспоминаю о России, заполярный город Мурманск давно исчерпал себя; одни и те же дороги, частые прогулки с детьми у Семёновского Озера, каждодневная борьба за выживание, осточертевший поиск работы, бандитизм, коррупция, пиво...  

 

      Греция другая. Не исключаю, что и здесь всё это есть, однако, начало уже не плохое. Уровень свободы можно по воздуху определить, по атмосфере. Я сейчас полностью погружён в себя и никаким силам на свете не выбить меня из этого душевного равновесия.  А Ольга всё никак не унимается! Вот, гордо отворив чугунную калитку, она демонстрирует нам с женой, как ловко её муж паркуется  под мандариновым деревом, въехав двумя колёсами на узенький отмосток у кованого забора.

  

    Красивая машина, щедрая  природа, замечательная жизнь кругом, и почти такое же настроение…  За всеобщей суетой я не заметил даже, когда господин Рисовальщик успел положить на прозрачный холст свои первые пастельные тона. Медленно опускался вечер и пружина  в часах тихо лопнула, время не сломалось, оно остановилось. Так, наверное, бывает, когда человек попадает в рай? Полдня там, полдня здесь. Три шаги налево, три шаги направо! Шаг вперёд, наоборот!

             – Проходите в дом! Стол накрыт! – приглашает нас Таня,  её небесной сини глаза в       

 

      Греции стали ещё более контрастными от лёгкого загара на лице, но веснушки не исчезли, лишь добавляя шарма её простой русской красоте. Ждём, пока хозяин поставит свою машину на сигнализацию и потом впятером, включая Машку у мамы на руках, степенно двигаемся через дворик к более узкому проходу под низким лестничным маршем, что ведёт на второй этаж, где живут сами греки-хозяева, вернее, их взрослая дочь Ирини.  Апроксимовы арендуют здесь весь первый этаж, и небольшой дворик под окнами, скрытый всегда  в тени густой растительности и пущенной сверху по специальным направляющим, вроде шатра, и их входная дверь находится сбоку, с западной стороны дома, как раз под этой лестницей.

 

     Только сейчас как следует разглядел Цезаря; такое ощущение, что его только что сдёрнули с работы. Юрка держится вальяжно, хотя тёмно-синие шорты с тонкими белым лампасами и сланцы на босу ногу немного сбивают общий план. Плюс обыкновенная клетчатая рубашка навыпуск, не скажешь что новая, лицо уставшее, небритое несколько дней, из-под загара пробивается подозрительная краснота, редкие волосёнки на голове свалялись, очки потные, взгляд под ними колюч и насторожен. Пока идём, обмениваемся ничего не значащими фразами, отвечают сразу все и невпопад, сказывается напряжение приглашённых и только Цезарь всё время нервно морщит нос под очками, как будто в доме нас ждёт не праздничный стол, а полуосвежёванный баран. Догадываюсь, что может ожидать нас под сводами этого милого грота. Какие свежести.

 

     Сначала, как и положено, небольшая экскурсия по дому. И пока экскурсовод Ольга взахлёб демонстрирует нам своё богатство, Юрий Цезарь упивается молча её рассказом, по глазам внимательно следя за нашей  с женой реакцией. Жена и я не скупимся на лестные эпитеты, нам правда здесь всё очень нравится: и дом, и обстановка, и всё на свете.  Мы, к слову, верим в их богатство, но верят ли они нашей искренности? Вот в чём вопрос!  Ольга бы, наверное, нас целый день так водила по дому, как по музею, но первым не выдержал сам хозяин и между супругами завязалась ожесточённая перепалка, хорошо, что за нас вступились  их дети, было правда неприличным выяснять отношения  в первый день нашего прибытия.

 

      Юрка завёлся слишком быстро и мне стало понятным происхождение его красно-коричневого загара. Скорей всего, до этого пил Цезарь не день и не два...  Не дожидаясь, пока все усядутся за стол, он лихо отвинтил крышку с бутылки, и, слегка запинаясь от радости, спросил, обращаясь к нашим дамам сначала, нижняя губа его немного подрагивала:

  - Кто чё будет?

 

    Ольга что-то хищно прошипела ему в ответ, но мы с женой сделали вид, будто ничего не заметили, однако мы тоже глупо путались в ответах, и соглашаясь и нет, пить предложенную нам русскую водку.    В конце-концов, Юрка разобрался сам; мне он сразу налил стопку водки, жене, кажется, тоже. А, вот, Ольга, надувшись, попросила себе «Мартини», сценарий игрался с явными нарушениями. Спустя паузу, смущённо переглянувшись с родителями, наша Настёна тоже весело набросилась на еду.

 

     Я помню, как не сладко нам приходилось в последнее время в Мурманске. Жена тогда сидела в декрете с Машкой, я же мотался повсюду, в основном, находя себя либо резчиком по дереву, либо в ремонте квартир. А где-то за год до отъезда, я открыл ещё своё ИП в качестве репетитора английского языка. Деньги мне за это платили небольшие, но зато моментальные. Помню, я еле досиживал до конца занятия, зная, что  меня с гостинцем дома ждёт Настюня. Итак, с утра я еду на стройку, перфоратором стены штроблю, кувалдой перегородки разбиваю, а вечером, быстро умывшись и переодевшись, бегу к детям на занятия.   

 

     Денег с урока обычно хватало только на пару кило яблок, на хлеб, и на бутылку пива себе. В полярную ночь у дочки часто носом кровь шла, авитаминоз, и вот – Греция!    Стол  у Апрокисмовых правда ломился от всяких всячестей, у нас глаза разбегались, а  Ольга видела всё это и только приговаривала:

          - Кушай, Настенька! Кушайте, гости дорогие! Андрей! Лена! Может, маслица овощного? Вот оливки с фетой! Долматаки! Накладывайте, не стесняйтесь! Юра! Наливай гостям, что сидишь!

 

    А потом она демонстративно шла к огромному холодильнику, открывала его, и оттуда вместе с паром на нас вылетал огромный разноцветный дракон - Призрак Благополучия!        Осушив первую стопку, Юрка сразу стал пунцовым и весёлым. За столом он много шутил, и часто не по делу. Но особенно навязчивой для него была тема, где он сравнивал нашу прошлую жизнь «там», и нашу настоящую жизнь «здесь».

           - Ни фига! Пусть теперь попляшут! – пьяно выкрикивал он, кого имея в виду, не понятно, - мы тоже не пальцем сделаны! У нас и в России тоже всё было ништяк! Правда, Оля?

    

    Ну, честно говоря, в России  у него случалось по-разному, но я дипломатично помалкивал, это было не столь принципиально сейчас. Пусть выговорится человек!          Но потом и я осоловел и наш общий разговор за столом окончательно разделился на две половины – на мужскую, и на женскую. После этого никто уже никого не слушал, каждый говорил о своём, и вскоре нашим детям тоже стало скучно с нами, насытившись, они тихо оставили наше застолье. Хуже всех за столом приходилось моей жене, она устало перекладывала капризную Машку с руки на руку, успевая  и её кормить, и себе подкладывать.

  

    Ни коляски, ни детского столика у Ольги в доме не оказалось, но мы сразу условились завтра утром  пойти взять себе что-нибудь на прокат.  Скоро первая бутылка водки на столе опустела, опустели и тарелки перед нами, но только не ольгины котлы с гусятницами, да противнями. Наш мурманский голод оказался тощ, лишь глаза завидущи.

Правила игры ко многому обязывают и уж коли ты однажды ввёл в свой обиход тот или иной мистический термин, то  тогда будь добр согласиться с тем, что  в мире, созданном тобою, некие силы уже не мыслят без тебя своего существования. Это я о том, кто кем себя в этом мире представляет.

 

     Для нашей семьи, например,  этот вечер c шикарным  застольем на окраине Афин  был  своеобразным разговением после долгой  и нудной северной зимы, для них, устроившихся  здесь, как у Христа за пазухой, как один из способов придания их размеренной заграничной жизни нового производственного импульса.  На сегодня баланс сил был незыблем. Нашу семью, можно сказать, за наш  же счёт  родственники выписали себе из России, чтобы поразвлечься немного.

 

     Впрочем, пока одни развлекаются, здесь я постараюсь использовать уникальный шанс, чтобы избавить себя, наконец, от проклятого советского наследия - быть вечно раскулачиваемым  и гонимым. И пока в России сейчас выясняют -  «ты за кого: за «белых» или за «красных»,  мои гены подсказывали мне - «будь за себя самого!» Эх! Гулять, так гулять! Сегодня мы будем пить и есть за счёт страны получателя!

  

     Это как в тюрьме: чтобы хорошенько наказать человека, сперва ему надо создать минимальные условия проживания в аду. Меня здесь тоже сначала будут наказывать вкусной едой, ложной обходительностью, да, впрочем, всем чем угодно, лишь бы этим достигались поставленные перед собою задачи. Мы сидели с Апроксимовыми за их праздничным столом и как заправские компаньоны пили охлаждённую русскую водку, без ограничений закусывая её различными заморскими деликатесами.

  

     Водка, конечно, ударяла в голову, но гораздо слабее, чем сами мысли, что резвились в ней, словно дети в ванной.  Потом, окосевшие, мы бегло разглядывали их семейные альбомы, а думали, что листаем собственные. Мы шутили и смеялись, высокомерно поругивая тех, кто остался «там», и с радостью чокались  за тех, кто надумал остаться «здесь». Но самое главное, что вели мы себя так, будто завтрашний день должен был быть  непременно таким же, как и сегодняшний.

 

     И всё равно, водки было значительно больше, чем тостов, и тогда мы с Юрием просто напились, как делали это часто в России, когда не находилось ничего другого для заполнения карстовых пустот в мыслях. Пьяные и счастливые от собственной болтовни, мы не могли, а точнее  не хотели понять,  что завтра, конечно, наступит, но, увы, без нас, ставших на день всего  вымышленными  героями  настоящего времени.     Апроксимовы сами когда-то здорово рискнули, оставив  в России насиженный кров, работу,  а здесь, за границей, бросив своих детей в бурлящий афинский котёл. Точнее, это была полностью ольгина заслуга.

 

    Это она, неожиданно для всех сменив свой «челночный бизнес» на чисто туристический, на целых полгода потом исчезла с экранов радаров, а обнаружилась вдруг в Афинах, как позже выяснилось,  занятая  подготовкой поляны для её семьи, включая «картину, картонку, коробку и маленькую собачонку Мики» на древней земле Эллады на ПМЖ. Понятно, что им теперь самим до зарезу  нужно было доказывать свою исключительность. Но что вы хотите, если мир, не смотря на зависть свою и злобу, в общем-то, индифферентен к артисту, исполняющему эти роли. Миру начхать на человека, он нейтрален. Многие думают, что их окружает мир прекрасный или ужасный, а на самом деле это мир Петрова, Иванова, Сидорова.

 

    Человек пытается окружить себя таким образом, чтобы ему было максимально комфортно в нём. Мир таков, исходя из какой внутренней сути - болезненной, или искрящейся счастьем, человек сам смотрит на него.   Я для себя ещё с Мурманска усвоил, что в свой мир впускать случайных прохожих нельзя.Трудно учится человек, иногда, сохраняя последовательность в постижении им житейских истин,  чаще же он заслуживает вполне конкретного пинка под зад, обёрнутого в  весомую зуботычину.  Нас пригласили к себе удивлять? Так удивляйте!  

 

     Так устроен мир, что в нужный момент времени смятая душа впитает в себя всё необходимое ей и расправится, по сути  обретая то, чего однажды она уже была лишена когда-то. И, кстати! Человеческая память поможет ей в этом!  Человека, решившегося на такой шаг как эмиграция, вообще трудно удивить чем-либо. Как трудно удивить голодного  вкусной едой, потому что память о ней  жива в его подсознании, свободного от унизительного чувства голода.  А душе нужен воздух, как лёгким вдох!  А душе нужен выдох,  как лёгким воздух!

 

     «Спят усталые игрушки, книжки спят»…От обильных возлияний слипаются глаза, а спина, периодически отваливаясь от спинки стула, упрямо сгибается в дугу. Наш праздничный стол напомнил мне палитру с красками,  когда картина уже закончена, а маэстро Рисовальщик всё никак не решится отойти от станка. Всё! Мы устали и хотим баиньки! Слишком много впечатлений для одного дня. Что-то следует оставить и назавтра. Сами хозяева вроде бы соглашаются с нами, но расходимся мы всё равно как-то вяло, ещё часа полтора. Больше всего отбою противится  свояченица. Оно и понятно, ведь информационное избиение ещё не окончено?  Для неё прервать стратегическое застолье, что вороне быть пойманной за хвост.

 

      Сидеть лёжа, и пить, пить, пить, мы с женой больше не можем, но и сами уйти из-за стола также не имеем возможности. Хорошо, что у нас маленькая Маша есть, ссылаясь на необходимость укладывать ребёнка, тем самым мы спасаем себя от обжорства.  Ни водка, ни закусь уже не лезут, но не то чтобы разум возобладал, а просто все,  наконец, достигли общего уровня изнеможения. Сытые и пьяные, мы сонно расползались каждый по своим углам. Спать! Спать! Спать! Нам с женой постелили  в их спальне, но мы настояли, что будет лучше, если первое время мы поспим  у них на кухне, «пока у Маши не пройдёт адаптация».

 

      А на самом деле, нам было неловко спать на их кровати, когда сами хозяева ютятся на кухне. Хотя, «ютиться» - это слишком сильно сказано! Кухня у Апроксимовых очень просторная, европейская; нам здесь не только не тесно, но ещё и клёво-разбалдейно. К тому же коварная близость холодильника даже перед сытым «отбоем» по-прежнему продолжает будоражить моё воображение. Скажите, кому из вас не знакома ситуация, когда накануне, в самый что ни на есть разгар весёлого застолья, совершенно позабыв про искусно поданную вам закуску, вы продолжали бесконтрольно принимать на грудь, а, пробудившись у себя дома по утру, где, что называется, было «шаром покати», вместо аппетитного балыка вынуждены были кусать собственные локти?

 

      Всегда, когда много водки, закуски тоже оказывается с избытком. Лучше недоесть, чем недопить! Сегодня, пусть и не в той экстремально-критической мере, но нас с женой это тоже коснулось. Много выпив и мало закусив, засыпали мы с ощущением полного счастья, буквально считая минуты, руками щупая их волшебное покрытие. Чистый лист оказался мягче пуховой перины! Аминь!  Первое утро за границей мне показалось волшебным! Было немного странным увидеть себя на новом месте, среди заграничной мебели, где потолок в кухне был каким-то особенным, обрамлённым массивным гипсовым фризом, а окно на улицу было жёлтое от солнца, на кухне вкусно пахло едой и цветами,  а снаружи от счастья орали птицы...

 

      Проснулись мы с женой почти одновременно, лишь посмотрели друг на друга и чуть не рассмеялись, так хорошо нам было на душе. Машка спала рядом с нами, расплывшись маленькой мордочкой по подушке, и впервые по-взрослому подопхнув под неё свои пухлые ручки. Настенька спала с девочками в другой комнате.    Мы поцеловались и решили вставать. Когда все  спят без задних ног, но с передними руками, мы с женой, делая всё возможное, дабы не разбудить детей и хозяев, одними из первых вновь наведываемся к их вчерашним заливным и «сносшибательным»  чесночным салатам, благо всё это находится рядом, в нескольких шагах всего.  

 

     Где-то ещё остались пиво  с  водкой, но это не сейчас, жена ругаться будет. Не скрывая эмоций, мы заглядываем с ней под крышки вместительных казанов и гусятниц, как два царедворских заговорщика, гримасами и мимикой показываем друг другу, что где лежит, и потом, радостно округляя глаза, «кто быстрей», стараемся наперегонки вилками поддеть какую-нибудь вкуснятину. Судя по всему, наш второй день за границей подтягивался также стабильно и ровно. Чуть-чуть подъев и пока Машка спит,  на цыпочках мы выходим  с женой на передний дворик, он весь  залит уже солнцем, но, чуть завидев нас, разноглазая соседская хаска (один глаз у неё был пепельного цвета, а другой голубого), до этого нервно шнырявшая по двору, тут же стала громко облаивать нас,  причём, в конце каждой своей собачьей тирады она странным образом переходила на протяжный волчий вой, словно оборотень.

 

      «Зараза! Сейчас всех разбудит!» - синхронно выругались мы. Но пожилая гречанка, сидевшая на террасе за длинным деревянным столом с сигаретой в руке и мирно попивавшая свой утренний кофе «эллинико», властно прикрикнула на неё, и та сразу умолкла.  Ретировавшись в свой тенистый уголок, что б хорошо было видно меня и жену, она с хищной настороженностью продолжала зыркать на нас оттуда своими разноцветными собачьими зыркалками, готовая  в любой миг разразиться новым лаем, а затем и воем.

 

       Учтиво кивнув седой головой и продолжая улыбаться,  гречанка поздоровалась с нами по-гречески, а я, не найдя что ответить ей,  в ответ смущённо произнёс  «гуд монинг», после чего мы  с женой поспешили поскорей укрыться в небольшом  тенистом саду перед домом, где под живым пологом, свитом из акации и виноградных листьев, стояли два белых пластиковых стола, накрытых скатёрками, и три однотипных пластмассовых кресла.  Но не успели мы усесться как следует, как, скуля и поддтявкивая от восторга, к нам тут же приползла откуда-то покалеченная Мика; высунув язык и преданно глядя нам в глаза, она с удовольствием распласталась прямо на мраморных плитах у наших ног.

 

     Почуяв её, хаска опять начала истошно лаять, а потом и выть по-волчьи, и опять греческая госпожа вынуждена была сердито прикрикнуть на неё, и снова прозвучало это незнакомое нам греческое слово - «стамата».  Понимая, что это она спровоцировала инцидент, Мика виновата поглядывала на нас снизу, её глаза отливали болезненной тлеющей синью. В здешнем раю это было странным и неуместным даже, видеть рядом красоту и уродство. Решаясь на подобный шаг как эмиграция, почему-то надеешься, что эта страница в твоей жизни непременно должна быть девственно чистой.

 

     Осторожно поглядывая в сторону мирно курившей греческой  госпожи, сидевшей тихо за столом почти без движения, моя жена была напряжена, и, кажется, я знал почему, потому что на самом деле она меньше моего была готова к таким радикальным переменам в жизни. А я считал, нет, я был уверен в том, что о прошлом следовало забыть. Вычеркнуть всё, не вспоминать, не обращать внимания.  Странно, что солнце здесь совсем не чужое и запахи мне тоже кажутся родными и понятными, хотя, мне точно известно, что русского во мне по-прежнему никто не отменял, я им был всегда, им и останусь.

 

      Не скрывая восхищения,  я разглядываю обстановку вокруг себя: - «Кра-со-та!    Как это можно прожить, не зная, что творится у тебя под боком? Сколько раз мы вращали глобус на уроках географии, тыкали пальцем в рисованную Африку, Гибралтар, Малайзию, и вдруг раз, будто разума лишаешься, когда видишь это всё воочию! Ладно бы ещё повода не давали уезжать из страны, так ведь у них пока всё наоборот: тот, кто  при  власти, тот больше всех свою страну и не любит.

 

    Говорят, что жизнь сама по себе не меняется, это, мол, время летит! Времени - что! Жаль себя в нём. Боишься не успеть проявить себя, реализоваться. А бежать бессмысленно. Ясно, что не от себя бежим, тогда бы точно не убежали! Приближаешься, я бы сказал, идёшь к себе, продираешься сквозь заросли из ерунды. Времени жаль, вот в чём причина».    Думая о многом, мысленно я успокаиваю  себя тем, что, может быть, ещё денёк, и уж потом я точно займусь поиском работы. Это сейчас, спустя много лет, понимаешь, насколько полезно быть наивным человеком. И как хорошо быть романтиком! Как заразительно безделье, знают многие, но уж поверьте, чтобы съездить в отпуск за границу, вовсе не обязательно за бесценок продавать свою двухкомнатную  квартиру в России!   Не знаю, как жена, а я - то точно решил здесь остаться.  

 

           -Ну, как тебе здесь, Ленок? – спрашиваю я жену, а сам блаженно щурюсь от солнца, которое всё более настойчиво начинает пробиваться сквозь щели в живом навесе из вьющихся стеблей и цветов.

         - Ой...не знаю...

 

      Видно, я задел её за живое, потому что жена сейчас готова расплакаться и это мне очень не нравится в ней, нельзя так легкомысленно относиться к эмиграции, тем более что мы не одни, с нами дети.  Вот Ольга, например, и не потому что она старшая сестра её, выглядит вполне уверенной в себе дамой. Однажды она сказала нам, что проживание в Мурманске не для неё, так как сама она уроженка Узбекистана и что всю жизнь свою она мечтала жить только в тёплой стране. В ольгиных поступках есть последовательность, напор.      Я, туляк, тоже намёрзся на северах. Теперь мне хотелось бы тепла! Праздника, чёрт возьми! Жена была не против отъезда, наоборот, собрались мы достаточно быстро и решение, в основном, было принято нами обоюдно. И вот теперь, она сидит в раю и расстраивает меня своей неуверенностью.  

      Я готов и буду совершать поступки, но без надёжного тыла мне здесь будет очень нелегко. Будучи романтиком, мне  в той же мере трудно поступаться и собственными принципами, к тому же, я ещё и идеалист, хотя по многим признакам подхожу под маргинала. Честно говоря, мне сейчас хотелось бы побыть одному, так я быстрее восстанавливаюсь, но вряд ли это станет возможным, если я не буду вести себя так же  решительно, как Ольга.

 

      Не известно, насколько долго мы застряли у них в гостях, а нами здесь обязательно попробуют манипулировать.  Высокая кованая ограда, окружавшая периметр нашего дома, смотрелась богато, здесь было всё другим, не только климат. Афины звали меня, море меня звало, и я рвался душой из этой роскошной железной клетки, но что жена? Я был почти уверен, что она вряд ли согласится пойти со мной, но всё равно, как алиби, на всякий случай спрашиваю её об этом:

        - Лен, пойдёшь со мной?

        - Куда? – недоумевает она, - сейчас Маша проснётся!

        -«Кто бы сомневался! – иронизирую я, не открывая рта. - Сейчас самое время сматывать удочки! Водочные посиделки  меня и в России редко когда брали за живое. А здесь, я думаю, это и вовсе не так актуально!»

 

        - Ну, тогда я пошёл! – бросаю  жене и встаю с кресла,  демонстрируя ей свою решимость осуществить задуманное немедленно, -  не знаешь, где моя кожаная куртка?        

«Жена опять недовольна. Ей не угодишь!» Между нами странные отношения;  я всё время куда-то рвусь, а она за это ворчит на меня.  Я ещё за ворота не вышел,  а уже знал, что первым в списке городских достопримечательностей будет Его Величество Море. Я помнил, что оно должно находиться где-то рядом.

 

    «В город! Успеем ещё наесться пылью ложных дорог! О чём она думала, когда уезжала за границу? Надеялась на авось? Так и я на него надеюсь, но нельзя ли без излишнего драматизма? Почему обязательно должны быть глаза, полные слёз и сердце, убитое скорбью?»   За почти сорок лет жизни каким мне только не приходилось быть, и серьёзным, и ответственным! Но однажды всё рухнуло, и ты сидишь теперь, глядя на горизонт, а он чист, и на небе ни облачка!»  Мы – не туристы, потому что для эмигранта не может быть мелочей! Тем более каких–либо неточностей в подаче столь захватывающего сюжета, ибо за границей всё играет свою  роль, и всё имеет своё конкретное значение. 

 

     Эйфория, незнание каких-то вещей простительны, пока это длится с тобой недолго и учишься ты быстро, заметно опережая своих сверстников по классу. Я точно многого тогда не знал и по наивности своей  был распахнут в душевном порыве навстречу миру и маю, как меха  русской тальянки.  Я влюбился в Грецию сразу, как влюбляются  в девушку чуть подросшие самцы. Но это был не шаг отчаянья, это был мой «prime cry», первородный крик, своеобразное послание миру. Желание начать свою жизнь  сначала  с первых дней руководило моими поступками, а не просто - сел в самолёт и полетел неизвестно куда. Тем более что фора в девяносто  дней, по ошибке пробитая нам московским компьютером вместо тридцати, с самых первых дней нашего пребывания в Греции заявила о себе сакрально обнадёживающим знаком.

 

      Говорят, что первое впечатление является и самым  объективным? Но одно дело, когда ты мчишься по городу  в новеньком автомобиле весь в эйфории предстоящего праздника, и совсем другое, когда  ты вдумчиво так топаешь по нему своими ножками, серьёзно оценивая собственные возможности на этом совершенно новом для тебя рынке труда. Моя природная наблюдательность быстро привела меня к заключению, что этот город сильно перегружен жизнью: «только меня  здесь ещё не хватало!»

 

     Наш дом в «Каламаках» располагался на самом верху, на холме, и пока я, не спеша, спускался вниз в поисках ближайшей набережной, мысль о том, что Афинам, в общем-то,  наплевать на нас, на вновь прибывших пионеров, долго не отпускала меня.    Район, куда мы прибыли, был красив необычайно: богатые дома, стриженные газоны, чистый воздух и тишина на фоне птичьей трескотни. Я понял, мне этот город придётся брать приступом.

    

     Афины – это типичный трансвестит, а города – трансвеститы это очень сложные города, в них женское легкомыслие настолько  причудливо  переплетено  с манерами неотёсанного примата, что это и притягивает, и отталкивает одновременно.  Афины, это классический пример перверсии, где есть мужское начало и женское продолжение,  поэтому тебе приходится иметь дело то с мужиком, то с бабой.  Этим, в первую очередь, объясняется  их исключительная жестокость, что с виду они бесполы, такие города, но очень ангажированы.

    

      По мере того, как я спускался вниз, к морю, всё более очевидной становилась разница между богатой устроенностью «Каламак» и тем сумасшествием, которое поджидало меня сразу за их пределами. Из-за избыточного количества авто и мототранспорта на условный погонокилометр, на улицах мегаполиса стоял такой же невообразимый шум и грохот, как в Москве или Питере в час пик, а раскалённый воздух вдоль главного шоссе Посейдонос был загазован до предела, будто тебя запихнули в выхлопную трубу. От машин, мотоциклов, и прочей едущей и мчащейся техники в Афинах просто никуда не деться, и она так же, как  люди, делится здесь на расы: богатая, пристойная, и отстойная. Машины будут преследовать тебя повсюду, куда бы не занесли тебя твои глупые крестьянские ноги.

  

      Выходит, что в отличие от нас, безлошадных нелегалов, греки по своей земле почти не ходят, а рассекают на авто и мотобайках? Упс! Справедливости ради следует заметить, что знакомство с Афинами у меня началось  с небедного в общем-то района, поэтому и впечатление от самой Греции в целом у меня сразу сложилось весьма позитивное. Но как заставить её полюбить тебя, чужестранца?  Чужестранцы - чужесранцы! Меня это вряд ли оскорбит, поскольку моё собственное видение себя за границей исходило от глубокой, почти философской самоиронии, от состояния почти эйфорической возвышенности над обстоятельствами, ведь я оказался сильней их, и я не драпал из страны, как крыса, которая натрескалась до изжоги дармового зерна, а просто уезжал, продав последнюю рубаху. Сегодня 6 апреля, 1998 года, наш второй по счёту день за границей.

 

       Своего старого корефана мне долго искать не пришлось, море и не найти? Пока стоял на холме, думалось, вот оно, рядом, а стоило мне только опуститься вниз по улочке Акрополеос до шоссе Каламакиу, как мираж тут же исчез за домами.  “Well on the way, alone on the hill, the man with the foolish grin is keeping perfectly still”... Песня про «Дурака на холме» мне тоже показалась здесь уместной и я шёл, весело ступая по чужим тротуарам, бесконечно вертя головой по сторонам, мысленно здороваясь с каждым зданием, улыбаясь мандаринам, упавшим на землю, прохожим. Глядя на меня со стороны, можно было подумать, что я сошёл с ума.

 

     Чтобы не забыть дорогу обратно, с холма, наречённого «трубочкой», я спускался вниз, то и дело оборачиваясь назад, но здесь все дома были так похожи друг на друга, что словно вырастали один из другого и издалека смотрелись как одна  сплошная многодырчатая фарфоровая свистулька. Если бы ты знал, дорогой читатель, как это здорово  не помнить обратной дороги домой!   А вот, и набережная виднеется метрах в ста впереди, остаётся только пересечь оживлённую автомобильную трассу с двухполосным движением и разделительным островком в центре, и я на месте.

 

      Кстати,  это по ней вчера Апроксимовы нас везли из аэропорта к себе домой! Но трасса эта скоростная и все несутся по ней, как сумасшедшие! Попробуешь перебежать, собьют насмерть!  Поэтому прежде, чем ступить на «зебру», нужно сначала кнопку нажать. Я вовремя заметил этот столб у бордюра, на нём, в небольшой железной коробочке, была она, а сверху табличка с инструкцией имелась на греческом языке.  Я сразу сообразил в чём тут дело,  нажал на неё и стал ждать.  Зелёный загорелся не сразу. Вернее, очень не скоро. Позже, спустя много месяцев, на одной из таких коробочек у дороги  я увидел от руки подправленные кем-то буквы на шильдике, отчего весь смысл в словах сразу менялся на противоположный.

 

      Какой-то шутник взял и затёр в словах «перимэнэтэ» и «перасэтэ» несколько букв, так что вместо того, чтобы: «Пези пистэ то куби, ке перимэнэтэ то прасино я на перасэтэ» («Нажмите на кнопку и ждите, пока загорится зелёный, и только тогда идите»), получилось нечто совсем иное: - «Нажмите на кнопку и старейте, пока не состаритесь».  Помните, у нас тоже т.н. вандалы раньше так поступали в метро, в автобусах и в лифтах?  Но в данном случае, я думаю, вандализм греческий был абсолютно уместен.  Итак, быстро пройдя до островка безопасности, я ещё раз обернулся назад, чтобы запомнить то место, откуда я только что вышел.

 

      Но следующую проезжую часть нужно было пересекать очень быстро, так как  зелёный свет здесь  горел совсем недолго и видно было как  в отдалении, мощно ревя моторами, на меня  надвигалась новая механическая лавина.  По сравнению с Мурманском здешний темп жизни мне показался просто запредельным, вдобавок ко всему  в этом заморском воздухе витал дух неслыханной ранее свободы.   Сквозь пальмы и кустарники, сплошь усыпанные розовыми цветами, отчётливо виднелась полоска моря. Предвкушая долгожданную встречу, я опять невольно улыбаюсь, знакомая энергия, пощипывая кожу, приятной волной прокатывается у меня по спине и вскоре мой затылок покрывается мурашками.

 

     Я делаю глубокий вдох и на миг закрываю глаза, но, ступая на пляж, я испытываю некоторую неловкость, словно в грязной обуви иду по ковру.     Совсем недавно мои ботинки месили апрельскую хлябь и вот теперь  я иду по песку, который знаком больше с босыми ступнями, а не с мурманскими шузами на толстой полиуретановой подошве.   Справа  я вижу парк, кафе, детские площадки, слева большой киоск, буквально вывернутый товаром наружу для лучшего обозрения, а впереди оно, живое, не поддающееся описанию, море.  Размечтавшись, я едва не получаю по мордасам ярко-зелёным арабским мячиком, это пожилые грек и гречанка гоняют на пару  в пляжную лапту.

 

     Приняв извинения, сам руку прикладываю к груди, улыбаюсь. Море в нескольких метрах от меня,  я уже слышу его запах, я ускоряю шаг, но мои ботинки увязают в песке, песок забивается внутрь, а я спешу, словно боюсь опоздать на свидание.

«Здравствуй, морюшко!» Я подошёл к нему, присел на корточки, потрогал рукой. Море холодное ещё, оно сухо накатывает на разноцветную гальку, будто пытается мне что-то сказать. Оно, вероятно, уже успело позабыть про прошлое афинское лето, а я о нём ещё пока ничего не знаю. Против Баренцева, этот  ласковый с виду зверь, и мне ещё предстоит изучить его повадки.  

 

     Долгое время я сижу на корточках перед ним. Глядя  на него, я пытаюсь уловить хоть какие-нибудь подсказки в его ленивом движении взад-вперёд. Мне тупо хорошо одному на этом почти пустынном пляже, но старые привычки ещё сильны  и я поздно спохватываюсь, что для прогулки по весеннему городу я опрометчиво облачился в свою демисезонную кожаную куртку.   Апрель в Греции, это обманчивая прохлада по утру и пекло, неожиданно сваливающееся на тебя с самого неба. Как за полчаса с небольшим воздух успел так раскалиться, я не знаю.

 

     От нестерпимой жары мне постоянно приходится распахивать куртку себе на спину, так как на естественной вешалке ей всё же висеть экономичнее.    Бывший моряк, я пришёл к морю не просто так, а за советом. «Как ты думаешь, у меня есть шанс?» Море молчит; общаясь с моей душой, оно разговаривает с ней на непонятном мне языке.  Старое коряво и  думать о нём не хочется. «А, новое? Ладно бы ещё оно находилось в стадии проектирования. А если, нет? Если пусто всё?

 

     Ну, хорошо, уехал я из России, оставил там родных, друзей, близких! Дальше что?» Вот именно, дальше что... При СССР веселее жилось. Не лучше, веселее. Хотя, геморроя и там хватало, конечно.   И вот, когда твой организм полностью настроился на длительную конфронтацию с болезнью, она вдруг сама  отступает, а вместо этого на всех уровнях такая  ломка наступает, что мало никому не кажется.  

    

   Закон парадокса, что самым непосредственным образом объясняет превратности судьбы... Хм!  При Союзе почему-то  мне было стыдно покидать  свою страну. Видать то, чему нас учили когда-то советские политруки, ещё работало?  А ведь тогда за границами зарубежных стран нашего брата оставляли за милую душу, только  гадость какую-нибудь строчни против своих, а лучше ляпни что-нибудь по местному радио, или телевидению. В общем, все тогда были хороши в своём идеологическом порыве.  Зато теперь в нашей стране «демократия и гласность».

 

    Помню, что за период с перестройки и вплоть до окончания «светлых» постперестроечных дней, мы с женой ни одного избирательного пункта не пропускали, голосовали, всё на что-то надеялись… Но тогда-то мы хоть голосовать ходили, а ныне чуть не голосим, как будто не нам, дуракам, было сказано, что на Бога надейся, а сам не плошай!  Теперь же я вынужден бежать из своей страны даже ценой нарушения чужих иммиграционных законов.  Сидя у моря, глядя на мир, взятый мной напрокат, вместе с тем я очень хорошо себе представляю, что в своих поступках мне не следует искать какого-то особого «божественного» промысла. Просто тучные стада ценились всегда по количеству голов, тогда как индивидуальный подход к ним применимый, в буквальном смысле  был адресован только к тем животным, которые шли на  убой.

 

     Вот почему даже мысленно, мне не хочется больше возвращаться к прошлому, в своё уютное  стадо. Это даже не прошлое было, что как часть моей жизни столько лет пульсировала как рана, и не книга, впечатление от прочтения  которой никак не сочеталось с обещанным в прологе сюжетом.  Или это был шок от дикого несоответствия в прочтении такими же читателями, как я, Сидоровыми, Ивановыми и Петровыми одной на всех верноподданной реальности? Перед отъездом за границу, чтобы окончательно не съехать с катушек,  одному из своих близнецов я всё же позволил навсегда остаться в стране, где я родился когда-то, будучи уверен, что в прежнем виде она всё равно для меня уж больше никогда не возродится.

    

      Ну, и жарища! Для первого раза, пожалуй, хватит!  Моё сознание мысленно  уводит меня  от сонного моря и шумной компании в «Каламаках»,  и сразу забрасывает меня далеко–далеко через пастельные кварталы однотипных греческих строений. Именно с  этого района, выросшего на перекрёстке всех космических дорог, и начнётся моё триумфально-драматическое шествие по Афинам и первому  в их числе предстояло  стать морскому порту  Пирэа, а пока...  Так бы и сидел у моря, но надо идти.  Перед тем, как подняться с корточек, я ритуально зачерпываю морскую воду ладонями и тонкой струйкой лью её себе на физиономию. Вода, как ребёнок, которого ты подбрасываешь к небу. Создание это маленькое и беззащитное, является частью тебя самого.

   

      Вскидывая руки к небу, я с восторгом размазываю солёное море по лицу и  оно тут же прихотливо стекает за ворот моей тёплой байковой фуфайки. Потом я долго смотрю  в его тонкую весеннюю волну, стоя всего лишь в одном шаге от того, чтобы не искупаться. Глупо же я буду смотреться на берегу с ворохом тёплой одежды на песке! Не стоит привлекать  к себе лишнее внимание.  

          - «Ну…пока?» - говорю я морю, а море, не разобрав, вдруг швыряет в меня очередной порцией горькой воды со словами:   - «Видали мы  тут разных»! 

 

    Теперь я знаю, о чём они шептались с моей душой:  - «О согласии!» Что-то такое шевельнулось в моей груди впервые за много лет…Не дай, Бог, когда-нибудь пожалеть о содеянном.  Ну, что ж, надо идти; наши, наверное, встали уже давно?  Дом на улочке Акрополеос в «Каламаках» не мой дом, но все пути назад, не являющиеся трусливым отступничеством от главной цели,  я теперь называю дорогой к дому.

 

    И всё-таки сейчас я иду домой, потому что точка, в которой расположено начало моего пути в Греции, на самом деле  гораздо шире литературного, или же геометрического понимания о ней самой.   Улыбка не сходит с моего лица, а куртку свою я положил себе на согнутое в локте левое предплечье, поскольку шагать в ней по такой жаре сейчас просто не прилично.

 

     По пути обратно, включив  в свой лексикон английские клише попроще, почти через каждый уличный поворот справляюсь у греков, где тут у них может находиться улица Акрополеос. «Каламаки?» - спрашивают они; «Каламаки, Каламаки!» - радостно киваю я им головой. Греки показывают мне рукой направление и что-то говорят, говорят... Язык интересный, необычный, по-крайней мере. Об одном пока приходится сожалеть, что английский язык здесь особо не котируется.

 

     Эллины упрямо лопочут мне что-то на своём, а я по ихнему пока ни бум–бум, поэтому не удивительно, что сегодняшняя дорога к дому  для меня будет гораздо  длиннее дороги  к морю.   Cегодня, между прочим, мне тоже ещё многое прощается, а ценить мгновение, это значит быть счастливым в каждую минуту своей жизни. К тому же, за утро я успел выучить ещё четыре слова по-гречески: это Каламаки, Акрополеос, Паралия и... забыл, каким словом старая гречанка сегодня утром ругала своего пса?    В жизни нужно уметь пользоваться моментом. Деньги – это момент, здоровье - это момент, удовольствие – тем более момент. Да, и вообще, сама жизнь, включающая в себя все эти мелочи, тоже является моментом.  Мы живём моментально, лишь умираем долго, в течение всей жизни.        

 

      Но пока ты жив, ты должен быть счастлив.  Итак, обратной дороги  у меня больше нет, но все пути, ведущие куда бы то ни было, но не назад, отныне будут называться дорогами к дому. В общем, плутал я долго,  а когда выбрался, наконец, то многие, включая Апроксимовых,  были удивлены немало, что я сумел самостоятельно это сделать.  А в «Каламаках», оказывается,  все давно уже встали и теперь сонные и ленивые ползали по дому. Хорошо, что меня  в это время не было, а то в моё лирическое отсутствие Апроксимовы опять успели поцапаться. Я этого больше всего не люблю, ругани там всякой. Берегитесь, гости дорогие! Хозяйкин макияж смыт в раковину, но это вовсе не означает, что её боевой раскрас не проявит себя в дальнейшем!

 

     А, ну, как и мы  с женой сейчас тоже попадём под раздачу?  Мотив таких семейных разборок общеизвестен: едва продрав глаза, Юрий Цезарь возжелал продолжения вчерашнего банкета. Юрия понять можно, и я его понимаю.   После ссоры с женой Юрка единственный ходил по дому недовольный, нарочно громко донимая свою жену расспросами о пропавших сигаретах. Они, оказывается, у него давно закончились и теперь он требовал от жены, чтобы та немедленно выделила ему столько-то драхм, чтобы он мог пойти и купить себе новую пачку.  Ольга, естественно, видит в том незатейливую уловку, что, мол, тот просто хочет опять «с утра напиться, как свинья» и к ней тут же подключается моя жена, я же из чувства солидарности пытаюсь вступиться за Юрку, хотя, если разобраться, резона  в том нет, сам я не курю уже давно.

 

     Слово за слово, начинается новая свара. Давно известно, что на корпоративном мужском языке «сходить за сигаретами» означает пойти и тайком дерябнуть где-нибудь пивка, или чего-нибудь покрепче, поэтому женщины, зная нас, как облупленных, на этот раз всё же решили нам уступить и сразу потащили нас за стол, накрыв нам его на двоих в маленьком саду за домом, прямо под лимонными деревьями.  Задний дворик или сад, не знаю, как правильно сказать,  он у них располагался наверху за домом, как бы на втором уровне. То есть, выйдя из квартиры, нужно было сразу повернуть направо и по длинной променадной дорожке вдоль общей с соседями высокой кованой ограды пройти ещё метров десять до угла дома,  там подняться по «г-образному» мраморному маршу наверх, но не идти направо, где на просторной   площадке во время праздников хозяева-греки обычно устраивали себе барбекю из барашка, а, переступив через бордюр, повернуть налево.

 

     Там, на площадке примерно четыре на пять метров, засыпанной отменным чернозёмом, и был разбит небольшой сад, где росли молодые лимонные деревья.    «Подальше положишь, поближе возьмёшь!»   Юрке надо было стать профсоюзным деятелем, чтобы выбивать льготы для трудящихся! Так несостоявшийся коллективный завтрак у нас органично перетёк  в обед под водочку на свежем воздухе.  Но Юрка блюдёт своё, я знаю, поэтому с ним ни о чём таком говорить нельзя, обязательно проболтается.   Полно мужиков, которые плачутся на своих жён, но как только доходит до дела, так они тут же прячутся в укромное место под их каблучком.

 

     Чтобы самому не огрести по шеям, мне сейчас приходится  дипломатично помалкивать, тем более что в наш скромный мужской  актив можно смело записать заграничную поллитровку «со слезой» - Ольга сжалилась. Устраиваемся за тем самым белым пластиковым столом, наливаем по первой, выпиваем, закусываем. Это почти нирвана – вдыхать чистый морской воздух, слушать пение птиц, до краёв заполнивших своими трелями прозрачное небо, снова выпив и закусив, озирать вокруг себя немыслимую благодать, созданную руками людей в кооперации с богом.

 

     Воздух в «Каламаках» чист, всюду зелень, птички поют, где-то незнакомая музыка играет... Соседские дома здесь расположены так близко к друг другу, что слышно даже, как где-то вздыхает собака за стеной, как разговаривают между собой вполголоса греки во дворе, как кто-то весело устраивается за столом для полуденной трапезы. Но дома здесь все спланированы очень грамотно, только редкие из соседских окон смотрят друг другу в рот, да и то, в основном, это либо санузлы, либо другие какие технические помещения, в крайнем случае, всегда можно воспользоваться опущенным тентом или роллетом.     Бывают такие состояния в жизни, когда тебе кажется, что ты не заслуживаешь всего этого, что всё это не реально, а реальны лишь одни твои сомнениями.

 

      Но всё реально сейчас, и этим надо пользоваться.  А лимончики у нас над головой висят ядрёные, из нового урожая, сами в тарелку просятся. А мы  так и поступаем, между прочим; наугад протягивая  руку над головой, срываем зелёные плоды, и, тут же разрезая их пополам, давим куда ни попадя, используем вместо соли.    Оказавшись  в человеческих условиях, я сразу успокоился, исчез у меня этот нервный мандраж от переездов, исчезли сомнения разного рода, исчезло недовольство собой. Душа успокоилась.

  

     Сидим, холодная водочка во мне работает правильно, с философским расслаблением, но даже здесь, в тени, присутствие тяжёлого апрельского солнца начинает сказываться вовсю. Тоже скинув рубашку, я прислонился спиной  к прохладной спинке кресла, мне захотелось закрыть глаза, немного полетать в облаках.  А весна на «Акропольской» улице так и прёт! Уже к двенадцати часам дня солнце  в Греции  становится похожим  на кол, а мы – бледнолицые северяне, на него посажены. К полудню усидеть на открытом солнцепёке  бывает почти невозможно, да и в тени в это время дня здесь тоже парилка начинается. Так что скоро нам с Юрием придётся закругляться, ибо, норма выпитого на жаре сразу как бы удваивается.  Я знаю, что на смену обмороку очарованием неизбежно должно придти разочарование, но как его отсрочить?

 

      Солнышко светит, птички поют, а где-то тихо-тихо, как фон, для нас играет протяжная греческая  музыка. Она, как ткань, сотканная из всего, что здесь есть, и она есть всё, без чего Греция никогда бы не стала Грецией. Редкое попадание, честное слово! Что-то в греческих песнях было до боли родное, быстро узнаваемое. А эти неподражаемые бузучные проходки? Ей богу, красивое тремоло! Нет, Греция, это круто! А что же касается нас, потребителей картонно-фанерной музыки, то полезно иногда бывает послать обязанности с привязанностями на три весёлых буквы. Жизнь хороша, как будто с уроков в школе сбежал!   

 

      По примеру Юрки Апроксимова, тоже вытянув босые  ноги под столом, сижу, улыбаюсь, как дурак. Влажная почва приятно остужает мои ступни и водка во мне гуляет хорошо, с настроением. Цезарю этого мало, он курит и курит, не переставая, поэтому процесс радостного приятия жизни  у него будет длиться ровно до того момента, пока похмелье не возьмёт своё и тогда пьянка уже начнёт в нём работать с явным перегрузом.

        - Ещё по одной?

         -Наливай... – Юрка недобро щурится, я оказался прав.

       - «Прозит»?

 

    Юрка сидит весь красный, рот до ушей, он беззвучно похохатывает над моими шуточками и глаз у него правда недобрый стал, того и гляди, чего-нибудь выкинет.  Его правая рука согнута в локте и упёрта в стол, а между пальцев, сложенных рогатинкой, дымится новая сигарета.       

        - Ты много куришь, Юр! – говорю я ему, а он мне;

        - Я в сорок почти начал!

       -  А до этого не курил?

 

    Юрка отрицательно качает головой.

         - Так, чё тогда начал?

         - Скучно! Не куришь, не пьёшь! Баб не е.....шь! –

   

    Юрка нервно болтает ногой под столом и странно похихикивает, ему не нравится, когда ему ломают кайф. Даже такими вопросами. А я, сидя в его компании,  мыслями своими опять ухожу в самоволку; «Прозит»…ты думаешь, отчего уезжают? Да, просто однажды уровень социально-бытовых проблем в родной стране начинает перехлёстывать через край, и тут вдруг выясняется, что вся твоя любовь к отчизне, оказывается, иссохла вместе с пустым желудком.

 

   Говорят, что художник нутром чует отсутствие свободы. А кому какая нужна? Государству всегда найдётся чем возразить; мол, мы вас поим, кормим, от ворога оберегаем!   Нам так долго внушали, что  иждивенчество это порок, что в конце-концов, многими из нас этот призыв был услышан». А тишина в «Каламаках» оказалась обманчивой и только сейчас до меня дошло, что небо над нашими головами буквально  трескается всё от рёва турбин, причём, каждые пять минут, это почти один за другим самолёты набирают высоту.

 

        - У вас здесь что, аэропорт рядом?! – недоумеваю я.  Юрка морщит лицо, обнажая прокуренные зубы:

         - Да, блин, спать не дают!

Я понимаю, что Юрка сетует, но всё равно это звучит у него как экстравагантное дополнение к меню, ведь, район,  в котором они живут, элитный, а самолёты..., что ж!

           - Туристы! – пьяно задрав голову к небу, я  с дурацкой улыбкой провожаю взглядом очередной аэробус; - наши братья по разуму! 

 Довольный, Юрка тоже блестит интеллигентскими очками, с ещё большим пиететом, чем прежде, вскружив над опустевшими рюмахами прозрачным бутылочным горлышком,- не послать ли нам гонца?

 

         - Что, всё?! А, жаль, хорошо прошла!

          - Ну, что? Вы ещё живы? – это Ольга к нам спешит со сковородой, на ней  в качестве добавки дымится яичница с помидорами, а сверху тёртый сыр, зелень. Я хоть и пьяненький немного, но смущение выдаёт меня; сидеть как Юра безучастный, я не могу, не нанимались меня здесь обслуживать, поэтому и спрашиваю у Оли для вида;

 

           - Как там Лена? Машка? Настя?

          - Нормально, Андрей! А, может, к нам? – глядя на меня, Оля обворожительно улыбается, яркий макияж густо покрывает её лицо, а карие глаза предательски блестят, не может быть, чтобы они с сестрой не помазали себе носик какой-нибудь сладенькой наливочкой, - пойдём-те лучше к нам! Сейчас новости по РТР будут показывать!   Глядя на неё, Юрка лезет за очередной сигаретой, но пальцы  у него не слушаются и пачка долго ёрзает по столу, не позволяя ему достать её с первого раза. То, что он задумал, и так понятно,

 

           - А, может, у вас там ишшо чаво-нибудь завалялось? – Юрка специально искажает слова, при этом он широко улыбается, так ему кажется легче втереться в доверие к жене.

          -Юра!!! – Ольга делает вид, будто у неё миллион баксов одалживают, - у тебя совесть есть? - кое-как вклинив сковородку между нашими тарелками на столе, Оля не уходит, чего-то выжидает, а я не рискую подняться из-за стола,  так как за пять минут обстановка в этом доме может поменяться до неузнаваемости.

 

     Так что: «куй железо, пока горячо!» Хоть так, хоть эдак, а наших женщин всё равно не обмануть. Подкаблучником я себя не считаю, но то, что я позволил жене управлять финансами, это плохо, иначе бы не сидел сейчас и ни делал дважды глупого лица.   Я, наверное, пока сам себе здесь драхм не заработаю, так и буду сидеть за чужим столом, да помалкивать. Оля и Лена – это две ключницы по жизни, всё-то у них под замком, и всё-то  у них с благословения личного.

 

    Сами они, впрочем, себя не обделяют, и с этим у них порядок, и с тем.  Словом, было у нас с Юркой вокруг чего объединяться, тем более после выпитого. Мысленно перелетая через ограду, я опять закрываю глаза и делаю глубокий вдох… лёгких не хватает, они всё время упираются в рёбра, зато, звуки греческой музыки проникают в моё сознание легко, и я их перебираю в голове, как самоцветы. Что-то, однако, мешает мне... А, это хаска, сволочь, опять не унимается, лает на всю округу и снова воет, как волк.

         - Ей что, жарко, или она от природы такая убогая?

 

    Юрка смеётся;

          - Чукча!

          - Точно, чукча! Кто б её сейчас заткнул! – и вдруг....

           -Глази-и-щи! Глази-и-щи! Глази-и-щи! – странное пение невидимой птахи заставило меня напрячь мой слух, уместность её таинственного присутствия здесь, на чужбине, поразила меня.  Я, между прочим, ещё  вчера её пение заприметил, а как зовут, спросить не удосужился.

          - Юр, не знаешь, что за птица?

    

    Цезарь отнекивается, мой вопрос ему кажется слишком банальным. Как я и говорил, только что он заполучил очередную дозу «наркотика» и теперь летал где-то, расслабленно попыхивая любимой сигаретой «Ассос», благодарное славянское похмелье частыми капельками пота выступило на его широком университетском лбу. Я это ещё по Мурманску знаю, что Юрке сейчас не хватает совсем немного, когда он, благодаря своей известной творческой кондиции на автопилоте вылетев из-за стола,  скроется ненадолго у себя в доме, а вернётся утяжелённый стареньким отечественным баяном, и, распоясав рот до ушей,  начнёт самозабвенно мучить его перламутровые голяшки.

  

     Некоторые вещи, между прочим, у него получались довольно-таки  неплохо. Не устаю твердить, что чем чаще то, что снаружи, совпадает с тем, что у нас находится внутри, и называется счастьем. Частенько Греция будет становиться для меня размером с этот сад, где мы укрывались с ним в своей однобокой ностальгии по прошлому, которое давно было пропито нами за чужие греческие хилярики, хотя и заработанные нашими руками.   Любовь к этой стране у меня была особенная, и сколько бы я не заигрывал с ней, она всегда продолжала оставаться для меня чужой и, в общем-то, достаточно агрессивной.

 

     Кто прошёл похожим путём, тот знает, что если ты не Рокфеллер в таком-то поколении,  то тогда будь готов за границей к ежедневному облитию ядом. Меня это тоже коснулось в известной мере, но всё равно, с самых первых дней своей эмиграции я старался идти по этой земле естественными путями. Мне, можно сказать, здесь везло,  Греция меня устраивала и, в принципе, здесь я был счастлив, лишь изредка выбиваясь из сих благоприятных частот наружу, чтобы лоб в лоб столкнуться с моими истинными недоброжелателями.

 

     В любом случае, в Афинах мне всегда удавалось избегать настоящего конфликта с греками, пусть нередки бывали  моменты в жизни, когда греческий закон, хорошо прописанный для самих греков, в отношении меня, нелегального эмигранта, никогда не лежал спокойно, а постоянно цеплялся репьём за одежду. В том его, закона, несовершенство и заключается. Что ж, приходилось терпеть, поскольку пока в России правили Весёлые Ребята во главе с Ельциным, мне  в этой стране делать было нечего. В Греции же, если и имела место ностальгия по дому, то она, обыкновенно, легко покидала нас с Юрием через верхние дыхательные пути в виде «старых песен о главном», или тонула, к чёртовой матери,  в греческом вине и голландском пиве.

 

    Мне достаточно было только посмотреть по их спутниковому каналу последние российские новости, больше, кстати, напоминавшие политические сплетни, чтобы с ещё большим усердием продолжать рыть  котлован под фундамент новой жизни. Было больно смотреть, как идёт с молотка Россия, а я, «железная крыса» по гороскопу, бегу, значит, непонятно куда и размениваю своё геройство на пятаки?  Было и стыдно, и противно. Легче было всё порвать и забыть. Да только как забудешь? Русское оно, ведь, даже собственному разуму бывает подчас не подвластно.      

 

     Здесь Тютчев, несомненно, был прав, когда говорил про «аршин». Вот и выходит по всему, мол, парень, сиди и помалкивай, коль повезло тебе уехать.  Но, всё хорошее когда-нибудь заканчивается  и вот тут-то начинается только всё самое лучшее! Это я к тому, что вместе с водкой подходил у меня к концу и мой очередной баклушный день в «Каламаках».   Юрия  я когда-то по ошибке «Цезарем» назвал, тут его жена виновата, но то, что Ольга непременно должна быть «Грозной», это как пить дать! Кстати, намёки на то, что  я своими пьянками отвлекаю её мужа от работы, в мой адрес прямым текстом  стали звучать уже на второй день.

 

      Так что прогнозы мои не просто сбывались, они лишь отражали текущее положение дел.  Но каково это - фронт без флангов? В очередной раз порезавшись об острые края «гостеприимства», я сам  теперь молил греческого Бога, чтоб тот поскорей заслал Юрку Цезаря опять в его Керкиру, откуда он прибыл только что в «Каламаки» подуть из «трубочки» своих любимых мыльных пузырьков. Не раз под стопочку Цезарь рассказывал мне взахлёб о своей работе на островах, и я впечатлялся, право, но когда  я начинал расспрашивать его про вакансии, то он тут же вжимался своим тельцем в раковину.  Вообще, на контрасте, в Греции для меня было всё настолько необычно, что это не могло мне не нравиться.

 

      Но и Север был по-своему красив, Заполярье в частности... Правда, погода там ни к чёрту, и работы почти никакой! Было много и других заморочек, о которых людям, ещё только собравшимся поехать туда, лучше б и не знать вовсе. В принципе, чтобы любить Север, надо быть достаточно мужественным человеком, а лучше, романтиком лет двадцати пяти–тридцати, что б конкретным взглядом видеть всё, что тебя окружает, иначе, незаметно сойдёшь с ума. Как раз первые признаки того, что я схожу с ума,  у меня проявились  к концу 1997 года, когда я разменял шестой год без отпусков.  Мне и придумывать ничего не надо было, лишь сменить обстановку, вот и всё. Что мы с женой и сделали.

 

     А теперь я сидел в «Каламаках» и словно не уезжал никуда! Короче, тощенький кредит доверия, выданный нам с Юрием для улаживания несущественных вопросов, быстро заканчивался, но русский мужик, видать, так устроен, что ему если гулять, так гулять, а стрелять, так стрелять.  В конце-концов, два дня наши морды наши жёны могли бы и потерпеть! Юрка сейчас опять в Керкиру  к себе уедет, и мне ему только позавидовать остаётся, у него документы, неплохое владение греческим. Но я тоже не с пустыми руками сюда приехал, а, главное, смешно сказать, у меня есть план, пусть и шальной, ни на что не похожий.  ....Чем ещё коварна водяра, что она может пьющим боком выходить.

 

       Всегда, когда пьёшь водку на шару, особенно хорошо начинаешь понимать, что гости, в основном, существуют для того, чтобы их третировать. Нарочитая строгость Оли меня напрягает, это идёт вразрез с моими представлениями о воле, а не о вольнице. Продолжить нам с Юркой не дали, вскоре появилась моя жена Лена, странно, что она не превратилась ещё в ножовку, её зубки также остры и сталью блестит полотно, от частого соприкосновения с моими нервами ржавчина не успевает укорениться на его поверхности.     

 

     Нетрезвый я могу быть очень опасен, но ей сейчас и это по фигу; и вот уже ножовка вскидывается горизонтально, делает решительный отход назад... Юрка тоже не дурак, он часто блефует, но знает где остановиться. Вот он-то и выручил меня, не дал сорваться. Фразу его я не помню дословно, но она возымела действие моментальное, впервые я был не прочь, что б мою жену как-то поставили на место. Явно оказавшаяся не готовой  к такому отпору,  моя жена примирительно вопрошает,

           - Вы идёте с нами на море?»

 

    Но на сей раз Юрка чувствует поддержку с моей стороны и потому с издёвкой отвечает ей и подоспевшей на шум Оле,

           - Я что, моря не видел, что ли?

    ...А дальше из его уст последовала такая длинная матерная тирада, что наши женщины сразу заткнулись.   Вообще, во хмелю Юрка, бывало, так начинал частить, что между слов, вылетавших из него, лезвия было не вставить. Так было и на этот раз. Теперь же,  успешно отбив атаку, Юрка нервно болтает ногой в синем сланце, что тотчас тот готов сорваться  с неё и улететь за ограду, где чортова хаска не лает уже совсем, а только воет.         

   

    Выпить нам правда сейчас хочется больше чем купаться, поэтому мы и держим  с ним оборону не на жизнь, а насмерть, последние двое из трёхсот спартанцев. На этом наша дискуссия была исчерпана.   Хищно блеснув на меня своими очаровательными глазками, жена удалилась прочь, но искрение от её присутствия ощущалось ещё долго, что, впрочем, не помешало нам с Юрием, плюясь сарказмом, честно допить наши последние граммульки.  

 

      Сидя в саду под лимонами, и с тоской посматривая на пустой пузырь из-под водки, мы с Юрием сникли слегка, но - дорогу осилит  идущий. Вихляя чреслами по двору, наши женщины стали шумно собираться с детьми  на море, а мы, затаив дыхание, стали пристально наблюдать за ними.  Оля где-то уже успела раздобыть детскую коляску для Машки, но та никак не хочет в неё садиться и тогда её почти силком втискивают туда, завалив игрушками.  Машка-это маленький монстр, из таких детей обычно вырастают великие люди.  Машка ненадолго успокаивается в коляске и жена сразу торопится начать движение, провожая их взглядом, я тихо молюсь за них - кому  из мужчин понравится поводок, даже если ему уготована участь до скончания дней своих болтаться у красивых женских ног?

 

      Система контрастного непослушания украшает супружескую пару, делает их взаимное влечение друг к другу духовно оплодотворённым и надо ли жене пенять на то, что у мужа есть страсть к рыбалке, к гаражу, или бане?  К примеру, семья Апроксимовых состоит из четырёх человек: это Ольга, сам хозяин, и две дочери, Аня и Таня. Вполне себе не случайная иерархия, не так ли? Можно сказать, что похожим образом располагаются шестерёнки в отлаженном семейном механизме. Самая большая шестерня понятно кто. Кто вращает её, тоже не секрет, это характер, амбиции, самоидентичность. Правда, грохот от такого движка стоит ужасный! Работать в таком цеху сложно, но рабочее место бросить нельзя, поэтому кто-то терпит, а кто-то уповает.

 

 

       Жизнь! Моя благоверная тоже неспроста помалкивает; наверняка, находясь в гостях, в вопросе субординации она решила полностью передовериться мнению своей старшей сестры. Увы, в Греции это будет происходить с ней очень долго, так что, выходя из себя, частенько я буду забывать закрывать за собою дверь. Цезарь не такой, Цезарь умён и не словоохотлив, хотя подвыпившему, ему не только море, океан по щиколотку. Но я давно изучил его повадки: уходя в глухую защиту, он обычно закуривает новую сигарету и начинает нервно болтать ногой  в синем сланце, точь в точь как сейчас! Наверняка, у него имеется какой-то план?

 

      А план на самом деле простой - летать, так летать! В редкий миг, разбившись о мужскую солидарность, наши женщины, вихляя крутыми задами, нехотя, потянулись с детьми  на море и напрасно  маленькая Маша, призывно скребя в воздухе пухлой ручкой, пыталась притянуть к себе родного папочку. Собрав всю свою волю в кулак, он упрямо делал вид, что не замечает её красноречивого детского жеста. Чтобы пережить позор, надо было только выждать минут пять, пока наши жёны спустятся вниз до поворота, и потом самим с высокого старта рвануть в ближайший периптер (греч. здесь – маленький магазинчик) за спиртовой добавкой. «Каламаки» очень удобный район, здесь и до моря не далеко, и до магазина близко.

 

 

                 

                                                             «Счастье – это когда живёшь настоящим, 

                                                                      а не разрываешься между прошлым и будущим»

                                                                                                                («Книга Без Названия»)

                                         Глава3 Греция. Не было печали

 

      У Цезаря, между прочим, хорошее университетское образование и сам он, в принципе,  неплохой мужик. Во-первых, потому, что он простой работяга  и, во-вторых, что он почти такой же романтик, как и я, хотя и пытается казаться иногда слишком уж «сурьёзным».         Да, и ещё он не жаден! А это немалый довесок  к тому, что уже было сказано ранее. Романтиком, вообще, сейчас быть не выгодно. Ибо, как краб без хитинового покрова, это такой же нонсенс. Юрка говорит, что здесь он электрологос–механикос, то есть,  «электромеханик» по-нашему.

  

   Профессия эта в Греции весьма востребованная, что, соответственно, даёт ему неплохие шансы устроиться куда-нибудь на завод (эргостасио) или в частную строительную фирму хотя бы работником низшего звена, войтосом (помощником), например. Но самое главное, что ему теперь, как «греку», помимо стабильной заработной платы гарантированы ещё и такие священные греческие преференции, как доро - премии, солидная  оплата отпусков, медицинское страхование и. т. д. Но только всё это возможно благодаря тавтотите – то бишь, греческому паспорту, и ещё так называемой «ике». По закону «ика», если хотя бы один из членов семьи обладает ею, распространяется уже на всех.

 

     Так что Апроксимовым есть чем за никео (греч. – арендная плата) платить, да за кредиты отчитываться. Здесь почти все греки живут в кредит, практически ни в чём себе не отказывая. А есть ещё в Афинах сеть супермаркетов «DIA» («Discount Prices»), где по сравнительно бросовым ценам можно купить себе еду чуть более низкого качества, чем в обычных супермаркетах. Правда,  в них, в основном, отовариваются эмигранты, имеющие пристрастие к алкогольным напиткам и консервированным продуктам. Словом, греки умеют жить сразу, а не откладывают это занятие на потом, как некоторые. Плюс, сравнительно неплохая  криминогенная обстановка в городе, море, и мягкий климат,  делают пребывание в этой стране почти комфортным. Для стареющих романтиков – в самый раз!

 

     Моя жена Лена считает, что поступает правильно, что не торопится  съезжать от Апроксимовых «в никуда». О чём ещё они могут говорить со своей сестрой приватно, я не знаю, хотя и догадываюсь. В общем, здесь я один против всех. Но в подобной ситуации простых вариантов не бывает, и где кончается граница между терпением и терпящим бедствие, и когда и то и другое, вдруг превращаются в терпимость, тоже определить трудно. Короче, спустя два дня ситуация в «Каламаках» сложилась такая, что впору бы воскликнуть: - «О, сила лицедейства!»

 

     Если б мог, к пифии греческой сходил бы, спросил у неё, а что, неужели, всё так безнадёжно? Каждая страна придумана для чего-то: Америка, например, для того, чтобы властвовать, Германия, чтоб в тонусе остальных держать, Япония, чтоб удивлять, Россия для души...    А для чего Греция придумана? Чтобы пить? Чтобы есть? Ладно, с Юркой хоть выпить можно. Он хоть до конца и не раскрывается, но и не слюнявится от выпитого, как многие. Но, в отличие от меня, повсюду таскающего за собой фигуральный автомат «Калашников», во время застолья Юрка напоминает мне бушмена, вышедшего на охоту с копьём.  Не так устрашающе выглядит, зато, одинаково фатально. С Юркой  можно всю ночь трепаться ни о чём, даже успеть перелопатить массу любопытной информации, но при этом чётко понимать себе, что ты не продвинулся ни на шаг, что все ваши разговоры -  это пустая порода. На третий день я всё же вылез в город по-настоящему. Нельзя сказать, что бродя по окрестностям «Каламак», я теряю голову, но что-то похожее на это состояние я всё же испытываю.

 

      Я не был никогда патриотом помойки,  я не был статистом казармы,  я не был чёртовым приспособленцем, но то, с чем мне приходится сталкиваться здесь, шокирует меня ещё больше, поскольку никак не умещается в сознании, как просто «плохое», или «хорошее». Греция имеет иную протяжённость – весьма экстравагантную. Мне странно ощущать себя здесь иностранцем. Может, произошла какая-то ошибка, и не я сорок лет прожил в России, а кто-то другой? Впрочем, Россия здесь не причём.

 

     Я горжусь нашими Армией и Флотом,  я горжусь российской наукой, я горжусь, горжусь, горжусь... Боже! Кто же делает её такой ненавистной, такой непутёвой, такой дурацкой?  В Греции я сразу понял: это место моё,  я правильно сделал, что приехал. Второй день я хожу по городу и пока всё безрезультатно. То есть, в плане работы не преуспел нисколько, хотя и выкладываюсь целиком. Кому не хочется сразу по прибытии за границу прогреметь на всю округу в качестве востребованного работника! Возвращаюсь я обычно часам к четырём-пяти вечера, уставший, счастливый и голодный.  

 

      Но именно в Афинах я узнал по-настоящему, что такое жажда. А жажда, господа, это личность, вывернутая наизнанку! Испари из человека часть его жидкости, и ты узнаешь, что осталось в нём от прежнего состояния духа. Человек – это вообще особая тема, может, мы ниже и остановимся на этом поподробнее, а пока... чуда не происходит, и я вынужден возвращаться в «Каламаки»  безработным туристом. Интересный статус, правда? А вечером, по уже сложившейся традиции, мы опять собираемся с Цезарем в беседке перед домом и, конечно же, выпиваем.

  

     Пока проставляется он. В апреле к вечеру здесь заметно холодает и это тоже новая грань, контрастно отделяющая утренние ралли от королевского времени дня – прохладного вечера. Вечером пьётся легко, комфортно, и мысли, уложенные в клавир, готовы отдаться музыкой в благодарность за прожитый день. Обычно мы сидим у открытого окна и смотрим телевизор,  в нём русские дикторы рассказывают людям о последних российских новостях, интересно, я вхожу в их число? Странно и то, что воспринимаю  я информацию сейчас как-то отстраненно, словно они находятся на Луне, а я на Марсе. Говорят по-русски, и это тоже кажется мне странным. Я заметил, что с тех пор, как я стал выходить в город на поиски работы, отношение ко мне со стороны хозяев несколько поменялось.  

  

      Кажется, даже их девочки и те стали смотреть на меня как-то странно, то ли с сожалением, то ли  с нездоровым каким-то любопытством? Я это предвидел. Вернее, допускал и такой поворот событий. Мне, честно говоря, всё равно. Мне надо, и я буду это делать! Не смотря на то, что внешне Цезарь выглядит замкнувшимся в себе, я открыто спрашиваю его о возможных вариантах трудоустройства, чтобы время на поисках сэкономить, но он молчит. Вместо этого, выпив стаканчик-другой вина, покурив, Юрка залезает в такие философские дебри, что только с божьей помощью возвращение из них и возможно.

  

     Вообще, в наших разговорах подшофе появился этакий лево-троцкисткий уклончик; того и глядишь Кобу вспомним, на личности перейдём. Шила в мешке не утаишь, вскоре до меня дошла информация, что Ольга исподтишка стала на Ленку мою наезжать, мол; - «это вам не Россия», что «здесь капитализм», и прочее! (Как будто в России мёдом помазано?) Я давно заметил, что моя свояченица просто торчит от слова «капитализм». Вероятно, он у неё ассоциируется с собирательным образом благочестивого мазохиста? В общем, как мы ни упирались, а три дня сытого позора нам с женой избежать не удалось. Тут ещё другая канитель вдогонку пошла; специально или нет, но Апроксимовы вдруг стали относиться к моей жене, как к маленькой девчонке, как к хронической неумёхе, которую всё время нужно опекать и подстраховывать.

 

   Того и гляди, они скоро возьмутся оспаривать сам факт моего появления на свет в качестве её мужа и законного родителя своих детей. Вот это будет апломб! Понятно, что под их крышей отстаивать свою независимость нелепо. Остаётся один вариант, собственно, его я и имел в виду, когда планировал свой, пардон, наш, отъезд за границу. Два-три дня пожить у них было бы вполне достаточно, а потом адью! Жалко смотреть на детей. 

      

     Настя уже почти всё понимает и только поглядывает на нас с мамой, ничего не говоря, Машка отращивает щёки, а вместе с ними все свои очаровательные детские капризы. Но от того, что она так наивно чиста, ситуация мне видится ещё более драматичнее. Боже мой! Вот попали! Я говорю жене:

          - «Давай уйдём от них! Завтра же!» А она не понимает: - «Куда»? Конечно, идти пока некуда, но всё равно, я сторонник радикальных мер, ведь, сказав «а», следует говорить и «б»! Да, и чёрт, возьми! У нас  ещё есть бабки, а бабки это такой вазелин, который из ежа бильярдный шар лепит! Информация! Мне нужна информация! Апроксимовы намекают мне о том же, мол, информация стоит денег. Это и многое другое заставляет меня, закусив удила, каждое утро бросать себя на поиски работы; я предпочитаю платить за информацию своими мозолями на ногах, хотя ноги мои и не казённые.

    

     За два дня мытарств у меня уже выработалась определённая  тактика: чтобы не заблудиться, я часами брожу по окрестностям, постепенно увеличивая радиус поиска. Вижу художественную мастерскую, захожу  в мастерскую. Стройку? Ещё лучше! Иду на стройку.  Греки охотно вступают со мной  в контакт, но общение с ними тут же низводится до  абсурда, так как язык нашего общения, по меньшей мере, выглядит нетрадиционным; я не понимаю о чём они говорят, они не понимают того, что я пытаюсь им сказать. В основном из любопытства, как я понимаю, греки задают мне какие-то вопросы, что-то отвечают сами, но всё это смеха ради, не более. Я не ропщу, лишь посмеиваюсь про себя.

   

      А жара, между прочим, в городе стоит такая, что к двенадцати часам дня я сам начинаю походить на копчёную стерлядь. В общем, всё не так уж и плохо, пока меня в «Каламаках» дожидается холодное пивко с краси (греч) – лёгким виноградным винцом.  Жена хоть и со скрипом,  а выделяет мне какую-то мелочь, будучи уверена,  что я обязательно   потрачу их не туда. Я мастер тратить деньги не туда, поэтому счастлив, как ребёнок, когда  в моём кармане катается сотня-другая греческих драхм. То, что они (греки) потом перейдут на евро, будет сравнимо с предательством, и это вовсе не невинная шалость, когда сосед по лестничной площадке указывает вам какую причёску носить, и что брюки лучше гладить стрелкой поперёк.

 

      В вопросе о суверенитете мелочей не бывает; сначала тебя заставят усы сбрить,  а потом и пол поменять. Греция образца девяностых в первую очередь была хороша своей индивидуальностью.  Что такое любить по-русски, знают те, кто любил. Я отдался этой страсти без остатка, умоляя Россию отпустить меня хотя бы на время, дабы не казнить себя потом за «бесцельно прожитые годы». Часто начать что-либо бывает трудно, а тут наоборот, всячески оттягиваешь момент привыкания, замозоленности. Поэтому и Греция мне нравится, и проблемы не такие уж и проблемные, когда ново всё вокруг.

   

     В общем, всё пока хорошо, жаль с документами, гипотетически дававшими  бы нам с женой право жить и работать в Греции по–человечески, пока ничего не получается. То есть, вообще! Бюрократия в Элладе идеально стервозна.Так что, на фоне очаровательных историй о, якобы, удостоившихся здесь особых знаков судьбы новоиспеченных Синдерелл и Иванушек-Дурачков, наша собственная лайф-стори не выглядела столь уж вдохновенно занимательно.  А правда  на самом деле была такова, что в поисках хоть какой—нибудь дули*(дуля - греч. – работа) в среднем мне приходится в день нахаживать по Афинам от сорока до пятидесяти километров дорог.

 

     Не буду лукавить, для меня такое наказание было как для Насреддина – жирный лаваш. Занятый поиском работы, я целыми днями отсутствую в «Каламаках» и поэтому на коммерциализированные шебуршения свояченицы не обращаю практически никакого внимания. А они, между прочим, уже давно грозили выйти за пределы  своей пассивной стадии развития.  Как ни крути, (этого-то я и боялся больше всего) родственники по-прежнему предоставляют  нам свой кров и оттого цена  компромисса тоже достаточно высока.

   

     И если сёстры, благоразумно разделяя ситуацию на мух с котлетами,  всегда могли договориться меж собою, то ко мне, в общем-то чужому человеку, отношение Апроксимовых по известным причинам было устойчиво негативным. Я видел, как меня оттирали (а причин для наездов всегда было множество), тем более что каких-то особых способов для кровопускания и не требовалось - шумные застолья в «Каламаках» давно стали основанием для прозаического промывания мозгов.

    

     Спасало то, что я много двигался. Время здесь было неоднозначно; нельзя было сказать, что оно двигалось, шло, или летело. Это была плазма,  думающая, моментальная! Я был расплавлен в ней в прямом и в переносном смысле! За границей я перестал существовать как человек живущий днями, неделями, месяцами, здесь я жил в другом измерении и каждое утро для меня начиналось с необычайного творческого подъёма, я готов был преодолевать любые расстояния, любые трудности.   Что такое расстояние в наше время -тьфу!

    

     Раньше расстояния были другими: они медленно поспевали за человеком, за его мыслями, мечтами, и оттого всё  в его жизни происходило как бы синхронно, со скоростью вряд ли более устрашающей, чем езда при помощи самой быстрой лошадиной тяги. А сегодня?  Сегодня – раз, и  ты словно птица перелетел по воздуху! Но, протяжённость во времени убил, а мысль возьми, да и вывались из пустоты, как ком из рваного мешка.  В деревне ты мыслишь так, в столице – иначе! Мысль – это эфир. Нет тела, и мысли разбегаются. Тело не должно мешать, как небо не пеняет облакам, что им при пересечении границы следовало бы уплатить таможенную пошлину.

   

     А если серьёзно, то  в  такие минуты  как раз в душе и накатывает счастье, потому что  все против тебя, и тебе некуда больше возвращаться.  Нет тела, то и душа парит где-то рядом. Воруя носом из мангалов дым от жареных каштанов, глазами краски с природного холста, так человек наслаждается жизнью. Часто в поисках работы я уподоблялся лунатику, который ночью ходит по карнизу: не страшно было сорваться, но и обидно было б не проснуться. Отрываясь из тесных «Каламак», я был счастлив от общения с городом. Но, чтобы летать, нужно иметь крылья. Вот их-то мне с  первых дней и пытались подрезать мои названные опекуны, попутно поливая мои бедные перья рутиной, смоченной в вещизме.

  

     Иногда, впрочем, звучали и вполне здравые пожелания в наш адрес, но это были всего лишь пожелания, а как реализовать их на практике, никто не знал. Спроси любого преуспевающего бизнесмена, в чём заключается секрет его успеха,  и он вряд ли сможет объяснить тебе причину своего преуспевания. Успех – это среда, в которой ты вращаешься ежедневно. Как, впрочем, и неуспех тоже. Успешны все, кто возит, ходит. Перемещается, словом. Дурная голова  ногам покоя не даёт – это не про меня. Ноги помогают мне быстро вживаться в среду. Однако было б гораздо веселей, если после долгих скитаний по Афинам, я бы мог вернуться  хотя бы в съёмную клетушку какую-нибудь, пусть без мебели пока, без холодного краси со льдом.

 

     Глядя, как я геройски штурмую город, Апроксимовы моментально сменили тактику; теперь каждое утро свояченица (не жена, что странно) выделяет мне по нескольку сот драхм на автобусные билеты и, наверное, посмеивается себе потихоньку, мол, полазит по городу с недельку-другую, наберётся впечатлений, да и решится на покаяние. Вот тут-то как раз наше мыло с верёвкой ему и понадобятся! Понимая всё это, я без лишних напоминаний буквально вгрызался в город зубами. Мне срочно нужна была любая работа. Романтику по натуре, после российских северов Афины представлялись мне солярием, где запах жареного барашка и каштанов не выветривался никогда, а  праздничного солнца  в небесной сини было столько, что его с лихвой хватило бы на всех. Но главным  в этой песне было, конечно, море! Это оно, как спасительный укол транквилизатора, всегда находилось у меня под рукой, в какой бы части города я в это время не обретался.

  

    Я мог резко поменять свои планы, осознав, к примеру, что я слишком устал, взмок от жары, и. т. д., и тогда я просто сворачивал на параллию (набережную) шёл на берег, скидывал одежду, и тут же бросался в волны с головой. Помогало. Для меня,  в прошлом моряка, море всегда было  больше, чем просто водоём. Я всегда называл его «морюшком» и к тому же приучал своих детей. Позже, нам было мило и смешно наблюдать за нашей маленькой лопотуньей Машей, когда она также приветствовала его: - «Молюска»! Считаю, что фантаст Станислав Лемм опередил меня, наделив Солярис разумом.

 

     Море - это осязаемая бесконечность, удивительное благо, которое человечеству ещё только предстоит оценить по достоинству. Хотя... Кто мы такие, чтобы давать оценку подобным явлениям! Вначале моей греческой опупеи мне было всё здесь по кайфу. По кайфу ослепительно-жёлтая жара, по кайфу  незнание греческого языка, а греками – английского. По кайфу  было всё, что давало мне  это невероятное ощущение полёта.  Пожалуй, впервые в жизни мне довелось осознать, что я – иностранец!

 

      Словно вырвал из дневника и выбросил к лешему страницу с двойками, когда, во-первых, исправлять что-либо было уже поздно, и, во-вторых, оценки эти грешили субъективостью.  Когда Джон Леннон впервые попал в Нью Йорк, то, как пишет о нём его друг и личный биограф Рэй Колеман, этот город сразу стал для него «right pulse»! Так вот, можно сказать, что Афины полностью совпали  и с моим пульсом тоже. Мне достаточно было немного повращаться по городу, чтобы я безошибочно уяснил для себя, что Греция - это территория великолепно организованного бардака.

 

       Миллион возможностей, но закодированных, зашифрованных. Заминированных даже! Миллион ключей на связке! Какой подойдёт? Но главным ключом к цивилизованному знакомству со страной всегда был ключик под названием «язык». Язык общения, я имею в виду.  Поначалу меня не смущало,  к примеру, что единственной пока греческой фразой в моём активном  словаре остаётся незнакомая, и потому  такая аппетитно-вяжущая на вкус, как дыня, фраза:

             - «Пуинэ дуля (букв. - Где работа?)

  

    Надо сказать, что первый слог  в греческом слове «дуля», звучит так же, как у англичан в твёрдом дифтонге «th» - «Thulja»! Причём, в греческом языке есть два абсолютно идентичных английским дифтонга – твёрдый и мягкий! А еще ( хохлы тоже должны быть благодарны грекам за это!) греческая буква гамма звучит точь в точь, как у них! Греки тоже «гыкают!»  

 

    Сегодня это обстоятельство вспоминается мною с улыбкой, но тогда мне  было абсолютно безразлично, как в устах неофита будет звучать та или иная греческая фраза, главное, чтобы тем самым достигался какой-нибудь результат. Работа мне нужна была позарез и не удивительно, что уже на третий день поисков я  всё же нашёл её в «Плаке»*! (*«Плака», как и соседний с ней район «Монастираки», является древнейшим районом Афин, здесь, кстати, находится знаменитый храм Парфенон.  Между прочим, «плака» в переводе с греческого означает «розыгрыш», «надувательство», и весьма символично, что буквально каждый  метр его занят каким-нибудь магазинчиком или лавкой! Прим. Автора)

 

      От «Каламак», правда, далековато было, но чего только не сделаешь ради свободы. Но как же мне это надо было пройти пешком из порта в Пирэосе, до «Плаки», чтобы в урочный час оказаться ещё и в нужном месте? То есть, магазинчик «Тьямис», куда я случайно завернул свои горящие мурманские лыжи, был расположен на узенькой улочке Апполонос 12, всего лишь в сотне метров вниз от знаменитой площади Синтагма, где вечно бастующие греки обычно крушат витрины, жгут мусорные баки и ломают автомобили. Должен сказать тебе, дорогой читатель, что до своего вступления в Европэики Энноси (Европейское Сообщество), Греция кишела подобными магазинчиками. Это они создавали впечатление того, что «в Греции всё есть». Сейчас это всё ушло, не хотелось бы думать, что навсегда.

 

    В тот день многое совпало. Во-первых, Оля опять «послала» меня не туда, куда следует, сам я тогда тоже взбрыкнул и из Пирэа (порт Пирэос) пешим ходом ударил так, что часом позже оказался в «Плаке», но и в этом моём решениии был тоже неоднозначный расклад. К примеру, пройди я тогда немного выше, то прямиком бы угодил в правительственный район «Колонаки», неизбежно очутившись в этом жёстком полюсе ада, до крайности избалованном состоятельными туристами.  Конечно, масть идёт какое-то время, жаль, что этому до сих пор нет вразумительных научных толкований. В Греции говорят, что «искать работу - это всё равно, что иметь её». Плюс нелегал, плюс не молод уже...

 

      Не скрою, удовлетворение от поисков  для меня было самым полным. Вообще, моим знаком по жизни является воздух, а мне тогда казалось, что его в центре Афин, не смотря на чад и смрад,  было несоизмеримо больше, чем в хрустальных австрийских Альпах. И даже не воздух был важен, то есть химический состав его, а сама атмосфера поиска. Кроме всего прочего, мне подворачивался уникальный шанс увидеть здешнюю жизнь со всех сторон, так сказать, без реляций и купюр. Плюс наклёвывались очевидные выгоды для здоровья от спортивной ходьбы вразвалочку.

      Афины мне показались обалденным городом, важно было пройти его ногами, рассмотреть как следует. Стартуя в «Каламаках», по сути, начиная с его ближайших окрестностей,  с каждым днём я забирался всё глубже в афинские кварталы, чем заслуживал, может быть, эксклюзивного права называться его жителем, а для легального пребывания здесь у меня оставались ещё почти девяноста дней.  В принципе,  у нас было всё, что нужно обычному человеку для счастья, жаль, не было пока работы, да и российские деньги заканчивались тоже, ведь, у Апроксимовых мы столовались не бесплатно, разумеется.

 

     Понятно, что без денег человек чувствует себя паршиво, а за границей без денег ты вообще никто. Так что романтика романтикой, а ухо надо было держать востро. Итак, день третий. В «Каламаках» все беспрекословно слушаются Ольгу, потому что Ольга работает в баре, заколачивая там неплохие бабки. Работа в баре весьма специфичная, специфичны и последствия, которые откладываются на человеческой психике. Ольга не терпит никаких возражений и всегда жёстко проводит свою линию, а по сути, тиранит всех, кто не вовремя оказывается с нею рядом.

 

     У Ольги под горячую руку можно попадать каждый день, как на конвейере, такой у неё характер. Либо подчиняйся, либо подыскивай себе место поспокойней. В моём случае, днями пропадать в городе было единственным спасением от её прессинга, кроме того я должен был показывать людям  стремление, что не собираюсь зависать ни у кого на шее. Казалось бы, компромисс был найден, но и здесь Ольга Грозная являла собой тотальный контроль; каждый раз, давая мне мелочь на билеты, она учит меня тому, что я должен конкретно говорить и делать, если хочу найти работу там-то или там-то.

 

      Часто разговаривая по телефону, Ольга не без удовольствия демонстрирует нам своё владение греческим языком, ей нравится производить на нас с женой впечатление. Греческий язык правда красивый, течёт он плавно и, кажется, что человек говорит о чём-то совершенно неподвластном твоему разуму. Фразы в языке сложные, труднопроизносимые, всё это не может не вызывать уважения у сопливых дилетантов. Я правда слушал её и офигевал:

- Во, шпарит! – думал я, - молодец!

 

     Короче, на  третий день, сразу после завтрака, собрался я снова в путь. Ольга, разумеется, тут как тут: отсчитывая мне в ладонь бронзовые стодрахмовые монетки, «катостарики», одновременно научает меня;

        - «Сначала спустишься вниз по улице Акрополеос до пересечения с леофоросом (шоссе) Каламакиу, слева на углу будет стоять Захаропластия (в Греции бакалея и кондитерская  часто находятся под одной крышей), зайдёшь в магазин, на кассе спросишь билеты на автобус! Продавщице скажешь: - Тело иситирио  я ола та лифта!(билетов на все деньги!) А когда выйдешь на улицу, то справа от тебя будет стоять автобусная остановка, там  спросишь  у людей автобус «А»-1, по гречески он будет называться «ту леофорио альфа эна», он и идёт в Пиреос. Уже в автобусе спросишь у кого-нибудь из греков: - «Пуинэ лимани?»

   

     Ольга наставляла меня, как разведчика, но кто такой был «пирэос» и что такое «лимани», я тогда ещё очень смутно представлял себе. Но что самое дикое (это только потом мне стало ясно), что набор иностранных слов, с которыми я должен был обращаться к грекам с этим странным вопросом в порту, тоже был явно для начинающих идиотов.  Теперь бы я вряд ли поехал  в Пирэос, и уж тем более не стал бы приставать к приличным людям с дурацким вопросом: - «Где работа?» Но тогда... Любой приз! Вплоть, до зрительских симпатий!

    

    …«Вот иноходец вырвался вперёд, вот он уже почти на круг опережает своих сородичей! Ещё немного, и у финишной черты ударят в гонг»… Билеты я, конечно, купил, автобус я, конечно, дождался, и, как ни странно, добрался до Пирэоса, чтобы пусть и не сразу, но всё же понять, что приехал я не туда! На улице уже стоит жара, не передать словами. Автобус «ту леофорио альфа–эна» оказался обычным венгерским «Икарусом», распыхивавшим по дороге клубы ядовитого чёрного дыма.  Все люки на потолке в нём были открыты до упора, но это никак не спасало мокрых от пота пассажиров. Духота в салоне была  такая, что прислоняться ни к чему и ни к кому было нельзя, так как в месте нечаянного контакта с чужой спиной или рукой у тебя по коже  начинала мгновенно  струиться вода.

  

    Теперь я понял; оказывается, вместо того, чтобы по старой русской традиции послать меня на три весёлых буквы, Ольга решила послать меня в Пирэа! Уже на месте выяснилось, что из себя представляли её слова «лимани» и «пирэа». Пирэос – район необычный, признаюсь сразу. Это и порт, и  ярмарка одновременно. А главное, что я сразу понял, что свободные рабочие места здесь заезжим эмигрантам за здорово живёшь не раздают! Скорей наоборот, тут на тебе предприимчивые греческие торговцы сами мечтают подзаработать.  

 

      Сначала я  сунулся, было, в порт, но вид белых кораблей, стоявших друг за другом у начищенных причалов, сразу вызвал во мне настоящий приступ чёрной зависти,  к тому же бессмысленно было цепляться к прохожим по примеру Паниковского (вчера  я здорово натёр ногу, и тоже прихрамывал) со своим заковыристым вопросиком по поводу работы. Словом, поняв всю бесперспективность таких поисков, я решил завернуть  в самый ад, в многолюдную человеческую воронку, где один магазинчик подпирал другой, а нескончаемая людская масса плыла и плыла вдоль дорог, именуемых пешеходными зонами, и от жары в глазах  у меня рябило, и от голов, и все цвета смешались  в одно грязное расплывчатое  пятно, и пить хотелось так, что я едва не скрипел зубами от жажды. Я был шокирован тем, что здесь все лавки были буквально завалены «резьбой», причём, довольно неплохого качества!

 

     В основном, это были азиатские и африканерские работы. Много было работ конъюнктурного плана, головы Христа в терновом венке, слоны чуть ли не в натуральную величину, множество масок, и т д. Но попадались на глаза и довольно сносные миниатюры, тонко вырезанные панно. Это сколько ж надо было дерева извести! По-моему,  в скором времени они должны были вырубить все свои леса под корень, занимаясь таким ремеслом? Я был в отчаянии, глядя на такое товарное изобилие.   Не знаю почему, но, бродя по городу в поисках хоть какой-нибудь работы, я всегда пользуюсь «правилом печени».

 

    «Правило печени» я сам выдумал, конечно. Я всегда что-нибудь придумываю для хохмы. Смысл его заключался в том, чтобы, идя по незнакомому городу, ты не забрел куда не следует; то есть, всё время подгребая вправо, ты как бы возвращаешься назад. Но есть города, в которых не страшно заблудиться - Афины один из них. Нарезая многослойный  Пирэосский пирог,  я с грустью наблюдал за тем, как  седели на глазах от пыли мои новые замшевые ботинки. Расступись, братва! Славянин ищет себе работу!   Уже с десяток лет  моим профилем является резьба по дереву. Я думал, что это так же круто, как круто быть сварщиком, сантехником, или электриком... А, что - каталог востребованных работ!  А ещё я строитель к тому же, и тоже самоучка, и тоже дилетант. Что поделаешь...

  

    Чем занять себя за границей, думайте сами! Но лучше приезжать сюда с деньгами, чтобы потом не мыкаться по городу  в поисках хоть чего-нибудь «без душка».  Как раз сегодня вместо портфолио я прихватил с собой небольшой фотоальбом с работами моих знакомых мурманских мастеров–резчиков, которые я намерен был выдавать за свои специально, раз пошла такая пьянка. Тут уж надо было брать с запасом, чтобы заевшиеся греки хоть как-то заинтересовались моим промыслом. Без разбора заходя в сувенирные лавки, показывая им «свой» фотоальбом, греческим торговцам я представляюсь как мастер, якобы, выполнивший все эти работы.

   

      В окружении  сплошного базара моё собственное враньё мне уже не кажется таким уж большим грехом, тем более что место, где все галдят, зазывают друг друга, ломят цену и т д, далеко не рай. Здесь самые робкие и впечатлительные быстро оказываются на обочине. Заграница была моей лебединой песней, как не понять. Поехать туда в тридцать восемь, означало полную мобилизацию сил, словно мне предстояло сдавать своего рода экзамен на верность собственным идеалам. Ты хотел свободу? А, разве, ты не знал, что свобода, в том числе, состоит и из такой вот, массовой купли-продажи? Демократический мир примерно таков; если не хочешь что-нибудь купить, то обязательно будешь вынужден что-то продать.

 

    Главное, чтобы этим товаром не стали твои тело, или совесть. Хотя, наверняка, многие из нас часто являлись свидетелями того, как относительны бывают ограничения подобного рода? В конце-концов, мир дружен, пока  в нём соблюдается баланс добра и зла. Мне трудно отнести себя к добру в чистом виде, но  в последнем я, правда, преуспел меньше всего. Итак, забрасывая себя в толпу в виде позитивной провокации,  в чём-то даже обманывая людей, здесь я  с минимальной долей погрешности узнаю для себя, что  в условиях рынка, оказывается, иначе и поступать нельзя.

 

    На базаре редко когда услышишь слово «нет», здесь чаще говорят слово «да». А у греков, между прочим, тип вежливости  такой: никогда не говорить тебе сразу «нет»! Я уже больше двух часов не пил и не ел, а в голодном  экстазе мой пустой карман почти ощущает её, греческую денежку, но она всё никак не даётся мне в руки.  То есть,  в Афинах ты практически никто, этот город настолько чужой тебе и жестокий, что тебя здесь не только не ждут,  но ты ещё и раздражаешь всех своим присутствием. А теперь представьте себе, как нужно заинтересовать местного предпринимателя, чтобы то, что ты предлагаешь ему, он захотел приобрести!

  

    Пожалуйста! Если вам не хочется ежедневно мерить город шагами, то тогда займитесь сутенёрством, воровством, продажей наркотиков и оружия!   Знаете,  наверное, это и был тот последний психологический барьер, за которым, если слишком не драматизировать ситуацию,  обязательно должен был наступить перелом в моём сознании, должно было возникнуть желание добывать себе хлеб за границей именно честным путём, и никаким другим.  Пирэос не говорил мне «нет», но Пирэос и не говорил мне «да», а я, подчиняясь вновь придуманному мной «правилу печени», всё сильней загребал вправо и всё больше табанил правым веслом, пока в конце концов не очутился в «Плаке». Случайно, можно сказать.

 

     Тогда я, конечно, ещё не знал того, что это место зовётся «Плакой», но перемену в атмосфере ощутил моментально. Во-первых, здесь было более прохладно и менее многолюдно, а многочисленные туристы, таки заполнявшие собой всё пространство,  были разбиты маленькими улочками на компактные группки, что, несомненно, делало эту часть города наиболее привлекательной для пеших прогулок,  а также для весёлого ознакомления с его магазинчиками, лавочками и тавернами. Последняя улочка, куда я попал, была почти безлюдна.

  

     По ней,  почти крадучись, дабы не задавить случайных прохожих, проезжали автомобили, а за ними, сдерживая пыл, прокатывали мощные байки, а по обе стороны от проезжей части с отшлифованным асфальтом, почти впритык  друг к другу, располагались различные магазинчики, начиная от продуктовых,  и заканчивая теми, кто торгует всевозможной церковной утварью, русским иконами, а также лавки с каким-то немыслимым барахлом, и, конечно, кафешки разного назначения и профиля.   Я уже сжёг почти все свои калории, так, осталось немного для молитв, и вдруг, я почувствовал странную перемену в атмосфере, что окружала меня, словно кто-то пристально наблюдал за мной со стороны...

   

   Улочка Апполонос была длинной узкой улочкой, такой же, наверное, по которой наш Спаситель нёс когда-то свой крест к своему последнему причалу…, и я уже почти миновал его,  этот едва приметный крохотный магазинчик с небольшой синей  вывеской над входом, любовно расписанной художником от руки, как что-то шепнуло мне: - «стой!». Запах благовоний, доносившийся из его прохладной сени, для меня, нюхача, был почти что знаковым.

 

         - «Эх, была,  не была! - подумал я; - зайду!»

 

    Я  словно только что из парилки!  Моя кровь  не один десяток раз тщательно  процежена через артерии, но,  не смотря на адскую жару, объявшую всё вокруг, ясность в  моей голове  была такая,  что знакомству с магазинчиком и его молодым хозяином-греком  мне суждено было  пройти в обстановке непринуждённого театрализованного действия.     Всего лишь три коротких мраморных ступеньки вверх  с тротуара, отшлифованного  людскими башмаками  за сотни лет до глянцевого блеска…

   

       - Ясас! Эго имэ(Здравствуйте! Меня зовут…) На этом мой бодрый греческий заканчивался, а за ним начинался английский, но чуть более лучшего качества. От стольких нововведений, которые в Греции мне приходилось теперь осваивать  прямо с колёс, моё сердце радостно колотится в груди. Люблю перемены! Жизнь, как женщина! Любя их обеих, приходишь в неописуемый восторг!

  

     Но три дня это слишком маленький срок для овладения иностранным языком.  Арис, так звали  хозяина этого…, этой антикварной лавки, в отличие от меня, довольно сносно говорил по-английски, что не мешало нам, как-то склеивая фразы, неплохо понимать друг друга. Кажется,  на этот раз я не ошибся с выбором места и времени? Я  демонстрировал Арису «свои» работы из альбомчика, а сам буквально впивался глазами в резные зеркала с иконами, что были развешены хозяином по стенам почти вплотную.

 

     Любителю старины, мне некуда было деться от вида старинных греческих безделушек, в художественном беспорядке расставленных и разложенных здесь повсюду: на старых бабушкиных сундуках, на тумбочках, на пыльном мраморном полу. Я ему сказал что я – резчик по дереву, и он так обрадовался, словно меня тут ждали  с момента моего рождения! В разговоре со мной Арис продолжал налегать на греческий, ничуть не смущаясь, что его не понимают, а мне пришлось подыгрывать ему, демонстрируя свою неизбывную тягу к самообразованию.

 

      Что было абсолютнейшей правдой! Вскоре выяснилось, что греческое слово «ксилоглиптики»,  оказывается, может означать  практически  всё что угодно, что имеет хоть какое-нибудь отношение к резьбе по дереву. Найти себя в этом качестве? В Афинах?! Было трудно подобрать ощущение, которое овладело мною тогда. И всё равно, плохо верилось, что экзальтированные Афины  в лице её торговца так быстро  сподобятся разговаривать со мной на моём же профессиональном  языке.

 

      Я общался с хозяином «Тьямиса» (так называлась речка с его малой родины,  в северной Греции), а сам ощущал, как какая-то неведомая сила высвобождается из меня, уже сейчас она была готова затопить весь этот магазинчик до потолка. Позади Москва и «Каламаки»!  Я испытал самую настоящую эйфорию! Кому-то доводилось в своей жизни переживать что-либо подобное? Может, это были песни Валерия Ободзинского, звучавшие почти из каждого советского окна? ...«Эти глаза напротив»... А, может, это был Пьеро французской эстрады, Сальваторе Адамо?  У каждого свои ассоциации в голове, но если вы человек нормальный и в вас текут ещё живительные соки, то вы, наверняка, меня поймёте!   …In the wake of making friends….словом, пока знакомились, поймали кураж. А стоит только человеку поймать кураж! Знаете, когда я понял, что лёд тронулся? Когда Арис полез под стол, и вскоре вылез оттуда с небольшой дубовой доской  размером примерно двести на триста!

 

      (Невесть какая работа, но…«любой приз, включая приз Зрительских Симпатий!»)          Сделка свершилась тут же, поскольку  в равной степени была нужна нам обоим.  Сегодня впервые мне будет не стыдно вернуться в напыщенные «Каламаки», а  проблема закупки мною инструмента для резьбы по дереву не такой уж несвоевременной. Апроксимовы часто любят противопоставлять себя другим, мол, только они такие предприимчивые, и только они такие правильные.    По любому,  знакомство с Арисом из «Плаки» для меня было шансом, и шансом не плохим. В  «Каламаки» из «Плаки» я мчался  окрылённый, хотя и на своих двоих как прежде.

 

     То и дело заглядывая в целлофановый пакет, где лежала доска, я словно хотел удостовериться в том, что это всё не сон, что я не обманываю себя. В общем, как я добрался до «Каламак»,  я не помню. Та самая неведомая сила несла меня над городом,  мелькали перекрёстки, мне бибикали вслед какие-то автомобили, кажется, солнце и то ослабило свой жар, но когда я добрался до дома, то вместо того, чтобы порадоваться за меня, Апроксимовы лишь презрительно фикнули мне в ответ, пояснив, что греки - это первые трепачи на свете.  Но даже если я как ворон  буду таскать в своё гнездо разные блестяшки,  в виде визитных карточек, обещанных телефонных номеров, то и это мне зачтётся как успех.

 

    Я за эти два дня успел обойти столько магазинов в округе, столько стройплощадок перешурудить, столько забегаловок разных, мастерских, чтобы коготком хотя бы за работу зацепиться, но, похоже, это радовало только меня одного. Но, что важно, что понемногу я начинаю осваивать город, а вместе с ним язык, которого мне сейчас так не хватает. Так из «Алиму» и «Каламак»  я довольно быстро перебрался в соседние  с ними «Палио-Фалиро» и «Нео-Фалиро», потом  в «Ано-Каламаки», потом в «Неа-Смирни» с «Неос-Козмосом», и везде, куда бы я не приходил, все - местные греки, албанцы, румыны и.т.д, на  мой бесхитростный вопрос  «так, где тут у вас работа, чёрт  возьми!», лишь ехидно улыбались мне в ответ, и,  высокомерно дёргая подбородком снизу вверх (у них  у всех такая фишка), противно цокали языком, мол: - «Охи! (греч. – «Нет!»)»  Такая, вот, «пуинэ дуля»!

 

    Но, чем дальше я забирался  в центр из «Каламак», тем приятнее мне было возвращаться обратно. Жена, кстати, тоже не слишком радовалась моим скромным успехам на этом поприще, а я так рассчитывал на её моральную поддержку. Короче, был у меня теперь маленький заказ, жаль, не было пока инструмента. Ещё один день у меня ушёл на поиски германского супермаркета «Практикер», со слов Юрия Цезаря, только что опять вернувшегося  в Афины из своей рабочей командировки на один из греческих островов, этот магазин был самым настоящим стройтехническим раем, жаль, что как рай он тоже находился не близко (вот, ведь, блин,  иезуитская практика - отсылать меня куда подальше!).  

 

      Но я не слишком упирался, ибо, знал, что немцы великие мастера в работе с металлом. Короче, там я купил свои первые резцы. На много штук, конечно, выделенных денег не хватило, но поковыряться над чем-нибудь незамысловатым ими можно было. «Скарпелло» («Резцы» по-гречески) вещь, вообще-то, не дешёвая.  Зато, благодаря этим самым шести стамескам  и было положено начало моей трудовой деятельности за границей.

 

    А уже все последующие два дня,  с единственным перерывом на сон, так сказать, я корпел над дубовой Арисовой доской, стремясь изо всех сил блеснуть на её выглоданных временем плоскостях незаурядным  талантом русского жучка-древоточца, благо  с сюжетами в моей голове  проблем никогда не возникало.  Кто знает, сколько времени эта в буквальном смысле задубевшая доска  провалялась у Ариса под столом? Может быть,  год,  а, может, и всё столетие? 

    

     Но  только от жары и невостребованности своей она и вправду словно «оукаменела»*( * - oak (англ.- Дуб)  вся!  Попытавшись с разбегу врезаться в её дубовый гранит, но тут же получив яростный отпор по рукам, я даже усомнился немного по поводу целесообразности таким путём людям доказывать что-либо. Любые ассоциации, кроме дерева: гранит, железо… Но если Арис сказал «оук, значит, «оук»! Тем более что дуб по-английски так и звучит: «оук» и  текстура у него  была соответствующей тоже. По ходу мне пришлось решать ещё одну немаловажную проблему, это отсутствие удобного верстака для работы.

  

    Как такую штуковину в руках удержать, не порезавшись, и  пластиковый стол не сломав? Опять-таки, наименьшим злом из зол было для меня устроиться  у них где-нибудь в беседке перед домом, опять-таки, кое-как расположившись за их белым пластиковым столом. Во время работы, чтобы не дай Бог, не повредить их хрупкую пластиковую столешницу, каждый раз мне сначала приходилось застилать её куском какой-нибудь ткани, чтобы потом, что есть силы ухватившись за доску левой рукой, правой  пытаться выгравировать на её каменной поверхности, скажем, русалку, которая своими сильными русалочьими руками прижимала к сиськам потопленный корабль со златом.

 

     В солнечной и жаркой Греции продуктивно работать на открытом воздухе  реально лишь с шести и, примерно, до десяти часов утра, а потом солнце начинает лупить нещадно. О, как мне было нелегко угнаться за постоянно ускользавшей тенью во дворе! Юмор и здесь выручал, стебаясь над собой,  я вслух напевал слова из битловской  песни: “One day you’ll look to see I’ve gone, for tomorrow may rain so I’ll follow the sun”. На самом же деле, мне приходилось делать как раз наоборот, то есть, я не шёл за солнцем, а удирал от него, весь обливаясь потом.

 

       Мой маршрут, как у аллигатора, был почти без девиаций: ровно в шесть утра начиная бодро вгрызаться в его неподатливую древесину, до сумерек я успевал сменить до четырёх точек своего рабочего местоположения, поочерёдно перетаскивая в тень то стол, то стул. Вообще, больше десяти минут на открытом солнце работать было невозможно, пот струился из любой образовавшейся складки на коже, а солнце, отражаясь в надраенном металле резцов, словно в зеркале, постоянно слепило мне глаза.

 

      Весь день я драпал от солнца, а за мною, как за Папой Карлой, по мраморному полу во дворе тянулась смешная древесно-стружечная дорожка кофейного цвета. С этого дня родственники стали поглядывать на меня с нескрываемой тревогой на лице: - «У этого ума хватит, ещё возьмёт, и  устроится на работу!» К моему удовлетворению, Юрий Цезарь опять отбыл на работу  в  свою «Котопулу» («котопуло» - по-греч. – курица), как я,  шутя   в рифму называл город, где он работал, будучи не в состоянии с первого раза запомнить его правильного звучания.

 

      Цезарь обижался на мою шутку, считая, что я слишком легкомысленно отношусь к его заслугам на чужбине. Ольга же все ночи отсутствовала,  а утром рухала  в сон до месимери (полдень), требуя от нас полной тишины в её доме, и не дай бог, если кто-то из нас смел нарушить её. Лена с детьми в это время старалась уйти куда-нибудь, но чаще на море, а я оставался один, трезвый,  и по-спортивному злой на работу. Меня вполне устраивал такой расклад, от общения с самозваными гуру меня тошнило.

 

      Мучительно долгое  постижение афинских истин меня также не устраивало, я сам был с усами. Чтобы понять город, требовалось полное погружение в него, а не умозрительный виндсёрфинг из слов за бутылкой пива, или водки.  Ежедневные пять, шесть, а иногда и более часов беспрерывных поисков в раскалённом городе, где всё крутится, вертится, ревёт,  гудит, давит, ругается, улюлюкает, просит есть,  пить, хлещет по глазам роскошью и тут же сбивает с ног обрезанной по живому увечной нищетой..., наконец, сделали своё дело – я нашёл-таки зацепку, а мне говорят: «Фи! Какая ерунда?» Сегодня,  спустя много лет, я бы с удовольствием выкупил  у Ариса ту первую,  «памятную доску», что так и осталась слегка неоконченной по причине своего истинно дубового происхождения.

 

       Помнится, я «посадил» на ней все резцы и исколол-изрезал половину пальцев на руке, но  греки словно сжалились надо мной, признав,  что  работа  моя получилась не такая уж и хреновая! (Дэн инэ асхимо! –  так сказал тогда страший брат Ариса, Сотирис, в качестве оценочной комиссии вызванный им для консультации с параллельной улицы Никодиму, где он как художник, тоже содержал свой частный магазин.  За мою первую работу греки мне заплатили тогда аж…четыре тысячи драхм!

 

      (В то время сумма равная почти среднесуточному заработку паршивого нелегала). «Пусть мой карман теперь потешится!» - ликовал  я. Когда я говорю о человеческом факторе, я имею в виду степень прямого, или косвенного воздействия внешнего мира  на нашу жизнь. На самом деле их значительно больше, этих факторов, что так или иначе, а влияют на наше поведение в рамках общественного образования. Я не знаю, какими глазами  мне довелось бы увидеть, скажем, Баден–Баден, но тогда, будучи в Греции, я смотрел на мир  с благодарностью человека,  только что отпущенного на свободу. Но мало иметь эту свободу, надо ещё уметь правильно распорядиться ею.  Греция отнюдь не встретила нас с распростёртыми объятиями, просто всё совпало.

 

       Я всегда считал, что никогда  не подался бы из страны, живи я в Москве,  или Питере, например. Там всегда хоть какая-то культурная жизнь но присутствовала, и возможностей в таких городах куда больше, чем в маленьких и средних городах. В жизни всегда найдётся место компромиссу, важно не сидеть, а действовать. А ещё говорят, что любой патриот является истинным интернационалистом. Примерно это же с нами и происходило тогда, то есть, преодолевая некоторую неловкость, мы с головой погружались в чужую жизнь.  В своё время Архимед просил дать ему точку опоры, чтобы сдвинуть земной шар. Архимед был, конечно, серьёзный мужик, нам же требовалось гораздо больше усилий, и чтобы не всю жизнь,  и не по капле, разумеется, выдавливать из себя раба паскудных обстоятельств.

 

 

      На что тогда рассчитываем мы, живые? Вспоминая Паст Пёрфект, намеренно не выдвигаю  никаких универсальных альтернатив по спасению душ, в предощущении исторического дефолта конца девяностых, моё субъективное человеческое сознание  рисовало мне собственную. Решение уехать за границу было нашим личным  правом выбора, ведь, зачастую  проблемы и создают необходимые предпосылки  для движения вперёд. Поначалу всё в Афинах нам казалось удивительным: дома, люди, климат,  даже невероятное количество мотоциклов и скутеров делало эту страну какой-то особенной в наших глазах.

 

       Какой понт, скажем, эмигрировать из Крыма в Грецию?  А если с Крайних Северов? Солнце!…За всю жизнь я не видел столько солнца! Впервые его было достаточно, чтобы, успокоившись, наконец, человек стал адекватно оценивать творящееся вокруг него природное таинство.  С течением жизни мы, увы, забываем, что картины пишутся органами чувств. В детстве цвета и запахи были неразделимы и потому мир лепился нашим сознанием  без напряжения, максимально легко и комфортно.  Отчасти, Афины вернули мне детство, а Греция в целом воспринималась нами как рай,  в который мы попали, не оплатив аккредитацию.

 

      И бесполезно копаться в мозгу, и бесполезно  копаться в психологии, пытаясь выяснить, что происходит  с человеком  в эту минуту, это предательство, или геройский поступок. Я часто ставил Ариса на своё место, а смог ли он вот так же, поехать с маленькими детьми за границу? Но, глядя на него, понимал, а на фига ему всё это.  Эмиграция, это вещь с односторонним движением и всё хорошо, пока ты не выехал на встречку. Я считаю, что впереди нет ничего, всё в настоящем. С похожим девизом и окунаемся в греческий апрель.

 

     Но ещё никто не забыт и ничто не забыто, а где-то там,  лаптем вверх по карте, расположилась моя Страна – Россия. Но нас там так много,  и на беду свою мы все такие талантливые, да рисковые, что многим из нас просто не остаётся ничего другого, как взять и попробовать себя на новом поприще незаконной эмиграции.  Жить в ситуации неуправляемого бардака опасно.  Что остаётся, быть как все? Быть как все  богатым, кто ж откажется, а вот, бурлаком на Волге, это увольте, это мы уже проходили однажды! И дело тут вовсе не в охлаждённой осетрине под белым вином, а в возможностях, которые были, но ты их упустил.

 

      Но, чтобы отвлечься немного от тягостных дум о предателях и о предательстве, нам с женой достаточно снарядить нашу детскую коляску, взятую у греков  на прокат за несколько греческих хиляриков, посадить туда Машку, и, взяв под руку нашу старшую дочку Настю, пуститься вдоль по незнакомым улицам, пристальным дозором обходя  всё, что ещё могло уместиться в рамках сравнительного анализа «у нас там, и у них здесь».   Забегая вперёд, скажу, что свежести ощущений нам хватит ровно на год.

 

      А пока, с головой погрузившись в доброжелательный настрой, мы вчетвером гуляем по «Каламакам»,  потом опускаемся вниз к параллии, где на последнюю мелочь покупаем детям мороженое,  а Машку катаем на простеньком аттракционе за сто  драхм. Мы счастливы тем уже, что не участвуем ни  в каких политических разборках, и мы не просим никого нас защищать, как можем, мы защищаемся сами. Но эта русская ложка дегтя! Глядя на  то, как устроена здешняя жизнь, как родители относятся к своим чадам, а молодые к старикам, как чисто всё кругом, как безопасно на улицах и т д, мы с женой часто спрашивали друг друга: «А, что, разве, нельзя было похожую жизнь наладить у себя?»

   

 

    Примерно этот же вопрос я задавал себе в начале восьмидесятых, когда в 1982 году норвежцы арестовали наш траулер БМРТ -245 «Жигулёвск», и после этого целый месяц продержали  у причала в городе Хаммерфест. Там я тоже был шокирован увиденным.  Но по правде сказать, ощущение от греческой  эмиграции у меня было двояким.  С одной стороны, я был безмерно счастлив побывать в необычной для себя роли иностранца, а с другой… Богатая российская история занозой сидела  у меня в груди. Мне было стыдно от того, что НАТО сейчас бомбит Югославию, и что мы опять не можем ничего противопоставить этим хамам, кроме как послать на погибель кучку десантников в Приштину, и что нас шпыряют на каждом углу, и что я сейчас здесь, а не там,  в своей полуразорённой стране.

  

   Должен сказать, что я очень болезненно всё это воспринимал, и где на словах, а где и кулаками старался дать отпор записным недоброжелателям России. Вашингтон управляет миром внаглую и ценности, навязываемые им, по меньшей мере, странны.  В Греции  я мечтал спрятаться от всего, а получилось, что выдвинулся в самый авангард. И всё-таки, здесь много чего такого, над чем Вашингтон не властен. В  Афинах я постоянно  ищу встречи с невидимой птахой, что напевает мне из своих райских кущ: «Глаз-и-щи! Глаз-и-щи! Глаз-и-щи!»  Звериный рёв мегаполиса сильнее,  я знаю, но здесь, на окраинах, она напоминает мне голос моей испуганной души.

 

    Согласно Закона Земного Времени, уравнивающего современников в правах, нам определено высшими силами проживать друг с другом примерно в одном и том же времени, время жёстко привязывает нас к одному месту, и время же не позволяет нам сменить его на другое.  Так что в этом плане,  я  в значительной мере разрушаю устои, что уезжаю из одной страны в другую.

                                                                                                                                                                      

      Эгоизм и жалость к себе владеют этим миром, а в апреле 1998 года наш отъезд в Грецию счастливо совпал с осмысленным восприятием действительности, оттого и эффект от увиденного был столь поразительным, а ощущение того, что поступок был правилен во всех отношениях и смыслах, легко легло на кальку спланированных ожиданий. Первое время в Афинах я словно летал по воздуху, я был пьян от самой атмосферы, как может быть счастлив дурак, лишённый всякой возможности сравнивать. Отчасти этому способствовало  ещё и моё особое духовное состояние, которое однажды снисходит на человека в минуты его непродолжительного триумфа над своими слабостями, так как шёл уже четвёртый год, как я бросил курить.

  

     В Греции мне особенно странно было слышать от других эмигрантов, что, якобы,  жизнь здесь невероятно сложна, и что греки это чрезвычайно жестокая нация. Все были чем-то недовольны: пожилые грузины, присматривавшие на пляже за своими внучками, регулярно пели мне о том, что Грузия в сотню раз лучше Греции, албанцы, что греки – это  чванливые малаки (ругательное греческое слово), которых надо наказывать любыми                                                                                      доступными средствами. Поляки, румыны, сербы, болгары, даже русские, все были чем-то недовольны, но, как мне говорили другие люди, поумнее, что при этом никого из них отсюда силком не выгонишь.

  

     Часто я слышал такие истории, что, намаявшись, многие иностранцы опять подавались отсюда к себе на родину, но проходило непродолжительное время, и их опять можно было видеть  у прежних «станков». Я поступал честнее,  я бухтел, когда мне что-то не нравилось в греках, но старался при этом не строить обиженную физиономию в адрес тех, кто меня сюда не приглашал. Как говорится: «Уж если подул ветер перемен, то строй не щит, а мельницу».

  

     Эффект от резкой смены географических поясов сработал и злобная бытовуха, безжалостно гнобившая нас на родине, здесь как-то тихо  сошла на нет,  к тому же у нас ещё оставались какие-то деньги от проданной в Мурманске квартиры, поэтому и грела ещё надежда, что всё наладится. Работу ищем, как можем. Помимо Ариса,  у меня стали появляться ещё  и подработки сто кипо (в саду)в парке Марины Вулягменис, это далеко за городом. Место чудное, хотя и работаем на жаре. Зато потом, после работы, раздевшись до плавок, плюхаемся в море и дурачимся, как дети. 

 

     Иногда работаем с женой на пару, что сближает нас ещё больше. Но чаще она предпочитает обращаться за советом к сестре, в этом есть свои плюсы и минусы, разумеется, ибо, «бойтесь данайцев, дары приносящие»... Греки народ не простой: и хитры, и коварны, но и облагодетельствовать тоже могут, тут уж как повезёт. Как-то неловко о себе говорить такое, но проходимцев, по-моему, среди приезжих здесь большинство. Все прут сюда за благодатью, в основном, за откровенной халявой, и горб натруживать свой никто не торопится.  Но для меня это скорее  выгода, так как я нелегал, и мне всё годится.

 

      Но в Греции чтобы выжить, пофигистом нужно быть, иначе совесть замучает. Я свою не тираню, держу упитанной, гладкой, да не в цепи. Жизнь – это игра, только со смертельными последствиями. Своих девчонок я люблю, мои девчонки меня тоже любят, каждая в меру своих сил и возможностей. Со мной не скучно.   Я не герой, но чертовски отважный, когда это бывает нужно. Ещё, я упорный и независимый. Талантлив, сочиняю песни под гитару, вырезаю по дереву. Могу послать, если что, но чаще прощаю, чем зуб затачиваю.

 

       Ещё, я романтик и идеалист, как раз для природы. А природа здесь обалденная: сосны пахучие, небо тонкое и хрупкое, как стекло, птицы щебечут наперебой повсюду, сливаясь, их голоса твердеют в небе золочёной паутиной, и, наконец, бирюзовое море! Люди... Люди это те, кого я так люблю и ненавижу.  Люди придумали заборы,  а потом и лазы в них, поэтому я так хочу быть птицей. Став ею, я больше не боюсь упасть с ледяной высоты, ибо, все мои цикличные взлёты и падения отныне являются единым непрерывающимся полётом.

 

     Это поистине фантастическое ощущение, когда мнение окружающих тебе до фонаря! Но, уходя, человек всё равно возвращается к людям. Парадоксальное состояние!  За границей работу чаще теряешь, чем находишь, но там безработица не является оскорблением. Вот именно это парение над суетой  и демпфировало часто последствия не смертельной психологической травмы под названием «безработица». 

 

    В  жизни всё держится на балансе, и почему жена такая, а муж такой, никто не знает. Всемирный Закон Иллюзии по–разному действует на людей. Часто ли вам в жизни встречались женщины мечтательницы? Честно говоря, я и сам бы не желал себе такой жены, вдвоём бы мы быстрей пошли ко дну. С нормальной работой для женщин в Греции не очень. Что там, в основном - работа  «мэса» (присмотр за детьми, стариками, уборка квартир), бары и проституция? Рынок этот отлажен, и он до сих пор устраивает и греческую полицию, и грязных работовсовщиков, и, что самое печальное, наших дорогих и любимых женщин.

    

    Не ирония ли судьбы, жить сразу в нескольких реальностях? Многие из наших соотечественниц, убегая от собственной нищеты, мечтают о такой  работе за границей, пока не поймут, что она представляет из себя на самом деле. В Греции эту нишу «труда» традиционно занимает известный контингент из албанок, румынок, болгарок, молдаванок и, разумеется, братско-сестринских украинок…Россиянок тут, впрочем, тоже хватает. Пжалуй, только в Греции такой большевистский интернационализм и прижился. Конечно, нашим бабам им виднее, как распорядиться таким капиталом, как природная красота, но красота, она как хорошее вино, уж коли открыл бутылку, то пить его надо до конца. Вот только на многих ли хватит, семисот–то грамм?

    

     Выходит, слабей мы дуболомов своих, коль бежим от них на край света? Зло всегда сильней, потому что бьёт первым. Зло инициативно, а добру защищаться приходится, оправдываться каждый раз. Дуболомы умеют паразитировать, представляя дело таким образом, будто  они единственные являются патриотами своей страны.

   

    Теперь понятно, почему белогвардейская элита полками эмигрировала на Запад, там мучилась десятилетиями, претерпевала. А просто всё! Оказывается, существует некий предел, дальше которого человеку скромному не идёт заявлять о своей порядочности, вот он берёт и отворачивает от лобового дискусса.

 

     За границей вся наша жизнь как под увеличительным стеклом, здесь хорошее и плохое сразу усиливается многократно. Но как только ты вдруг начинаешь недовольствоваться чем–то, всё, краски сразу блекнут, а звуки притупляются. Природная среда, вот тот ярлык, что отличает одну нацию от другой.

 

       Уж сколько войн прошло, а страны как были,  так и остались маленькими, средними, и большими. Выходит, никто никого не покорил, и никто никому не покорился?  С работой в Афинах не густо, зато, когда имеешь эту работу, то чувствуешь себя настоящим господином; поработал – отдыхаешь, а, отдыхая, философствуешь, как настоящий грек, позиционируя себя в этом месте на Земле в виде естествоиспытателя, где всё является уместным и своевременным.

    

      Греция, она другая, её понять нужно. Там, к примеру, такие места были в парке, что я вдруг останавливался на месте, как собака, и начинал искать то, чего нет. Но при этом я испытывал такое счастье, что мне хотелось кричать. Я мог улыбаться и посмеиваться про себя, но не дай бог, чтобы кто-то увидел меня со стороны  в эту минуту, тогда бы он просто решил, что у меня поехала крыша.

  

       Радость была не от предательства, а от аскезы, что всё по минимуму, что меня бьют, а я смеюсь, меня вышвыривают, а я улыбаюсь. А ещё мне нравится эта жёлто-янтарная жара в месимери (полдень), когда все греки спят и даже улицы пустеют  в городе на несколько часов, и тогда необычная тишина повисает над ним, и только сосны будто с удвоенной силой начинают источать этот неповторимый аромат тающей смолы под солнцем и жирные цикады, коих здесь тысячи приклеены к стволам,  орут истошно свои серенады.

 

     Это музыка самой жары! А ещё мне нравится пение невидимой  птахи. Это она залетела ко мне однажды во Future In The Past, в русском городе Белёве, где люди знающие сказали мне, что её зовут Горлинка.  Как странно, что я впервые услышал её здесь, а Афинах.

 

- «Глаз-и-и-и-щи!   Глаз-и-и-и-щи!   Глаз-и-и-и-щи!»

Горлинка поёт, выбирая тщательно дистанцию между детством и тем опасным состоянием человеческой осведомлённости, когда ты уже знаешь что такое  величие, и что такое  ничтожество. Но как, не впав в детство, вновь вернуться туда, где когда-то ты был счастлив?

                                                                        

 

 

 

 

 

 

 

                       

Нравится
15:40
55
© Филимон Грач
Загрузка...
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку своих персональных данных.
12:38
Калимера, Андреос!
Лайк я поставил ещё на той неделе, сейчас дочитал.
Хотел поругать за наличие мелких деталей, казалось бы, никому ненужных, потом раздумал — они дополняют общую картину. Да и написано остроумно, чоуштам.
98-й, говоришь…
Тогда я имел работу, трудную, опасную, и девчонки мои видели меня редко, только по выходным, а все равно был счастлив, несмотря на дефицит бюджета, дурь начальства и пр.
Пока читал, просто в мозгу вертелась песня Юры Насыбулина «Вы куда, мужики?»
(Он у меня в друзьях, можешь найти, вещь!)
Эмигрантов не осуждаю. Вон, Кокетка (Алла) уехала, спасая детей от чернобыльского облака, ныне, увы, покойный Володя Гликов «подарил» бизнес бандитам…
Как-нить сам опубликую байку про эмигранта в Австралию.
В общем, пешы исчо!

12:50
+1
Спасибо, брат Серый! Спасибо, что осилил. Я только две пока главы вставил, а их тамА… Только АндрэАс, а не АндреОс! А так всё путём. Как же без критики.
13:24
+1
Я понимаю, что раз побывав в эмиграции, навсегда утрачиваешь «статус» истинного русского. Я также считаю, что в России должны жить искл. патриоты. Поэтому с огр. пиететом и уважением отношусь ко всем, кто хапал тогда горюшко со своей многострадальной страной. Особенно военные. Тут и шляпу снимать не надо — давно отсутствует.
13:43
Андрюх, знаешь, брат, моя мечта — Новая Зеландия. Климат, хоббичьи норы, всё такое…
НО тут, в «сказочной стране» с придурками-депутанами и «чЮдесными» руками водителями, могилы моих прадедов и т.д., тут мои дети…
Кроме того, эта земля впитала мою кровь, когда меня убивали…
14:06
+1
Тем более. Да, понятно всё, чего уж там)))

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил ЛитСалона и Российского законодательства.


Пользовательское соглашение